«…и всех их зовут Альма Ревиль».
Весна 1979 года. Ингрид Бергман летит в Лос-Анджелес. Она хочет повидать старых друзей и снова вдохнуть когда-то родной воздух Голливуда. Но в первую очередь она летит туда ради одного великого старого друга. Американский Институт киноискусства (American Film Institute, AFI), ежегодно вручающий премию «За выдающиеся жизненные достижения» (Life Achievement Award), присудил ее на этот раз Альфреду Хичкоку. Ингрид Бергман предстоит вести церемонию вручения.
Чествование состоялось 7 марта 1979 года. Очередная запоздалая награда для Хичкока, который, как и Стэнли Кубрик, за всю жизнь так и не получил «Оскара». Церемонию показывали по телевидению, голливудские знаменитости явились практически в полном составе. Среди них, конечно, звезды хичкоковских фильмов: Джанет Ли, Энтони Перкинс, Шон Коннери, Генри Фонда… Пришла даже Типпи Хедрен. И – а как же иначе – два главных хичкоковских исполнителя главных ролей, Кэри Грант и Джеймс Стюарт. Этим последним выпала честь сидеть за столом рядом с героем дня. По правую руку Хичкока сидит, разумеется, Альма.
Хич заранее попросил, чтобы ему позволили в последний раз появиться перед публикой в луче прожектора при затемненном зале; так он прошел от входа сквозь толпу собравшихся к своему месту за почетным столом. Едва объявили его имя и сам он появился в световом конусе, все встали и началась овация.
Хич с искаженным болью лицом движется через аплодирующую толпу, демонстративно останавливается рядом с молодой блондинкой, приветствуя ее, и наконец добирается до стола, где Альма указывает мужу на место рядом с собой. Оба они собрали последние силы, чтобы сидеть за этим столом, чтобы лично присутствовать на церемонии. Больнее всего видеть на снятых тогда для телевидения кадрах, до чего они оба физически сдали, особенно Хич. Они сидят за большим накрытым столом, посреди других накрытых столов этого роскошного гала-банкета – и выглядят потерянными, печальными. Иногда кажется, что оба уже не от мира сего, что на самом деле они уже не здесь.
Среди ораторов и поздравителей – Франсуа Трюффо, в очередной раз вспоминающий знаменитое интервью. Со всех сторон на «Мастера саспенса» изливаются потоки признания, уважения и любви. Он принимает все это с выражением стоического терпения.
Наконец наступил момент, когда Хич должен ответить поздравителям. С большим трудом он подымается со стула, снова падает в него, снова подымается и произносит свою благодарственную речь – не упустив случая в очередной раз рассказать легенду о своем 5-минутном тюремном заточении в раннем детстве.
Без сомнения, самый трогательный момент в этой речи – когда он благодарит, вместо того, чтобы пытаться перечислить бесчисленных актеров и прочих участников работы над фильмами, четырех самых важных человек в своей жизни: «Наверное, у вас – да и у меня – не хватит сил и выдержки, если я начну сейчас перечислять тысячи имен актрис и актеров, сценаристок и сценаристов, монтажеров, операторов, музыкантов, технический персонал, банкиров и кураторов… А также немалое число преступников, которые повлияли на мою жизнь. И потому я прошу вашего позволения назвать здесь лишь четверых, от которых я получил столько любви, признания и поддержки, как ни от кого другого – и к тому же постоянную помощь в работе.
Первая из этих четверых – монтажер, вторая – сценаристка, третья – мать моей дочери Пат, четвертая – лучшая повариха, которая когда-либо творила чудеса у себя дома на кухне… И всех их зовут Альма Ревиль. Если бы очаровательная мисс Ревиль 53 года назад не согласилась без всяких оговорок подписать пожизненный контракт на роль «миссис Альфред Хичкок», мистер Альфред Хичкок, может, и присутствовал бы сегодня в этом зале, но уж точно не за этим столом; он был бы, наверное, самым нерасторопным официантом из тех, что нас тут обслуживают. Эту премию я разделяю с ней, как я разделил с ней всю свою жизнь».
Объяснение в любви на глазах у миллионов. Невероятно трогательно видеть, как Альма Ревиль, эта практичная, не склонная к сентиментам, тяжело больная женщина закрывает лицо руками; в ее глазах за большими очками стоят слезы. В этот момент особенно ясно, что Хич и Альма, Альма и Хич непредставимы друг без друга.
Их внучка Мэри Стоун вспоминает об этом мартовском вечере 1979 года: «Это он очень здорово придумал. Вокруг него всегда было столько людей – с кого тут начать и кем закончить, чтобы всех упомянуть? А она в его мире была просто всегда, кроме нее, ему ничего не было нужно. И у нее правда выступили слезы, это я помню, это было… Я думаю, она ничего такого не ожидала. У нее были все эти инсульты, но умер на следующий год он. Инсульты приковали ее к инвалидному креслу, у него тоже было плохо со здоровьем, особенно этот страшный артрит в обоих коленях – это был просто ужас. И кардиостимулятор ему уже поставили. Он просто одряхлел».
