— Какие ее приметы?　

— Она среднего роста, черненькая такая, лет ей около двадцати пяти.　

— Может быть, у нее есть какие-либо особые приметы? — допытывался Соболев.　

— Мне запомнилось одно слово, которое она очень часто повторяла в разговоре.　

— А что это за слово?　

— Слово «значит», только произносила она его неправильно, почему-то смягчала последнюю букву, и получалось у нее «значить».　

— Что-нибудь еще вы не можете вспомнить?　

— Нет, больше ничего сказать о ней не могу.　

— Ну, что ж… — Соболев записывал последние показания свидетельницы. — Благодарю вас. Если будет нужно, я вас еще раз побеспокою.　

Михайлова ушла. По своей профессиональной привычке Соболев попытался разбить все полученные сведения на ряд вопросов, которые необходимо разрешить. Правду или неправду говорит Михайлова, ведь она сестра осужденного? А может быть Астахов обманул ее на свидании, не желая сознаться перед сестрой в совершении убийства? А если все это правда, то кто же такой Алексей? И Соболев стал снова перечитывать дело.　

Алексей Петрович Амелин, сторож? Нет, это не он. Викторов Алексей Михайлович, заведующий чайной, в которой в день убийства Астахов с Симоновым пили водку? Нет, не он. Осинцев Алексей Дмитриевич?.. Это тот самый знакомый Виктора, который допрашивался по делу, это основной свидетель обвинения, на которого ориентировался суд, вынося приговор. А почему Осинцев так упорно изобличал в убийстве не только Астахова, но и Тюльпанова, невиновность которого теперь доказана?　

Следователь еще раз углубился в показания Осинцева: «…По дороге, около рынка, я, Симонов и Астахов встретили кочегара Тюльпанова… Они остались втроем, а я пошел домой…» Так… А когда это было? Вечером, около одиннадцати часов 25 мая. Но в это время Тюльпанов был уже недалеко от железнодорожной станции и встретиться с Осинцевым не мог… А не Алексей ли Осинцев является одним из убийц, не он ли тот самый «Лешка», про которого говорила Михайлова?　

Но это было только предположение следователя, ведь никаких доказательств виновности Осинцева пока нет.　

«Сразу начинать с Осинцева рискованно, да и оснований для этого мало, — думал Соболев. — Попробуем найти девушку, о которой говорила Михайлова. Может быть, она прольет свет на всю эту загадочную историю. Да, поработать придется. Ведь о ней почти ничего не известно. Когда-то работала на заводе «Электрик», брюнетка и говорит «значить». Вот и все».　

* * * * *　

Утром Соболев уже сидел в кабинете Медведева, председателя завкома завода «Электрик». Медведев, пожилой, лысеющий мужчина с живыми глазами и басовитым голосом, узнав о цели визита следователя, улыбнулся и развел руками.　

— Ну что вы, разве можно найти девушку, которая сейчас на заводе не работает и про которую мы с вами только и знаем, что она брюнетка и говорить «значить».　

Соболев нахмурился. Медведев встал из-за стола.　

— Да вы не расстраивайтесь. Мы, конечно, поможем вам. Может быть, вам повезет и мы разыщем ее. Знаете что, — он посмотрел на часы, — у меня есть сейчас свободное время, и мы можем пройти по заводу и поговорить с профоргами нескольких цехов.　

Они пошли по цехам. Но везде получали неутешительные ответы. Нет, никто не помнил брюнетку, которая часто повторяла слово «значить».　

— Не унывайте, товарищ следователь, — сказал ему Медведев, когда они возвращались обратно. — Обязательно что-нибудь придумаем и девушку эту найдем.　

Было решено напечатать в заводской многотиражке просьбу следственных органов об установлении личности брюнетки.　

Через три дня Соболеву позвонил Медведев и сообщил, что к нему пришла работница восьмого цеха Васильева и рассказала, что у них в цехе очень непродолжительное время работала подсобницей некая Тося Рыжова, брюнетка, часто произносившая в разговоре слово «значить». Соболев узнал через отдел кадров завода адрес Рыжовой и вызвал ее на допрос.　

Уже в начале беседы он убедился, что перед ним сидела та самая девушка, о которой говорила Михайлова.　

Да, она знает Алексея. Фамилия его Осинцев. Познакомилась с ним случайно. Он за ней ухаживал и обещал по окончании школы механизации на ней жениться. Виктора Астахова она тоже хорошо знает. Припоминает, что Осинцев рассказывал ей о том, что Виктор арестован, но он не виноват и скоро будет освобожден. Потом она узнала от Осинцева, что Астахов осужден за убийство.　

— Я спрашивала его, что же случилось у Виктора, и однажды, изрядно выпив, Алексей сказал мне: «Виктор в убийстве не виноват. Я его постращал. Если он не признается, то я буду на свободе». Эти слова его были для меня как гром среди ясного неба. Я не знала, что эти люди способны на преступление. Я стала сторониться Алексея и, значить, вот уже несколько месяцев его совсем не вижу.　

— А вы не переписывались с Астаховым?　

