Задача тогда у нас стояла серьёзная – выход на высоту 725[54] и последующее её занятие. Поддержку обещали дать: подтянули взвод четвёртого отряда под командованием Емели, плюс миномётчики, патрульные. Но «двойку» ещё не перебросили, и сил у нас было немного.

Я тогда был просто бойцом – не особо вникал во все эти движухи, планирование, рекогносцировку. Делали её другие. Нам лишь объяснили задачу: выйти и закрепиться.

Задачу изначально озвучили ещё 15 января. На Т–4 мы встретились с эсэсошниками[55], они только глянули на нас, покачали головами:

– Вы что, какая на хуй высота? Вас всего человек сто. Это же нереально.

Они, как оказалось, за пару дней до запланированного начала наступления прошлись вокруг этой высоты «Леером»[56]. Это специальный беспилотник, который считывает абоненты, сим-карты и всё остальное. И у них на расшифровке показало: противника там – тьма. Сотни. «Куда вы лезете?» – сказали они нам.

Задачу тогда переложили, отложили и в итоге перенесли на 21 января. Перед заходом на 725-ю высоту нас выгрузили. «Девятый» был с нами. Высадились у небольшой горки, рядом сирийские позиции, а дальше – сама цель. Если ехать от Т–4 на Пальмиру, то она слева встает стеной. Глыба камня, откуда полностью простреливается вся дорога на Пальмиру. Тогда духи контролировали её так, что каждая машина могла стать мишенью. Там и техника сожжённая валялась, и позиции птуров – всё говорило о том, что здесь шли бои.

Мы постояли с «Девятым», перекинулись парой слов. Он, как всегда, бодро:

– Давайте, ребята… всех убьём!

И вот она, эта ночь. Задача уникальная, опасная. Надо было поджаться к небольшому отрогу – высота метров 250, потом вниз спуск, и уже по промоинам, по пересечёнке выходить на нужный рубеж.

Приехали мы туда на «Уралах», выгрузились. Дождались темноты. Ночь чёрная, как смола. Где-то около четырёх утра выдвинулись.

Я шёл в «головняке»[57] – вёл группу. Со мной Шаман и Пазик. Замыкали колонну остальные. Нас было около сорока человек, и ещё десяток «Охотников на ИГИЛ» присоединили.

И вот мы потихонечку, почти бесшумно, начали двигаться к той высоте. Поджались к подножию высоты, нашли промоину, ямку – укрылись там. На небе уже серело, тянуло рассветом. Я развернулся к пацанам:

– Слушайте, рюкзаки и лишнее всё скидываем. Нам сейчас вверх хуярить с боем. Как только духи нас заметят, придётся бодаться. Рюкзаки станут обузой. Высоту займём – потом отправим человек пять, притащат оставшееся. А сейчас только вода и боекомплект. Всё.

Идею поддержали сразу. Отвязали спальные мешки, скинули всё ненужное, что тянуло вниз. Каждый понимал – наверху каждая секунда и каждый шаг будут на счету. После этого мы немного перемешались. В итоге впереди пошли я, Шаман и Штурм, а с нами ещё парень-гранатомётчик с тем самым синим рюкзаком, набитым «карандашами». Мы заходили прямо по центру.

Сирийцы держались правее, но честно скажу – я даже не отслеживал, где они. Левее или правее – мне было похуй. Никаких надежд на них я не возлагал. Мы шли своей дорогой. Слева зашла группа комендантского взвода во главе с Кабаном. Остальные ребята распределились по своим секторам.

Мы полезли на хребет почти внаглую, без всякой хитрости, будто нас кто-то сверху держал за шкирку и подталкивал. С нашей стороны гора была пологая, и казалось, что мы идём по обычному склону. Но стоило поднять голову – и видишь, что за спиной она обрывается отвесом, а за этим обрывом – тропы, пещеры, духовские ходы. Чёртова крепость.

Мы вывалились прямо на позиции пулемётчиков. Упор, метров сорок, не больше. И как только они нас заметили – такое началось… Строчит, сволочь, не останавливаясь. У Штурма пробило короб пулемётный, мне попало в магазин. Мы жмёмся к земле, стреляем, откатываемся чуть назад, и снова вперёд. Это не минутная перестрелка – час, полтора нас месили. Лежишь в пыли, закрываешься автоматом, будто щитом, и понимаешь, что любой рикошет – и всё. Ни каски, ни брони, ни толком укрытия – только земля, ствол и злость.

Потихоньку-потихоньку мы всё же подавили пулемёт. Но стоило перевести дух – справа по гребню пошли новые силуэты. Человек десять, не меньше. Идут цепью, поливают нас свинцом. Я оборачиваюсь: нас всего четверо – пара ребят позади, Йорик с Мишей, и я понимаю: всё, это конец.

– Бей! – ору я парню с гранотомётом.

А он только руками разводит: рюкзак у него битком набит выстрелами к РПГ, а пороховых зарядов нет. Тупо железо тащил всю дорогу. Смотрит на меня и матерится:

– Да на хуя я это всё тянул?!

Я только зубами скриплю, и тут, как спасение, грохнул «Шмель»[58]. Кто-то из наших – уже не помню кто – шарахнул из реактивного огнемёта в эту группу. Взрыв, огонь, камни посыпались сверху. Мы выдохнули…

И тут доходит: это были не духи. Это оказались «Охотники на ИГИЛ». В полумраке перепутали. Хорошо хоть не в лоб, а в середину накрыло – обожгло их, но все живы остались. Но момент был такой, идиотский.

