– Дидактик Телобан? – Стук в дверь повторился.– Дидактик Телобан?

Телобан не повернул головы, и его лицо осталось невозмутимым. Отщипнув от лежавшей неподалеку буханки, он скатал шарик. Затем ногтем большого пальца разделил мякиш надвое и разломил. Одну из половинок он бросил в рот, а другую протянул существу, сидевшему перед ним на столе. Игуана выстрелила длинным языком и, заглотнув лакомство, уставилась на него все тем же немигающим взглядом.

Телобан чувствовал, что незваный гость не собирается уходить. Наверняка в этот момент он прислушивается и гадает, почему дидактик, который, по слухам, покидает комнату лишь с наступлением темноты, сейчас, в самый разгар дня, отсутствует.

Взяв со стола каменную плошку, на дне которой плескалось масло, он подлил немного в светильник. Свет лампы сделался ярче, но не настолько, чтобы разогнать царящий в комнате полумрак. Узкая кровать, шкаф, полупустая полка с книгами: все тонуло в сумерках.

В прежние времена кто-то забил единственное окно досками. Незадолго до того, как комнату занял Телобан, здесь жил один из последователей Всевоплощенного. В результате стены, пол, а во многих местах и потолок оказались заполнены цитатами из священных книг. Временами, лежа в кровати, Телобан видел перед собой нечто вроде «Бог есть Вершина» и засыпал, размышляя об этом.

В библиотеке царил переполох, но такой, который может царить лишь в этом почтеннейшем из мест. Если здесь и кричали, то шепотом, если топали от негодования, то так, чтобы не мешать окружающим, а разведенные в стороны руки разводились не слишком широко – мешали гнущиеся под тяжестью книг стеллажи, между которыми и двое не сумели бы разминуться, не пробормотав извинений.

Когда Телобан вошел, два библиотекаря как раз спорили о чем-то. Поглощенные перебранкой, они не обратили на него ни малейшего внимания. Воспользовавшись этим, Телобан незаметно проскользнул в читальный зал, где миновал два ряда столов с придвинутыми к ним стульями, которые сейчас пустовали… и едва не столкнулся с мальчишкой, бежавшим куда-то с огромной стопкой книг в руках. Следом за ним спешил другой, и у этого стопка была еще выше. Оба исчезли в одном из узких дверных проемов, ведущих в небольшие кельи, где до изобретения печатного станка работали переписчики.

Прежде чем дверь за ними захлопнулась, Телобан успел заметить, что таких книжных стопок набралось множество.

Книги были повсюду: на столе, за которым некогда работал переписчик, на подоконнике, на полу. А еще он увидел библиотекаря, который поочередно брал каждую книгу и перелистывал. Уже перелистанные тома отправлялись в отдельную стопку, пока весьма скромных размеров.

Остановив одного из мальчишек, у которого из-за стопки книг торчала лишь макушка, Телобан спросил:

– Что происходит?

– Что? А, это… Кто-то испортил книги.

И не успел Телобан задать следующий вопрос, как мальчик умчался.

Миновав еще несколько келий, где тоже работали библиотекари, он свернул в один из пустых коридоров.

Светильников поблизости не было, поэтому приходилось идти на ощупь. Это напомнило ему годы, проведенные в Дымном квартале. Так называлось место на окраине Старого города, окруженное многочисленными мастерскими. Дома здесь почернели от копоти, а от одного крыльца к другому тянулись веревки, поскольку только с их помощью можно было отыскать дорогу в горчичном тумане.

О Дымном квартале ходило множество легенд. Каждый год находились те, кто по ошибке забредал в его пределы и, бывало, исчезал навсегда. Сгинул в тумане, так говорили. То же самое повторяла и его мать, прежде чем болезнь лишила ее сил.

Однажды он и сам потерялся. Это произошло год спустя после того, как мама умерла. Отца у него никогда не было, так что с тех пор он жил в доме двоюродной тетки, которая была бы рада, если бы однажды он просто не вернулся. Сгинул в тумане. Именно об этом Телобан подумал в первую очередь, когда однажды бечева порвалась и он неожиданно оказался абсолютно один на окутанной дымкой улице. К счастью, он ходил этим маршрутом раньше и знал, что поблизости есть другая тропа, нужно лишь добраться до нее. Для этого ему пришлось бы идти шагов двадцать, продвигаясь на ощупь.