— Один раз я получила от него письмо. В нем была одна фраза… Она меня очень испугала. Виктор, значить, просил передать Алексею, что он негодяй и если не напишет ему, то он дело повернет по-другому. Об этом я Алексею не говорила, ведь я больше его не видела.　

— А где это письмо? — спросил Соболев.　

— Выбросила. К чему мне его держать у себя?　

* * * * *

— Знаете, Астахов, с чего я хочу начать сегодня разговор с вами? Мне бы хотелось, чтобы вы подробно рассказали о своей жизни, — приветливо сказал Соболев, надеясь расположить к себе допрашиваемого и поговорить с ним «по душам».　

— Биографию что ли рассказывать? Невеселая она у меня. Родился в тридцать четвертом году. Жили мы в Псковской области. Отец на железной дороге служил, а мать дома по хозяйству работала. Кроме меня, еще сестренка была. Когда началась война, отец ушел в армию. Потом немец пришел, три года мыкались. Думали, война кончится, отец вернется, полегче станет. За счастье считали, что нас немец в Германию не угнал. Как только от немцев освободили, сразу в школу пошел. А тут опять горе — получили известие, что отца на фронте убили. Четыре класса кончил, пошел в школу ФЗО. Вот тут-то я и споткнулся. Два года получил.　

— Об этом расскажите, пожалуйста, поподробнее.　

— В школе подружился я с одним парнем. Васькой его звали. А у Васьки старший брат был, он только что из тюрьмы вышел. Через него-то мы и попали. Подпоил он нас, мальчишек, а мы драку устроили, и милиционеру от нас попало. Судили по семьдесят четвертой статье. Отсидел я около полутора лет и по амнистии освободился. Как из колонии вышел, позаботились обо мне, на работу сразу же устроили. Потом решил специальность получить, пошел в школу механизации. А вот окончить ее и не пришлось… Попал в историю…　

— Вот об этой-то истории мне бы и хотелось еще раз с вами поговорить. Ведь вы взрослый человек и должны трезво смотреть на вещи. Какой вам смысл выгораживать другого участника преступления? Вас было двое. Это доказано. Да вы раньше это и не отрицали. Только назвали не того человека, оговорили честного парня. Так кто же был второй?　

— Еще раз говорю, один я был. Зачем других путать в это дело? Никого я не знаю…　

— Зачем вы опять говорите неправду? Припомните, что вы писали Тосе Рыжовой и что вы рассказывали своей сестре на свидании после суда?　

— Не помню я ничего. Давно это было.　

— Тогда я постараюсь вам напомнить. Вы говорили сестре, что убийство совершено не вами, а Лешкой?　

— Не говорил я этого, выдумывает она.　

— А с Тосей Рыжовой вы знакомы?　

— Не припоминаю такую…　

— Но вы ей писали про какого-то Алексея, называли его негодяем и угрожали, что если он вам не напишет, то вы дело повернете по-другому. Давайте вместе попробуем повернуть дело. Может быть, и к правде будем ближе.　

— Устал я от этих разговоров. Подумать мне надо. Давайте лучше завтра встретимся.　

— Такой молодой и устал. Не верю, Астахов! Отвечать вам не хочется. А зря. Может быть, своим запирательством вы спасаете более опасного преступника, чем вы сами.　

— Устал я, — еще раз настойчиво повторил Астахов. — Что вам нужно? Виновного найти? Я виновен и срок отбываю.　

— Да поймите вы, Астахов, что не это нам нужно. Мы не заинтересованы в том, чтобы один человек отвечал за преступление, совершенное другим. И если вы этого не хотите понять, то я приму все меры и без вашей помощи установлю истину. Начнем с очных ставок с вашей сестрой и Тосей Рыжовой. Врать они не будут и скажут все, что знают, вам в глаза.　

Астахов задумался. Соболев не мешал ему. Он понимал, что в его душе сейчас идет борьба, и не хотел нарушать ход его мыслей своими вопросами.　

— Сестренка здесь? — после длинной паузы спросил Астахов.　

— Я разрешу вам встретиться. Но сегодня ее, правда, нет, а завтра она придет. Обещаю вам это.　

— Ну, тогда завтра и поговорим.　

— Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Вам давно пора рассказать правду.　

— Вы и так всю правду знаете. Ничего я не скрываю…　

— А Осинцева? — внезапно перебил Астахова следователь.　

Заметив, что эта фамилия произвела на допрашиваемого впечатление, Соболев дал ему возможность собраться с мыслями.　

— Пишите, — после долгого раздумья сказал Астахов. — Жалеть мне его нечего. Он ведь меня тоже не жалел… Но, по правде говоря, это ведь никому не нужно и ничего не изменит. Теперь уже поздно. Нельзя ничего доказать. Надо было раньше быть умнее.　

— Почему вы так думаете?　

— Вы же сами понимаете: нас было трое… Ночью… Один мертв, его не спросишь… Остаются двое. Я буду говорить одно, он — другое. А поверят ему, — убежденно закончил Астахов.　

— Почему?　

— Но ведь я же признался! И протоколы подписывал, и на суде говорил… А теперь скажу: я не виноват. Так мне и поверили! — Астахов зло усмехнулся. — В общем, это ни к чему. Одна волокита.　

