Кофе был таким горячим, что его вкус почти не чувствовался; лишь после долгого глотка постепенно приходило жжение. Жидкий огонь омыл язык и медленно влился в желудок. Ощущение было таким, словно внутри свернулась кольцами ядовитая змея.

Анабас прикрыл глаза от удовольствия. Момент стоил того, чтобы запечатлеть его в памяти. Хотя… если подумать, сколько таких воспоминаний там уже хранилось? Наверняка не один десяток, начиная с того момента, когда он впервые переступил порог кофейни. Теперь Анабас делал это раз в неделю. Здесь вместе с тугим кошельком он получал чашку сдобренного перцем кофе – лучшего в городе.

Шестьдесят шесть, шестьдесят семь…

Анабас слушал, как монеты с металлическим звоном опускаются на прилавок. Всего семьдесят серебряных драхм – необходимая плата за «защиту». По крайней мере, хозяин может быть спокоен, его кофейню не сожгут неизвестные.

Шестьдесят восемь, шестьдесят девять…

Анабас втянул в себя очередной крохотный глоток.

Бум!

Счет, а вместе с ним и мысли Анабаса прервал внезапный удар о столешницу. Будь у него выдержки поменьше, а кофе в чашке – побольше, и наверняка изрядная часть напитка оказалась бы стекающей по его кожаному нагруднику. Похоже, тот, кто этот хлопок издал, так и задумал.

Анабасу не было нужды открывать глаза, чтобы понять, чьих это рук дело. Чертов «красотуля» и «белокурая девчонка», как порой называли его за спиной другие стражи. Господин Сур.

Впрочем, оба работали вместе уже больше года, и Анабас с уверенностью мог сказать, что, несмотря на хрупкую внешность, изящные черты лица и взбалмошный характер, его напарник отнюдь не неженка.

Эти двое являли собой полную противоположность друг другу: коренастый и широкоплечий Анабас и тощий как жердь Сур; один большую часть времени молчит, погруженный в раздумья, другой никак не может наговориться; первый одевается просто – в обычную солдатскую униформу, включающую кожаный нагрудник и наручи, другой предпочитает шелк, парчу и золотые пряжки, пуговицы и люверсы [4].

Анабас открыл глаза, кивком поприветствовал Сура, затем сделал последний глоток и задумчиво покатал кофе на языке.

– Эй, торгаш,– сказал Сур,– налей-ка мне пива!

За этим последовал новый удар по столешнице. Стопки монет, которые каким-то чудом не обрушились при первом хлопке, пошатнулись, а затем рассыпались по прилавку серебряным водопадом.

– А,– махнул рукой Сур,– я и забыл, что здесь не наливают. Тем легче будет стереть эту дыру с лица земли. Несмотря на то что моему партнеру нравится твое пойло.

При слове «партнер» Анабас поморщился. Он не мог сказать, что его раздражало больше: то, что своим появлением напарник нарушил один из редких моментов, когда ему удавалось побыть наедине со своими мыслями, или то, как он назвал любимый напиток Анабаса. Пойло. То есть питье для скота. Можно подумать, что раз он употребляет подобные помои, то и сам недалеко ушел от животного.

– Сколько здесь монет? – не унимался Сур.– Что-то маловато. Когда я вошел, ты остановился на м… м… Пятидесяти?

– Господин… – Голос лавочника звучал так, словно на шею ему накинули удавку, которую тут же и затянули.

– Что?! Хочешь сказать, что я вру?!

– Господин, я вовсе не утверждаю…

Одним движением Анабас сгреб монеты со стола.

– Здесь все. Увидимся на следующей неделе, старик.

И, подхватив со спинки стула кожаную перевязь с пистолем, он направился к выходу.

– Посмотреть на тебя, так и не скажешь, что перед тобой человек, недавно положивший в карман сумму недельного заработка. Кстати, там и моя половина, помнишь?

Сур терпеливо дожидался, пока напарник отсчитает причитающуюся ему часть денег.

– Мог бы и подыграть, знаешь? Несколько лишних монет не помешают.

В ответ Анабас лишь пожал плечами. Он смотрел на воду канала, напоминающую цветом свежесваренный кофе, ощущая, как заворочался змей в желудке.

День только начинался. Солнце вставало над крышами домов, превращая город в поле боя, где свет противостоит тени, а солнечное тепло понемногу вытесняет ночную прохладу.