Где-то залаяла собака, ей ответила другая. Вдалеке плакал ребенок, и Телобану пришло в голову, что тот потерялся, как и он сам.

Телобан осторожно переставлял ноги, поскольку в тумане было легко оступиться. Наверняка именно эта предосторожность и уберегла его от наброшенной на голову петли. В последний момент он сумел увернуться, и удавка лишь скользнула по шее. Однако ликование длилось недолго. Чьи-то руки обхватили его сзади, жесткая веревка опутала запястья. На голову ему надели мешок, завязки которого тут же затянули.

– Не дергайся! – прошипел на ухо чей-то голос.– Хуже будет.

Следующим, что помнил Телобан, был долгий путь через Дымный квартал.

Его похитители двигались молча, без остановок, все время в одном и том же ритме, пока ему не стало казаться, словно он качается на водах некого темного океана. Внутри мешка пахло рвотой, а сил едва хватало на то, чтобы удерживать ускользающее сознание. Он не мог сказать, сколько времени прошло. В какой-то момент похитители вместе с ним как будто стали подниматься по ступеням. Лязгнули засовы, заскрипели петли, незнакомый голос произнес несколько слов, ему ответил другой – и подъем возобновился.

Восхождение продолжалось и после того, как Телобан потерял счет ступеням, замкам и дверям, которые они запирали…

Думая об этом, он пересек коридор, в конце которого обнаружилась дверь. На ощупь дерево напоминало выбеленную солнцем кость, которая со временем становится лишь крепче. Поддавшись после первого толчка, дверь распахнулась без единого звука.

На этот раз перед ним был коридор еще меньшего размера. Телобан чувствовал, как с обеих сторон ему на плечи давят стены. Его пальцы скользили по их шершавой поверхности. Некий жучок пробежал по его запястью и, осмелев, стал взбираться под рукавом, цепляясь колючими лапками за волоски на коже, однако Телобан не стал тратить на него время.

Вдохнув прохладный воздух с привкусом плесени, он попытался уловить другие запахи. В темноте обоняние было вторым зрением, именно поэтому Телобан так восторгался рептилиями. У всех них, включая ящериц и черепах, превосходный нюх.

Двигаясь осторожно, он не переставал прислушиваться. Абсолютной тишины не бывает: он понял это много лет назад, в тот момент, когда, уходя, его похитители затворили за собой дверь. Предварительно они разрезали веревки на его руках и сорвали с головы мешок. Еще некоторое время Телобан не мог двигаться. Он лежал, прислушиваясь к звукам за дверью и гадая, что будет дальше.

Дверь открылась только неделю спустя.

Впереди послышались голоса, и Телобан замер, прижавшись к стене.

Двое людей вышли из бокового коридора. Огонек их единственной свечи заставил тени на стенах трепетать и тянуться к источнику света, словно руки уличных попрошаек. Люди свернули в другой коридор, и свет померк, а затем и вовсе исчез. Еще некоторое время Телобан прислушивался к звуку их шагов, затихающему вдали.

…Когда дверь комнаты, где его держали, наконец открылась, он увидел одного из них: человека в просторном облачении с покрытой капюшоном головой. До этого еда и смена белья появлялись будто бы сами собой. Скорее всего, за ним наблюдали, и невидимые соглядатаи проделывали свои фокусы, пока он спал. В том числе заменяли единственную свечу в закопченном канделябре и выносили ведро с нечистотами (позже он узнал, что это было обязанностью младших воспитанников). Однако незнакомец пришел вовсе не за этим. С собой у него были связка сальных свечей, которую он прижимал к груди, вощеная табличка и несколько заостренных палочек для письма.

Человек шагнул в его комнату, но дверь не закрыл. Из темного коридора позади нее тянуло холодом, слегка развеивающим затхлый запах каземата. Огонек свечи на столе затрепетал и едва не погас. На мгновение комната погрузилась во тьму. Телобан мог бы воспользоваться этим, оттолкнуть гостя и броситься наутек, как проделывал это сотни раз, петляя затянутыми туманом улочками Дымного квартала, однако не стал. И не только потому, что знал, что за ним по-прежнему наблюдают, но еще и потому, что ему попросту некуда было идти.

