Проклятье.

Поначалу Телобан повторял это про себя, но после того как в очередной раз содрал кожу с рук, стал произносить и вслух: проклятье, проклятье, проклятье! Однако слова мало помогают, когда дело касается раствора и камня.

Проход был слишком узким.

Да и не «проход» вовсе, а обычная трещина в стене, куда могла пролезть лишь голова, да и та с трудом.

К старым ранам на коже добавились новые, весьма болезненные. И хотя Телобан привык выносить куда более сильную боль, они доставляли ему массу неудобств, в первую очередь потому, что протиснуться в узкую щель с кровоточащими царапинами на груди, спине, ягодицах и ногах было почти невозможно. Шершавый камень цеплялся за одежду и за порезы на коже, раздирая плоть почти так же легко, как и ткань. Сейчас Телобан напоминал насекомое, стремящееся вырваться из цепких челюстей плотоядного растения.

Еще немного, еще совсем немного.

Раствор был старым, но от этого не стал более податливым.

Наверняка это часть древнего акведука, похороненная под толщей земли, щебня и остатков более новых построек. Интересно, из-за каких катаклизмов образовалась эта щель? Камень не так просто расколоть, а судя по всему, акведук строился из самого настоящего валуна, да еще и немаленьких размеров. Впрочем, причины происхождения лаза мало интересовали Телобана. Гораздо более важным было то, что находилось за стеной.

Выдохнув, Телобан принялся протискиваться сквозь узкую щель. Он почти чувствовал, как под кожей трещат ребра, как смещаются хрящи и кости.

Дети всегда остаются детьми, даже если из них готовят убийц. В Замке они иногда играли в прятки. Однажды один мальчик, чьего имени Телобан уже не помнил, попросту исчез. Его нашли спустя неделю. Тело плавало в резервуаре с водой, куда мальчик залез, пытаясь спрятаться. Телобан помнил, как его вырвало, едва он сообразил, что неделю вместе с прочими пил эту воду. И хотя раздутое тело казалось вдвое большим, Телобан не мог отделаться от мысли, что обитатели Замка буквально поедали умершего, каждым глотком из чашки или ложкой супа поглощая небольшую частичку растворенной плоти…

А что, если и он застрянет тут? Погибнет от голода и жажды, когда закончится растущий на стенах грибок, до которого еще можно дотянуться? Или еще раньше сдавленные грудной клеткой легкие перестанут качать кислород, и он задохнется?

Телобан подумал о питомце, о ячерице-гекконе – единственном живом существе, к которому испытывал нечто вроде привязанности. Если убийца погибнет сейчас, его останки никогда не найдут. Или же найдут тогда, когда плоть и кости окончательно срастутся с камнем. Телобан видел такие тела. Одни превращались в мумии, напоминающие сухие оболочки давно погибших насекомых, другие, наоборот, распухали и сочились маслянистой жижей, словно комки слишком жидкой глины в руках гончара.

Вера во Всевоплощенного учила тому, что все рано или поздно погибает, а погибнув, отправляется к своему создателю. Телобан иногда размышлял об этом. Если учесть, что все вокруг создано природой, то в нее же и возвращается. Дерево гниет, металл ржавеет, плоть разрушается…

Ему удалось просунуть в щель руку, ногу и часть корпуса. Кровь из ран, оставленных острыми краями камня, стекала по коже, пропитывая и без того мокрую одежду. Однако ни одна рана не выглядела серьезной. Еще немного…

Проклятье, проклятье, проклятье.

В Замке их учили и не такому. Физические качества ценились прежде всего, ведь в будущем детям предстояло воровать, шпионить, пытать, похищать и убивать людей. И конечно, все они слышали истории, в которых их легендарные предшественники выслеживали жертвы месяцами или неделями таились в засаде. Например, один из убийц провел в яме с нечистотами несколько дней без воды и пищи, дыша лишь через длинную трубку.

Внутренние органы Телобана были уже почти раздавлены стенами. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И все же продвигаться получалось. Понемногу он протискивался в узкую трещину, желая лишь одного: чтобы стена оказалась не слишком толстой.

Внезапно двигаться стало легче. Или ему казалось? Иногда перед лицом неизбежного мозг может сыграть злую шутку. Где-то Телобан слышал, что за минуту до смерти обреченные чувствуют эйфорию. Словно само тело сопротивляется реальности и, будучи не в силах преодолеть ее, подсовывает обманчивое спокойствие.

