На каменоломню мы пошли двумя отрядами: третий и наша «двойка». Сирийцы шли впереди, прокладывали дорогу. Ночью. Шли осторожно, но херачили быстро, как могли. Я прикинул потом по шагам: по этой тропе мы прошли около восьми километров. Налегке, без тяжёлого груза. Ночью, по минным полям. Темнота, только дыхание рядом слышно и редкие шорохи. Иногда – короткая остановка.

И вот на одной из таких остановок один из садыков – абрек, шёл с нами, – отошёл чуть в сторону, поссать. Всего два шага – хуяк! Взрыв. Миной ему обе ноги оторвало. Остался обрубок. Его пацаны тут же схватили, замотали в спальник, стянули скотчем. Замолчали. Дальше идти он уже не мог. Его, и ещё пятерых-шестерых таких же, что не выдержали, отправили назад. А мы продолжили.

Помню, когда уже шли на задачу, я повернулся к Беру и спрашиваю:

– Слушай, а кто вообще эту задачу планировал? Кто гений, блядь, такой?

Он мне отвечает уклончиво:

– Да какой-то генерал. Военный. Фамилию не помню.

Я не выдержал:

– Ты мне хоть скажи его имя. Если я живым выйду из этой мясорубки, я его найду. Найду и ебало ему разобью. Потому что это не план, а хуйню какую-то придумали. Пусть хоть знать будем, за кого погибаем. Кто этот «великий стратег», мать его.

И шли дальше. Каждый думал о своём, но слова эти повисли в воздухе.

С рассветом зашли. Первый взвод пошёл на прорыв. Третья рота («трёшка») пролетела первой. Они прошли первый хребет – духи ещё спали. Наши прошли сквозь них, как нож сквозь ткань, и прорвались дальше, в сторону Пальмиры: завод, автостанция – туда, вглубь. Первый хребет… С него уже сама Пальмира видна. Там они и закрепились, и начался бой. Пока духи просыпались, их всех положили.

Мы тоже поднялись на этот хребет, заняли позиции. духи начали просыпаться, поднимать головы. Всё смешалось: выстрелы, грохот, дым. Первый взвод ворвался в окопы.

Мы, по сути, сами себя в котёл загнали. Отрядом зашли в эту западню, втянулись глубоко. Моё отделение заняло оборону наверху, на каменоломне. Внизу зиял обрыв, карьер, а мы сидели на самой кромке. Впереди – склон, справа высота 939, за которую потом ещё придётся драться до последнего. Внизу кривой лес, камни, старые воронки от снарядов. Вот там мы и расселись, готовые встретить любой налёт.

На нас налегло немало, но мы держались. Впереди «троечка» ебашилась – и мы их прикрывали. С правого фланга давили духов, которые пытались зайти во фланг «тройки». Получалось так: по фронту они били, а мы отсекали сбоку. Вперёд стрелять не могли, чтобы своих не зацепить, поэтому вся наша работа была – прикрыть ребят от обхода.

К обеду началась привычная беда: боекомплект подходил к концу. Духи тем временем начали подтягивать резервы к Пальмире. В эфире я слышал, как Кэп – тогда он был замкомандира отряда – работал с артой и авиацией. Передавал координаты прямо с высоты. И потом началось настоящее месиво. Колонны духов просто крошили. Авиация вжарила, артиллерия разнесла. По радио слышно, как они горят, как их рвёт.

Первый залп, правда, был по нам. Армейцы дали 152-й[47] и накрыли наш сектор. Мы едва не легли все разом. Повезло, что никто не погиб – только пыль, осколки да мат на всю высоту. Потом выяснили: армейцы ошиблись в подсчётах. Но дальше уже всё пошло по плану.

Авиация встала над головой, и пошёл такой гул, что земля дрожала. Часам к двум-трём дня начали к нам прорываться свои – техника пошла, чтобы эвакуировать. Потому что стало ясно: мы в жопе, нас уже начинали отрезать.

Первым рванул БТР. На нём был Рама – здоровенный мужик, позывной у него такой. Полетел прямо к нам – и въебался. Его накрыли птуром. Я успел заметить, откуда хуячили. Спалил позицию расчёта, дал координаты нашим миномётам, 120-м. Те накрыли точно, точку птуристов разнесли в щепки. Но духи быстро перестроились. Огонь перенесли во фланг, начали оттуда прижимать.

Помню ещё один момент. Садыки тогда приехали – куча их, на броне. То ли две БМП пролетели, то ли БМП с танком, вместе с пехотой. Это было сразу после того, как Рама подорвался. Немного путается хронология, время уже прошло, но картину я помню чётко. Они залезли вниз, под гору, загнали технику в карьер – и сидят там, прижавшись, как крысы.