Бой тянулся уже несколько часов. Мы держали фланг, втроём откатились чуть назад, перекрывали направление, пока наверх подтягивались другие ребята. Патроны уходили один за другим, автоматы уже были горячие, дымные. В какой-то момент особенно выделился Рыжий – парнишка с огненной шевелюрой, за что и получил позывной. Он бился отчаянно, несколько духов успел уложить, но пуля всё-таки нашла его. Влетела прямо в грудь. Я только увидел, как он дернулся и, будто выбитая кукла, скатился вниз, на узкую тропинку.

Время приближалось к трём или четырём часам дня. БК – на исходе: у кого магазин остался, у кого два. Плотность огня падала. У садыков уже один убитый, несколько раненых. У нас – Рыжий «двухсотый», один пацан контужен. Докладываем наверх, ждём команды. Ответ приходит короткий, как приговор:

– Отходите.

И мы начали откат. То был настоящий тир: духи сверху поливали нас огнём, а мы с этого проклятого склона рвались вниз. Спасала только скорость – бежать сверху вниз, короткими рывками, по одному, перебежками от промоины до промоины. Сотня метров, казалось, пролетала буквально за один прыжок. Земля брызжет из-под ног, пули щёлкают, камни звенят.

Помню один момент. Бегу по промоине, она уходит вправо, и вдруг рядом из-под скалы вываливается садык. Выскочил, дал очередь по склону, и в тот же миг его тело сложилось, будто кто-то выключил рубильник. Я подбежал, он лежит. Крови нет, с виду целый, но пуля попала прямо в рот, прошила и вышла в позвоночник. Мы пытались его вытащить, вкололи обезбол, но он дышал ещё минут десять-пятнадцать – и всё.

Откатились мы вниз, отступали уже другим путем. Все, что сбросили перед штурмом – рюкзаки, спальники, сухие носки, сникерсы, теплушку – всё осталось там, на склоне. Вышли на исходные позиции, где стояли наши миномётчики и расчёт АГС. Там уже подтащили боекомплект, и мы наскоро дозарядились.

Пока мы дрались на фланге, на соседней горке держалась «четвёрка». Им было чуть проще – БК они брали снизу, из низины, прикрытой от огня. У них боекомплект не резали так беспощадно. Мы к ним двинули, вышли на позиции четвёртого отряда. Подзакрепились, обжились, даже начали думать, что чуть отдышались.

И тут с нами произошла беда. Один из наших снайперов поднялся выше. Позывной у него был Терек – парнишка был хороший. Он успел только в рацию прохрипеть: «Пацаны, я «триста»»… Йорик, Миша-Цыган и ещё несколько ребят бросились его вытаскивать. Когда его уже спустили, стало ясно: это не «триста». Это конец. Пуля вошла в бок, прошила оба лёгких и сердце. И он всё же нашёл в себе силы в последний миг подать голос, сказать, что он жив… А через пару минут жизнь ушла.

Мы стояли вокруг него молча, не находя слов. На войне быстро привыкаешь к смерти, но каждый раз, когда падает хороший пацан – будто кто-то вырывает из тебя кусок. И всё равно идёшь дальше. Потому что выбора нет.

Ночь на 22 января стала одним из самых тяжёлых испытаний. Мы сидели на склоне, вчетвером, укрывшись двумя старыми плащ-палатками. Одну постелили на камни и колючки, вторую натянули сверху – и всё равно промерзали до костей. Сначала дождь моросил, потом он перешёл в мелкий снег, а температура на высоте падала всё ниже. Никто из нас не сомкнул глаз: час лежишь, дрожишь всем телом, потом встаёшь на наблюдение, пытаясь согреться хотя быпо кругу.

Когда на горизонте показался первый луч солнца, мы, словно сурикаты, поднялись разом, вытянув лица к теплу. И в тот же миг началась стрельба: духи отработали свой намаз и открыли огонь.

Но к утру мы с «четвёркой» всё же дожали высоту. Выбили противника и закрепились. Я, Шаман, Кабан и Мастер полезли на обратный скат горы и наткнулись на хабара целую кучу. У духов там лежали горы вещей – еда, снаряжение, какие-то мешки. Я первым нырнул вниз, проверил: уж слишком подозрительно это выглядело. Думал – минировано. Кабан сверху кричит:

– Ну что там?

– Не спускайтесь! Тут всё заминировано, – отвечаю.

Осмотрев внимательнее, понял: чисто. Просто навалено добра. И вот там, среди этого хабара, я первым делом наткнулся на несколько банок фасоли. А у нас вода закончилась ещё ночью – у кого-то пробило пулей бутылку, у кого-то просто оставалась пара глотков. Так что сок из этих консервов показался настоящим спасением. Мы вскрыли банки ножами и пили жадно, даже не думая. Солоноватая жижа казалась вкуснее любого вина. Только потом всех проняло – весь склон наполнился оглушающим, почти комическим пердежом. Смеялись и матерились, но пили до капли.

А потом пришло время тяжёлого дела – пацаны пошли вытаскивать тело Рыжего. Когда он упал вниз, мы думали, что его смерть была быстрой. Но оказалось, что духи нашли его и выпустили в грудь по два магазина – может, больше. Добили уже мёртвого. Мы подняли его тело и молча тащили обратно. Каждый шаг отзывался болью внутри: Рыжий был «своим», простым и настоящим, и терять такого было тяжело.