Что произошло в городе, пока все спали?

Крепко ухватившись за поручни, Анабас втянул полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

Напарник хлопнул его по необъятной спине:

– Еще один великолепный день в славной городской страже, так?

Что не удивительно, настроения это Анабасу не улучшило.

Они свернули в сторону храмового квартала.

Монеты приятно оттягивали карман, Сур насвистывал веселый мотивчик, но настроение у Анабаса так и не исправилось. Словно плюнули в утренний кофе, размышлял он.

И дело вовсе не в том, что кофе был дрянным. Нет. Напротив, он был великолепным. И именно это беспокоило Анабаса. Почему – он и сам не мог сказать.

По пути им встретились несколько служителей Всевоплощенного. Монахи прошли мимо, даже не взглянув в их сторону.

Интересно, какой жизнью они живут? Одеваются во все черное, отходят ко сну с закатом солнца, а просыпаются на рассвете, питаются выращенными на собственном огороде овощами. Внезапно тучный стражник вспомнил, как мать хотела отдать его в обучение монахам, а он не стал слушать, бросил все и ушел в городскую стражу.

Сур закончил насвистывать и сказал:

– Кажется, все искусство – это попытка человека сказать Богу, что он Его достоин.

Анабас не был удивлен. Он уже привык, что время от времени у напарника случаются «озарения».

– О чем ты? – спросил он, все еще недоумевая, почему напарнику вдруг захотелось поговорить о Боге. Господин Сур, рассуждающий о религии… Мало что в мире настолько не сочеталось, как напарник Анабаса и теологический диспут.

– Все это… – Сур сделал жест рукой.– Все это дело рук человека. Посмотри на храмы – некоторые из них величиной с гору. Так человек пытается стать чем-то большим, чем просто дикарем, копошащимся в земле.

– Разве? Тогда это тщеславие.

– Обычно – да. Но не в этом случае.

– Тогда что же это?

– Бог создал гору из грязи и камней, так? А человек использует камни и грязь для строительства чего-то несравнимо более значительного.

– То есть улучшает божественное творение?

– Именно.

– Значит, это гордыня. Человек пытается превзойти Бога.

– Превзойти, усовершенствовать, улучшить,– какая разница?

– То есть мир, созданный Богом,– что? – несовершенен?

– Выходит, так.

– И человек, как ты утверждаешь, улучшает божье творение, пытаясь стать достойным Бога…

– Именно.

– Ты сумасшедший, раз веришь в такое.

– Почему же?

– Да потому что любой мастер, увидев, как ученик пытается превзойти его, тут же пришибет наглеца. Не веришь? Спроси у них!

В этот момент они покинули тень собора и оказались в самом начале ремесленной улицы. Здесь Сур купил у торговца сладостями пирожное и принялся молча жевать, раздосадованный тем, что его теологические выкладки не нашли в сердце напарника должного отклика.

Улица Ремесленников походила на русло давно высохшей реки, некогда глубокой и полноводной, о чем теперь напоминали лишь высокие «берега». Берега эти были домами, нависавшими по обе стороны. Некоторые даже слишком низко и как будто действительно под наклоном, словно перешептывающиеся сплетники. Если бы двое стражей оглянулись и посмотрели вверх, им открылся бы впечатляющий вид на храм за их спинами. Впереди виднелись не менее роскошные здания: городские дворцы и мавзолеи в окружении садов и искусственных прудов.

Сур доел пирожное и шумно облизал пальцы. Анабас поморщился.

– Куда мы все-таки направляемся? – спросил первый, покончив с остатками сладкого.

– Здесь недалеко. Подмастерье литейщика. Утверждает, будто что-то видел.

– А он действительно видел?

– Не знаю. Может быть. Какая разница?

Анабас злился потому, что их нынешнее задание обернулось настоящей головной болью. И дело вовсе не в том, что все происходящее было странным и жутким. Скорее, в том, что впервые за множество лет, проведенных в страже, он столкнулся с чем-то таким, что заставляло его волноваться.

Хотя Анабас с Суром принадлежали к городской страже, даже получая за это соответствующее жалованье, оба подчинялись непосредственно главе тайной службы. И если работа обычного стража сводилась к поддержанию порядка на улицах, то круг обязанностей напарников был куда шире. Оба справлялись с делом и, в общем-то, прослыли надежными малыми.