Наконец ему удалось втиснуть в щель все тело. Он не мог знать, что именно обнаружит с той стороны, но, как не раз уже бывало, позволил случаю вести себя.

Одна его рука оказалась с обратной стороны стены. Стена действительно была очень толстой. Гораздо толще других стен, попадавшихся ему в подземельях. Теперь Телобан получил дополнительную возможность продвигаться: ухватившись рукой за край стены с противоположного конца, он принялся подтягивать тело.

И он пролез. А затем свалился без сил.

Вокруг по-прежнему было темно, но он все же разглядел очертания темной галереи впереди. Место, где оказался Телобан, было мало похоже на канализацию или катакомбы: слишком сухое, слишком чистое. Скорее, оно напоминало старый подвал для хранения вина. В пустые темные альковы воображение помещало бочки и полки для бутылок.

Затем взгляд убийцы неожиданно остановился на чьих-то ногах, обутых в расшитые бисером туфли с изящными загнутыми носками. Человек стоял рядом, но мгновение назад его там не было. Фигура не выступила из темноты, а материализовалась буквально на глазах.

– Вставай! – Голос тоже показался Телобану знакомым.– Сейчас же!

Властный тон, которым это было произнесено, не оставлял сомнений: перед ним тот, кто привык повелевать. А через несколько мгновений Телобан осознал, что это один из убитых им архонтов. Но какой? Тот, чье тело он сбросил в колодец? Или тот, которого оставил на вершине башни? Ему пришла в голову абсурдная мысль: он не чувствует запаха разложения.

– Я… покончил… с тобой.

– Прекрасно! Ты заметил, что в Замке мы никогда не использовали это слово – «убить». «Ликвидировать», «покончить», «добраться»,– да. Но не «убить». Убил ли ты меня? Попытался, с этим никто не спорит. Мы ведь могли и выжить – все трое. И наверняка выжили.

Телобан заподозрил, что его сознание помутилось из-за вредных газов, наполняющих катакомбы. Убедиться в реальности или, наоборот, нереальности человека перед ним очень легко: достаточно протянуть руку и коснуться этих разукрашенных бисером туфель.

– Теперь ты сомневаешься, да? Никаких сомнений. Это первое, чему учат в Замке. Никакой жалости. Это второе.

Из тумана перед ним материализовалась рука. Ее пальцы оканчивались острыми ногтями. Один из пальцев потянулся к лицу Телобана. Вблизи он напоминал длинное и острое лезвие, ланцет, способный с легкостью ранить плоть, рассекать мышцы, оставляя глубокие незаживающие раны.

Телобан отшатнулся, но бежать было некуда: позади него находилась стена.

Призрак наклонился к нему из тумана, и наконец стало видно его лицо – грубое, висящее лоскутами, словно маска не по размеру. Лицо, покрытое глубокими морщинами.

Теперь Телобан мог рассмотреть остальные детали – золотую и серебряную вышивку на ткани, вплетенные в кожаные ремни драгоценные камни, сверкающие, ярко начищенные пуговицы. Никаких особых символов, гербов или знаков отличия, только алая бархатная ткань и обилие украшений. Да, это был один из архонтов. Никто из них не питал страсти к аскезе, а напротив, будто специально стремился к неумеренности, невоздержанности во всем. Это было так же верно, как и то, что послушников кормили впроголодь, содержали в холодных кельях и регулярно подвергали испытаниям. Даже на судилище, которое архонты для него организовали, они больше походили на компанию разукрашенных и разодетых блудниц, чем на людей, стоящих во главе школы шпионов и убийц.

Коготь замер у Телобанова лица.

– Теперь видно,– сказал архонт.– Ни боли, ни страха, ни сожалений. Нет сожалений. Я прав?

В конце концов, в этом не было ничего необычного. В глубине души он всегда знал, что убитые постараются добраться до него. Архонты, несмотря на свой безобидный вид, не могли быть обычными людьми… И обычными мертвецами.

– Да,– ответил Телобан.– Никаких сожалений.

Палец с когтем растаял, а вслед за ним исчез и сам архонт – сначала растворились в тумане его лицо, плечи и туловище, последними пропали туфли с загнутыми носами. Еще некоторое время Телобану казалось, что в воздухе витает знакомый запах.

Он вновь был в темном подвале. Один.

– Никаких сожалений,– повторил он.– Никаких, слышишь? Вы все – слышите?!

Но ему ответило лишь эхо, пришедшее откуда-то из темноты впереди.