Как ни странно, все, что от него требовалось,– это усердно учиться. Учителя приходили и уходили, одни книги сменялись другими, а исписанные с обеих сторон свитки тщательно выскабливали, чтобы писать на них по новой.

Сначала была грамота. Телобан не умел читать, но знал буквы и мог написать собственное имя – трюк, которому он научился, работая на посылках то в одной, то в другой мастерской. За грамотой следовал счет: сложение, вычитание. Затем настал черед истории, географии, основ философии. Так, например, он узнал о существовании частей света, отделенных друг от друга океанами соленой воды. Поверить в это было так же сложно, как и в то, что мир вокруг населяют столько людей, скольких нет и в десяти городах, подобных Ахерону.

Спустя какое-то время Телобану разрешили покинуть комнату, но лишь затем, чтобы перейти в другую, размером больше. Здесь десяток мальчишек упражнялись с оружием и без него, орудуя голыми руками, словно стайка дерущихся подмастерьев. Они лазили вверх и вниз по подвешенным к потолку канатам, перескакивали с перекладины на перекладину, подпрыгивали на натянутых над полом сетках, взмывая на немыслимую высоту… Некоторые были одного с ним возраста и выглядели такими же растерянными, однако большинство не обращали на них никакого внимания. Телобан видел, как один из тренирующихся угодил другому палкой по голове, и тот расплакался, но никто даже не посмотрел в их сторону.

Это и в самом деле была Башня, самая высокая из тех, что знал Телобан. Бесконечные уровни возносились на высоту десятков этажей, столько же их уходило вниз, где они превращались в тоннели, запутанные, словно корни старого дерева. В глубинах этих подземелий располагались лаборатории, где варились десятки всевозможных снадобий. Здесь в застекленных теплицах, снабженных искусственным освещением и подогревом,– по трубам текла горячая вода,– выращивались разнообразные травы. Можно было днями напролет ходить вдоль и поперек, петлять между одиночными клумбами и огромными оранжереями и ни разу не встретить похожей расцветки, формы листьев или цветков. Одна часть растений использовалась для приготовления лекарств и целебных мазей, другая – для различных ядов. В сыром и теплом полумраке уровнем ниже для этих же целей выращивались грибы. Белые, черные, с широкими и узкими шляпками, на толстых и тонких ножках, покрытые черной вязкой слизью или длинными волосками, свисающими, будто бахрома. Однажды Телобан видел, как волоски внезапно ожили, потянулись к ничего не подозревающему мальчишке и коснулись его кожи. В следующее мгновение несчастный рухнул замертво.

К концу первого года из двенадцати сверстников, с которыми он делил комнату, осталось всего трое. Многие просто исчезли, и Телобан гадал, ушли они по собственной воле или же нет. Среди оставшихся был паренек, который привлек его внимание в первый день,– тот самый, что заплакал, получив удар по голове. Теперь он уже не был тем пугливым мальчишкой, начинающим дрожать всякий раз, когда перед ним оказывался противник с оружием. В его глазах появился странный блеск, словно в темный омут бросили пару монет. Подобный взгляд Телобан нередко встречал у своих соседей по Дымному кварталу. Такое же выражение было и в глазах его матери перед тем, как она сделала последний вздох.

Со временем Телобан научился испытывать к своим похитителям нечто вроде признательности. Не к самим похитителям, конечно, а к тем, кто им покровительствовал. Имен никто не знал, и за все время не нашлось никого, кто встречался бы с ними лично, однако Телобан был уверен: за ним и другими учениками пристально наблюдают.

Прошли годы, прежде чем эти люди наконец явили себя.

Еще дважды ему повстречались люди. Один из них, подмастерье мясника, толкал перед собой тележку с мясными обрезками – позже их продадут кожевенных дел мастеру. Телобан уловил запах до того, как успел что-либо увидеть. В другой раз это были чьи-то осторожные шаги, будто кто-то крался неподалеку. Телобан так и не понял, кто и где: возможно, заплутавший пьяница, вор, а может, кто-то, кто, как и сам он, охотился за чужими секретами.