Ага, подумал Анабас, надежными настолько, что, когда в городе стали происходить убийства, Дагал решил поручить поиски убийцы именно им. Там, где оказалась бессильна городская стража, должны были справиться двое шпионов из тайной службы. Таково было распоряжение самого принципала, который не интересовался расследованием убийств до того, пока на задворках борделя не нашли сына некоего герцога. Как и шесть остальных жертв, тот был выпотрошен от пупа до кадыка, вдобавок убийца срезал с его шеи и ребер внушительные куски кожи.

Время от времени Анабас прокручивал в голове все, что ему было известно, изредка добавляя новые подробности и отметая то, что казалось ему глупым, неправдоподобным или чересчур гротескным.

Хотя что в Завораше могло быть слишком гротескным?

Вот что было известно: кто-то убивает людей. В основном по ночам, но одно или два убийства произошли днем или ранним утром. Всего таких убийств было семь. Как обычно, слухи обрастали подробностями, но все оказались полностью выдуманными – от орудия убийства (утверждали, будто бы убийца орудует то ли длинным мечом, то ли вообще зекамской шпагой) до способа убийства и личности самого убийцы.

Поговаривали, что это моряк, который каждый раз сходит в другом порту. Или шиван. К шиванам относились настороженно. Многие из них, даже прожив в Завораше всю жизнь, оставались чужаками. Глупо, конечно. Мало кто это понимал, но истории об убийцах-шиванах (похищающих детей, разрушающих кладбища либо отравляющих колодцы и поилки для скота,– варианты существовали самые разные) были куда вреднее обычных страшилок, циркулирующих по городским трущобам.

В дома простых шиван врывались, хозяев выгоняли на улицу, добро отбирали, а то, что не получалось унести с собой, безжалостно уничтожали. Лавку, принадлежавшую шивану, могли разорить и даже сжечь, а хозяина жестоко избить.

Закон должен был одинаково защищать всех граждан Завораша, в том числе и шиван, однако на практике этого не происходило. На шиван смотрели как на чужаков. Как догадывался Анабас, не последнюю роль в пользу такой неприязни сыграла их религия. Это была экзотическая и пугающая смесь веры во всезнающего и всесильного пророка, в предначертание и в конец света. Якобы тысячу лет назад некий человек предсказал, что их материк – а затем и весь мир – поглотит пламя. В огне Всесожжения большинство людей получат возможность очиститься от пороков и, освободившись от физической оболочки, обретут свободу в бестелесном виде. В этой религии не было места Богу. Всевоплощенного шиваны не признавали, а ритуалы любой церкви отвергали.

Слухи множились. Однако, как это обычно бывает, находились и те, кто действительно что-то знал. Обитатели улиц: мелкие воришки, сводники, менялы, завсегдатаи питейных заведений, а также случайные прохожие и те, кому довелось первыми обнаружить тела. Одни утверждали, будто видели человека в темном плаще, другие дополняли этот образ совсем уж неправдоподобными деталями вроде горящих в темноте глаз или серебряной маски, в которой по идее должно было отражаться лицо жертвы в последние минуты жизни.

Сложно было представить, как кто-то мог разгуливать в таком виде по городу, но этого и не требовалось. Образ быстро оброс новыми подробностями вроде необычайно высокого роста убийцы или черного котелка, как у гробовщиков. Все это неизбежно рождало ассоциации с кураторами, и вот уже снова заговорили о том, что убийца иностранец. На этот раз – практик или куратор из Ахерона.

Конечно, жители Завораша знали о странных ритуалах, проводимых кураторами в соседнем государстве, и о том, для чего именно практики собирают кровь мертвых.

Возможно, именно поэтому неизвестный совершил все свои злодеяния? Чтобы забрать кровь несчастных? Однако кровь осталась на месте – причем большая ее часть вылилась на камни или впиталась в почву там, где произошли убийства. Для любого из кураторов такая трата была немыслимой. Но что об этом мог знать простой горожанин?

Анабас как раз подумал, что никогда не встречал настоящего практика, не говоря уже о кураторах, когда впереди показалась процессия из десятка женщин. В руках у всех без исключения было по небольшому свертку. Только спустя некоторое время Анабас понял, что каждый сверток – это ребенок, завернутый в ткань. Он сказал об этом Суру.