Кэп мне орёт в рацию:

– Шах, пиздуй к садыкам! Выводи их на фланг! Пусть держат направление, нам фланг закрыть надо!

Я бегу туда. Вижу этих садыков: кучка сидит, головы прячут. Смотрю, кто у них главный – у кого на погонах звёзды побольше. Нашёл одного. Подхожу, разворачиваю его мордой туда, показываю рукой:

– Fire! Fire! Туда, огонь вести!

Он глазами хлопает, рукой машет: «Да-да». Разворачиваюсь – а они как сидели, так и сидят. Ни один не двигается.

Я снова в рацию Кэпу:

– Кэп, они не идут ни хера.

Он отвечает жёстко:

– Ебашь их до полусмерти, но чтоб вышли! Нам пизда будет, если фланг не закроем!

Я достаю «стечкин». Беру его за ствол, как молоток. Подхватываю этого «звёздного» за грудки и со всей силы прикладываю «стечкиным» ему по башке. Только после этого дошло. Вскочили, поднялись. И наконец, пошли вперёд на фланг, куда их и надо было выставить.

Поднялся опять наверх, к себе, на кромку карьера. Следом на «Дозоре»[48] прорвался Сорока. И проводил эвакуацию раненых – он несколько раз заежал, мотался между позициями. Вытаскивал. Потом пошёл наш «Урал». Вёл его Керя. Машина была за нашим отделением закреплена – 113-й «Урал», помню, как сейчас. Керя, Монсон и Дрон – втроём. Летели прямо по полю, напрямую.

Я по рации их вёл, объяснял, как идти по нашей тропе, чтобы чисто. И вдруг – взрыв, мощный, примерно в трёх километрах от нас. Поднялся, смотрю – столб жёлтого дыма. «Урал» подорвался. Вообще, жёлтый дым от взрывчатки – это характерный почерк духов: его дает селитра. Духи порой закапывали по 4–5 килограммов заряда – чаще всего любую железную ёмкость забивали под самую крышку и зарывали.

Все в «Урале» остались живы, Керя только получил компрессионный удар по позвоночнику. Но сам «Урал» остался на поле. Потом, уже в 2017-м, когда Пальмиру мы окончательно отбили, «Урал» всё ещё стоял там. Год простоял, ржавел на том же поле, как памятник. Только когда пошли за Пальмиру второй раз, тогда машину и вытащили. Он так в поле и стоял – никто не ходил, не забирал, не разминировал местность. Мин там было натыкано – мама не горюй!

Обидно было смотреть. А у меня в том «Урале» остался кнопочный телефон. И мешок арахиса – пятикилограммовый, только купленный. Пацаны ездили в город, я попросил привезти. Мечтал разложить его по карманам, грызть в дороге. И вот всё это ушло к чертям.

Я Дрону говорю:

– Весь арахис мой проебали.

А он на меня:

– Какой на хуй арахис? Ты видел, что с машиной случилось?!

И правда, когда «Урал» напоролся на мину – он на задние колеса встал, как лошадь на дыбы, и потом со всего веса грохнулся вперёд. Бронированная махина, а его так выгнуло. И ведь не один он. Потом ещё один пикап подорвался. И так, шаг за шагом, методом подрывов, колонна всё-таки смогла пробиться к нам.

Потихоньку к нам в карьер зашла колонна. Карьер был вырыт прямо в скале, углубление, словно чаша из камня. В него заходила техника – одна за другой. Первой пошла «тройка». Мы прикрывали её огнём, пока они выходили. Машина выкатилась, бойцы забрались внутрь и ушли. Мы же оставались крайними. Кэп в рацию просигналил, чтобы и мы тоже спускались вместе с «тройкой». Я ему отвечаю:

– Подождём, пока «тройка» выйдет полностью. Если мы сейчас спустимся раньше, их взвод отрежут, и всё – потеряем людей.

И только когда «тройка» вышла вся, мы пошли следом. Они уехали, а мы прыгнули в следующую машину. «Урал» – битком. Едва втиснулись. Колонна рванула. Уже начинало темнеть. Мы летим и со всех стволов хуячим в стороны. Влево, вправо, назад – непрерывный огонь. Команда была одна: «Огонь!» И все палили, не жалея. Вся колонна, пять-шесть «Уралов», «Дозоры», всё вместе – походило на стреляющий автопоезд. Грохот, очередь за очередью, трассеры режут темноту. Вся дорога дрожала от этого гула. Вот так и уходили. Война во всей своей первобытной сути.