Коридоры становились все уже, теснее, и вскоре ему стало казаться, что он пробирается сквозь нутро великана. В некотором смысле так оно и было: переплыв океан, Телобан обнаружил город, в котором улицы были узкими и извилистыми, словно петли кишок, а дома громоздились друг на друга, подобно похотливым скотам. Но хуже всего было солнце; вскоре от дурманящей жары он не мог ни двигаться, ни нормально думать. Комната в монастыре стала его убежищем в дневные часы, и даже после заката, когда на улице становилось немного прохладнее, однако вместе с тем и слишком людно, он предпочитал сбегать в темноту тоннелей.

В первые недели он понял, что человек, изучивший их досконально, имел бы возможность попасть куда угодно. Телобан удивлялся, насколько мало этим пользуются остальные горожане. Потратив месяц на изучение карт, он выяснил, что коридоры примыкают к тоннелям канализации. Все они располагались на разной глубине, и в некоторых из них можно было погибнуть, просто вдохнув отравленный воздух.

Однажды он наткнулся на подземный ручей. Пойдя по его течению, Телобан обнаружил огромный зал, полный костей. Здесь были останки мелких грызунов, собак, кошек, птиц, а также пять или шесть человеческих черепов, два совсем крохотные. Лежавшие горками кости походили на песчаные дюны, которых ни разу не касался ветер. В другой раз он обнаружил остатки чьего-то жилища. Кто и когда здесь обитал, трудно было сказать; Телобан поддел ногой заплесневевший матрас, от которого во все стороны брызнули насекомые. Грязное, убогое пристанище. В его центре обнаружилось нечто вроде алтаря: перья, камни, скомканная бумага. Кто-то начертил на полу неровный круг, расположив на линии многочисленные знаки и формулы.

Коридоры и переходы здесь напоминали улицы и переулки настоящего города. Как в любом городе, здесь имелись свои темные аллеи и небезопасные тупики. В одном из них Телобан повстречался с парой бродяг. Разглядеть их как следует он не успел: без лишних слов те набросились на него с ножами. Телобан убил обоих, оставив тела плавать в грязной луже.

Однако подлинные тайны, как и ключи, которые их отворяли, следовало искать у самой поверхности: в подвалах и винных погребах, на кухнях, где готовили еду для рабов и собак, в сырых казематах, в тайниках, расположенных так, чтобы богатства, равно как и секреты, их приумножающие, были одинаково хорошо укрыты от посторонних глаз. Щепотка яда, растворенная в бочке с вином, могла сделать больше, чем десяток убийц с кинжалами, а умело подслушанная сплетня, которой один раб поделился с другим в душном полумраке кухни,– оказаться куда полезнее сведений, добытых дипломатами.

Не потому ли он здесь?

Разумеется, он не раз спрашивал себя: так ли хорош шпион, который не ведает о своей цели? Вопрос выдавал его тайное беспокойство. Словно каким-то образом он вновь оказался на улицах Дымного квартала с обрывком бечевы в руке…

Наконец он добрался до нужной развилки. Потолок здесь нависал низко, и в нем было забранное решеткой отверстие. Достаточно было подпрыгнуть, а затем подтянуться на руках, чтобы увидеть расположенную в подвале кухню, где готовили еду для рабов. Сейчас кухня пустовала. В углу полутемного помещения горел очаг, над которым висел почерневший от времени котел.

Запах готовящейся пищи напомнил Телобану о его путешествии через море. Нечто подобное стряпали моряки, собираясь каждую ночь у небольшого очага на корме; в кипящую воду бросали рыбу, вяленое мясо, мелко нарубленные овощи. Все это варилось до тех пор, пока не получалось что-то вроде жидкой каши. С самого начала Телобан подсаживался к огню вместе со всеми и слушал. Мало кто замечал одинокого пассажира, пришедшего погреться у очага. Именно так он впервые услышал о тоннелях под городом – и не только.

Среди тех, кто любил сидеть у очага, был варунский священник. Хорошо заметный в своих просторных одеяниях, он каждый раз был вынужден кутаться в ткань, чтобы она не хлопала на ветру. Телобан решил, что под такой одеждой легко скрыть все что угодно.

За все время священник не проронил ни слова, но, едва завидев его, моряки тут же уступали место у очага. Считалось, что обидеть божьего человека в пути – дурной знак. Это навело Телобана на мысль.