Тот отмахнулся:

– Обряд посвящения Всевоплощенному. Все равно что воровать у спящего.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что ни у того, ни у другого нет выбора. Посвящать душу ребенка Богу в младенчестве – это все равно что обчистить карманы дрыхнущего пьянчуги. Как будто кто-то пришел и забрал то, что ему не принадлежит.

Женщины поднялись по ступеням храма. У дверей их встретили те монахи, которых недавно видели Анабас с Суром. Поочередно каждый из них принял у матери ее дитя. Несколько малышей принялись тут же кричать и извиваться в своих тесных коконах, и Анабас подумал, что их пеленают так крепко вовсе не случайно.

Напарники двинулись дальше, на этот раз по улице Литейщиков. Здания здесь были не такими высокими, зато между ними, словно поток невидимой реки, плыл жар. Пахло разгоряченным металлом и потом: мастерские здесь работали днем и ночью. Колокола на звоннице храма позади них тоже были изготовлены в здешних цехах, как и пуговицы на тех мундирах, что носили Анабас с Суром.

Как известно, мотивом для убийства могут служить три вещи: ненависть, ревность и жажда наживы. Третье отметалось сразу, поскольку последнего несчастного не ограбили, хотя у убийцы было достаточно времени, чтобы орудовать ножом после смерти жертвы.

В других случаях наверняка потрудились уличные бродяги, которые не брезговали даже обувью мертвецов. Существовали прачки, занимавшиеся стиркой одежды, снятой с трупов. После того как они делали свою работу, портнихи латали дыры, пришивали пуговицы, подгоняли вещи под размеры нового владельца.

На ревность тоже было мало похоже. Убийства выглядели спланированными и, очевидно, совершались с холодным рассудком. А наличие разнообразных инструментов говорило, что злодей отправлялся на преступление хорошо подготовленным. Например, в одном из случаев он использовал длинный нож – только так можно объяснить, почему у одной из жертв кончик лезвия вышел с обратной стороны,– и в то же время применил что-то вроде короткого скальпеля или небольшого лезвия, чтобы аккуратно изъять глазные яблоки.

В первую неделю они с напарником сбились с ног, обходя одного лекаря за другим. В число первых подозреваемых попали те, кто имел дело непосредственно с кровью и человеческим телом. Самопровозглашенные хирурги, занимавшиеся по большей части удалением фурункулов, зубодеры, костоправы. Заглядывали в том числе и в брадобрейни, ведь там тоже имеют дело с бритвами.

После того как с врачевателями и парикмахерами было покончено, настал черед мясницких лавок и кожевенных мастерских. По мнению Сура, мясники неплохо разбирались в анатомии, а у всех жертв были изъяты какие-то части тела. То же самое касалось и кожевенников: чтобы снять с животного шкуру и выделать ее, необходимо иметь самые обширные знания.

Затем настал черед оружейников – от крупных до самых мелких. Судя по всему, убийца использовал богатый арсенал оружия, часть которого вполне могла быть изготовлена на заказ. Проверили даже уличных точильщиков ножей, но их клиентами в основном были солдаты, такие же, как Анабас с Суром.

Наконец напарники перешли от целенаправленных поисков убийцы к простому хождению по улицам. По мнению Анабаса, это была оправданная тактика: рано или поздно кто-то или что-то привело бы стражей к убийце. В конце концов, в этом и заключалась их работа: действовать тайно там, где по-другому нельзя.

У мастерской, где изготовляли свинцовые переплеты для оконных рам, они свернули в тесный переулок. Дома по обе стороны не имели окон, и это было хорошо, поскольку часто не слишком добросовестные горожане выплескивали содержимое ночных горшков в окно, прямо на улицу. В связи с этим возникла мода на широкополые шляпы, которая продержалась, к счастью, недолго: что Анабас, что Сур,– оба шляпы ненавидели.

Местные жители как следует постарались захламить переулок. Что-то выбросили сюда намеренно, что-то притащили бродячие животные или птицы.

Здесь доживала свой век некогда роскошная мебель, теперь не годная даже на то, чтобы пойти на растопку. Она соседствовала с полуразвалившимися корзинами, наполненными очистками, которые еще могли сгодиться кому-то в пищу. Порой мусорные кучи достигали высоты роста взрослого человека. Если их потревожить, они начинали шевелиться: наверняка таким образом выражали беспокойство облюбовавшие это место крысы.