Он замолчал и вдруг, совершенно неожиданно, закрыл лицо руками и беззвучно заплакал.　

— Успокойтесь, Астахов. Давайте-ка разберемся в том, что тогда произошло. С кем вы вышли из чайной?　

Астахов вытер рукавом лицо.　

— Мы вышли втроем, — начал он, — я, Осинцев и Симонов. Поверьте мне, я никогда не думал, что попаду в такую историю. Мы шли на баржу. Никакого Тюльпанова, конечно, с нами не было… Дошли до строительной площадки. Лешка и говорит: «Зайдем в дом, чтобы не мокнуть». Он уже тогда решил это сделать.　

— Что сделать?　

— Симонова убить и деньги взять. А я тогда еще подумал: «Дождик вроде небольшой, лучше поскорей до баржи добежать». Идем. Симонов немного вперед прошел, а я с Осинцевым поотстал. Он мне и шепчет: «У Симонова денег много. Тут никого нет. Давай у него деньги отнимем. Все равно он их потеряет». Я был пьяный и, не подумав, согласился. Зашли в дом. А Симонов все песню поет. Осинцев ему: «Замолчи!» А он не слушает и продолжает свое. Схватил его Осинцев, а он вырывается. В конце концов повалили мы его на пол, я за руки держал, а Осинцев из кармана пачку денег вынул. Как я увидел это, страшно мне что-то стало. Симонов на ноги поднялся. В доме-то темно, еле-еле человека различить можно. Я и не заметил, как Осинцев доску взял. Вдруг доска в воздухе мелькнула, и Симонов упал. Я сразу выбежал из дома, сам не свой. Бегу, а куда бегу, не знаю. Слышу, через некоторое время сзади Осинцев кричит: «Подожди! Подожди!» Не помню, как до общежития добежал. Там уже все спали. Прокрался тихо, чтоб никто не видел, и в кровать. Сердце так и стучит. Минут через десять Осинцев прибежал. Разделся, лег. Кровати наши рядом стояли. Я его спрашиваю: «Лешка, зачем ты?» А он: «Заткнись, дурак, завтра поговорим».　

Астахов замолчал.　

— Ну, а утром что было? — спросил Соболев.　

— А утром Осинцев сказал мне, чтобы я брал всю вину на себя. Я и взял, дурак, на свою голову.

— Зачем же вы это сделали?　

— А что мне оставалось? Осинцев говорил: «Если тебя задержат, вину на себя бери». Я спросил его: «Как же это так, ты ударил, а я вину на себя буду брать?» А он: «Ты на барже у Симонова был?» — «Был». — «Кто тебя видел?» — «Женщина одна, выпивали с ней вместе». — «Опознает тебя?» — «Наверное». — «Ну, вот ты и сел. А меня никто с ним не видел. Зачем же нам двоим садиться? А может повезет, и до нас не докопаются. А если кто нас втроем видел, то ты бери с собой по делу Тольку Тюльпанова, он вчера из города на Север уехал. А про меня забудь. Если вспомнишь — плохо тебе будет, в колонии сочтемся. Сумеешь удержать язык за зубами — посылки будешь получать и деньги. Время быстро пройдет. Вдвоем хуже по делу идти, больше срок дадут, а то еще и к расстрелу приговорят. Когда спросят, за что убил его, придумай что-нибудь. Ну, скажи, что в колонии вместе сидели. Бил он тебя». Вот как дело-то было! Не убивал я Симонова. А ограбить его по пьянке согласился.　

— А Симонова откуда вы знали?　

— Дня за три до этого с ним познакомился. Случайно, в магазине. Потом как-то в кино его увидел. А в тот день он меня на баржу к себе позвал. Часов в пять вечера я у него был. На барже мы с ним и с женщиной-матросом бутылку вина распили. А потом в город пошли, по магазинам ходили, Симонов костюм хотел себе купить. Искали, искали, так и не нашли подходящего. Тут Осинцев подвернулся. Мы все втроем к реке отправились, лодку взяли. Часа два катались. Потом в чайную зашли. Там до ночи и просидели. Опьянел Симонов. Хвастаться начал, пачку денег показал, тысячи две было. Вот тогда-то, наверно, у Осинцева глаза и разгорелись. «Пойдем, проводим его, — говорит, — помочь ему нужно дойти до баржи». Вот и помог он ему. И зачем я в это дело влез, сам не знаю…　

Соболев подробно записал показания Астахова. Теперь уже не подозрение, а уверенность в причастности Осинцева к преступлению являлась основным содержанием всей дальнейшей работы следователя. Он уже почти не сомневался в том, что именно Осинцев был организатором и исполнителем преступления.　

Осинцева нельзя было оставлять на свободе ни на одну минуту. Решение следователя одобрил и прокурор области Минаев, который без колебаний санкционировал арест Осинцева. В адрес прокурора района была послана телеграмма о необходимости срочно задержать Осинцева. Через три часа из районной прокуратуры по телефону сообщили, что Осинцев месяц тому назад совершил разбойное нападение и скрылся.