Оказавшись в порту, он первым делом отправился в лавку, где торговали одеждой. Многие приезжие избавлялись здесь от теплых вещей или обменивали свои наряды на более традиционные. В куче старого тряпья, сваленного в одном из углов и без того тесной каморки, он без труда отыскал черное одеяние подходящего размера…

Сейчас на нем была другая одежда, ничем не напоминающая скромный наряд инока и гораздо более практичная. Монашескую рясу Телобан скатал в небольшой сверток, связав веревкой и пропустив узел снизу таким образом, чтобы получилось что-то вроде лямки. Ношу он закинул за спину, радуясь, что руки остаются свободными. Теперь можно было не беспокоиться о запахе, который неизбежно пристанет к одежде.

Кем бы ни были здешние строители, они, намеренно или нет, оставили лазейку: небольшой рычажок, с помощью которого отпиралась решетка. Примечательно, что сделать это можно было лишь снаружи. Видимо, предполагалось, что, оказавшись внутри, вор и так будет в ловушке, ведь из кухни путь в хозяйские покои неблизкий.

Нащупав рычажок, Телобан уже собирался воспользоваться им, когда дверь наверху отворилась и вошли двое. Послышался приглушенный разговор, позвякивание металла, как будто кто-то опустил в воду горсть столовых приборов, а затем сверху хлынул поток воды. Телобан поморщился от запаха.

Раздался грубый смех, другой голос произнес несколько неразборчивых фраз. Телобан придвинулся ближе, пытаясь заглянуть за край решетки, и едва не угодил под очередной поток дурно пахнущей жидкости. Один из тех, кто был в комнате наверху, мочился на решетку, насвистывая веселый мотивчик.

Дождавшись, когда над головой стихнут шаги и дверь хлопнет второй раз, Телобан пробрался на кухню. После царившей в подземелье прохлады воздух здесь казался слишком горячим. Им едва можно было дышать. Словно весь кислород выгорел в огне очага, над которым бурлил котел. С какой легкостью Телобан мог бы уничтожить половину слуг, бросив туда щепоть одного из своих порошков! Или даже проще: соскрести с одной из стен ту черную плесень и использовать в качестве яда ее.

Помещение было низким и темным. На стенах – кухонная утварь: кастрюли, сковороды, ножи, плошки. Днем свет проникал сквозь узкое зарешеченное окошко, расположенное вровень с землей, но сейчас за ним была лишь чернота – и внутри, и снаружи дворец был погружен в сон.

Телобан приблизился к двери, но не стал открывать ее. Вместо этого он приложил ухо к шершавому дереву и прислушался. Ему было хорошо известно, как опасна бывает самоуверенность. На башнях несли вахту дозорные, в коридорах дежурили часовые, а во внутреннем дворе бегали спущенные с привязи псы.

Пожалуй, лишь псов и стоило воспринимать всерьез: там, где легко обмануть человеческие органы чувств, провести собаку невозможно. В Городе Вервий их почти не осталось – всех отловили и истребили, но те, что встречались, отличались почти сверхъестественными способностями к выживанию. Они сбивались

в стаи, долго и упорно выслеживали добычу и атаковали, придерживаясь единой стратегии. Даже поодиночке псы устрашали. Не раз Телобан видел в тумане горящие глаза и менял направление, отыскивая другую путеводную бечеву. Неизвестно, насколько эти твари были умны, но, как оказалось, им ничего не стоило выяснить, что протянутые тут и там веревки служат маршрутами, по которым перемещается предполагаемая добыча.

Постоянство. Предсказуемость опасна. Именно поэтому, оказавшись в новом городе, он не ходил одними и теми же путями, подмечая каждое лицо, которое могло повстречаться дважды. Однажды на глаза ему попался мальчик-разносчик, и не два, а целых три раза. Дождавшись, пока тот в очередной раз пройдет мимо, Телобан двинулся за ним и преследовал его, пока не удостоверился, что мальчик и в самом деле тот, за кого себя выдает. Все это время он сжимал лежащее в кармане узкое лезвие, такое острое, что им можно было рассечь шею до самых позвонков.

Из кухни вела еще одна дверь. Ее Телобан поначалу не заметил, а присмотревшись, понял, что перед ним нечто вроде тайного хода для слуг и рабов. По невысокому лазу можно было передвигаться лишь на четвереньках, зато перемены блюд в гостиной или напитков в бальной зале появлялись как по волшебству.

В этом, по мнению Телобана, и заключалась губительность постоянства. Что ж, возможно, стоило внести в это постоянство немного случайностей.