Здесь же на глаза напарникам попалось прислоненное к стене изваяние святого. Очевидно, статую побоялись вышвырнуть в мусорную яму. У фигуры отсутствовали уши, нос, были напрочь сбиты глаза, отсечены кисти рук. Что-то в этом напоминало то, как обходился со своими жертвами неизвестный убийца. Проходя мимо изваяния, Анабас гадал, что с ней приключилось: это следы или кто-то намеренно изуродовал статую?

– Фу, ну и запах! – сказал Сур, прижимая к носу кружевной платок. На ткань было нанесено несколько капель ароматной воды, и напарник носил его именно для таких случаев.

Справедливости ради стоит сказать, что в Завораше встречались и более ужасные места. Чего стоила одна Мясоедская улица, которую напарники посетили, когда разыскивали мясников. На миг закрыв глаза, Анабас вновь слышал низкий гул, издаваемый сотнями мясных мух, облепивших гору гниющих отходов.

Тогда Анабас впервые задумался, не ошиблись ли они. Может быть, все это пустая трата времени? То, что они делали, было похоже на ловлю рыбы в мутной воде. Словно шаришь по дну реки, рыба где-то рядом, но тебе никак не удается ее поймать – одна тина и гниль. Не стоит ли прекратить это бесполезное занятие и начать действовать иначе?

И тогда через нескольких своих осведомителей они пообещали вознаграждение тем, кто мог что-то видеть или слышать. Таких нашлось немало, и большинство их «сведений» оказались пустышками, но кое-что определенно заслуживало внимания…

– Куда мы все-таки идем? – в очередной раз поинтересовался Сур, демонстративно отвернувшись, пока его напарник справлял малую нужду на стену в переулке. Судя по запаху, не одному ему пришла в голову эта мысль.

– Увидишь,– ответил тот, зашнуровывая штаны.

Затем они еще некоторое время пробирались по завалам из мусора, словно путники, преодолевающие один песчаный нанос за другим.

– Далеко еще?! – взмолился Сур, когда переулок сузился настолько, что казалось, вот-вот, и стены раздавят незадачливых путников.– О, Всевоплощенный!

Прислонившись к стене, Сур счищал с подошвы что-то малоприятное на вид.

– Скоро уже. Идем.

В конце переулка они увидели дверь. Подойдя к ней, Анабас негромко свистнул.

Некоторое время ничего не происходило, а затем дверь приоткрылась, и в проеме показалось чумазое лицо.

– Вам чего? – прозвучал вопрос.

Анабас что-то неразборчиво произнес, после чего обладатель чумазого лица отступил от двери, пропуская гостей.

Войдя, напарники оказались в полутемном помещении. Запах здесь был еще хуже, чем в переулке. Не успели они осмотреться, как чумазый привратник исчез, оставив стражей в одиночестве. В эти несколько мгновений Анабас ощущал себя запертым в ящике: вот-вот верхняя крышка откроется, и сверху появится гигантское улыбающееся лицо…

Дверь действительно открылась, но не в потолке, а в соседней стене, и из дверного проема, за которым ярко пылал огонь и черные тени вздымались над раскаленными печами, выступил незнакомец. Он словно явился из самого пекла. Кожа его была такой же темной, как и надетый на нем закопченный фартук. Человек молча сунул руку в нагрудный карман, вытащил что-то и протянул это Анабасу.

Страж взял предложенный предмет, даже не взглянув на него. Сур лишь успел разглядеть, что вещь была небольшой и легко умещалась в руке.

По-прежнему ничего не говоря, незнакомец вновь скрылся за дверью. Напарники тоже не стали задерживаться и вернулись в переулок.

– Что это? – спросил Сур, когда смог наконец вдохнуть достаточно смрадного воздуха, чтобы в голове прояснилось.– Мы за этим приходили?

Только сейчас Анабас разжал ладонь и позволил товарищу взглянуть на ее содержимое.

На руке лежала вощеная табличка. На таких писали острой палочкой, царапая по слою воска. Даже с появлением относительно недорогой бумаги табличками продолжали пользоваться для коротких записок. Но, главное, воск на такой табличке можно было в любой момент разгладить и сделать новую надпись.

Сур опустил взгляд на табличку и увидел на ней единственный знак.