И Мэри продолжила: «Мне сразу стали звонить друзья и говорить: „Боже мой, такой печальной речи мне в жизни не приходилось слышать“. Они были очень растроганы. Мы все были растроганы. Мы не сидели с ним за столом, там сидели мои родители. Это была очень красивая, волнующая церемония. И в то же время надрывающая душу, очень грустная… Мне было очень грустно, особенно когда он произнес свою речь. А она пыталась… она ведь всегда была такой приветливой и любезной с гостями, с другими людьми, и было видно, что она и тут очень хотела быть такой. Все подходили к ней, некоторых она знала, некоторых нет, но… ее доброжелательность, любезность, которые всегда в ней были, она даже в таком состоянии как-то просвечивала. Это было потрясающе».
«Честно говоря, они были в этот момент просто маленькой дряхлой супружеской парой. Неважно, чего они там добились в профессии. Просто старички, муж и жена. – Младшая сестра Мэри, Терре Каррубба, тоже была на этой церемонии. – Мы были на этом вечере. У нее ведь был инсульт, и она была… очень ограничена в движениях, а он… она всегда была центром его жизни, и ему очень тяжело было, что она теперь ничего не может, что ей плохо. Для него это тоже был трудный вечер. Он очень постарел, почти не мог ходить. Это было очень болезненно для него, и физически, и душевно».
После паузы Тере добавила: «Казалось, в тот момент в зале они были только вдвоем».
Они разделили друг с другом 53 года жизни – и 53 фильма.
Патриция заметила в беседе о ее родителях: «Я считаю, что мама так и не получила достаточного признания за все, что она делала. А ведь папа никогда не начинал делать фильм, пока она не прочитает сценарий. Если она говорила нет, он просто оставлял проект. То же самое относится и к выбору актеров, сценаристов и многому другому. Она была первой, кто просматривал готовый фильм, прежде чем его отсылали на тиражирование. К тому же она занималась монтажом. Когда она умерла, только Los Angeles Times написала: „Неповторимый хичкоковский почерк создавался в четыре руки. Две из них принадлежали Альме“. И это чистая правда».
Изабелла Росселини в тот вечер тоже пришла со своей матерью Ингрид Бергман на церемонию вручения и сидела за одним из больших круглых столов. Она вспоминает: «Хичкок был невероятно старым, старым-престарым, похоже было, что он врос в свой стул, как будто его там и не было, он вообще не шевелился. Рядом с ним сидела Альма, его жена, совсем крошечная. Хич был таким старым, а мама, она… Она старалась, чтобы получилось радостное событие, глаза у нее горели… Они всегда много шутили вместе, всегда так радовались друг другу. Я сидела там за столом. И мне было страшно, до чего он старый – я его раньше никогда не видела».
Прежде чем отпустить гостей в вечерний Лос-Анджелес, ведущая вечера Ингрид Бергман преподнесла своему старому другу еще один сюрприз: «Настало время нам расставаться, но благодаря кино произведения Хича останутся с нами навсегда. Я хотела бы добавить лишь одну мелочь, прежде чем мы завершим вечер. Ты ведь помнишь тот технически трудный кадр, для которого ты соорудил что-то вроде лифта, подвесную корзину или что-то в этом роде, где ты стоял вместе с оператором, вы снимали пышный прием в „Дурной славе”, и вы с оператором в этой самой корзине спускались все ниже и ниже, к самой моей руке, и там крупным планом показали ключ у меня в ладони. А теперь представь себе: когда мы закончили снимать, Кэри украл этот самый ключ! Да. И сохранил его у себя. Он хранил его у себя целых десять лет. И в один прекрасный день вложил его мне в ладонь и сказал: „Он достаточно у меня побыл, теперь он переходит к тебе – это талисман”. Я хранила его 20 лет, вот он, у меня в руке, этот ключ».
Зал разразился аплодисментами, и Хич, который целый вечер сидел неподвижно, мучимый артритными болями, тоже захлопал, а вместе с ним и Альма. Ингрид Бергман послала ему со сцены воздушный поцелуй. «А теперь я иду к тебе. Этот ключ принес мне много счастья и много хороших ролей. А теперь я хочу передать его тебе с молитвой, чтобы и тебе он открыл много прекрасных дверей. Благослови тебя Бог, Хич, дорогой! Я сейчас подойду и отдам тебе ключ».
Ключ из «Дурной славы» 1946 года – символ их самого большого совместного успеха, их общих фильмов и их дружбы. Завершив свою речь, Ингрид Бергман идет через зал, мимо всех накрытых столов и наконец доходит до полукруглого почетного стола, где сидят Хич, его Альма, Кэри Грант и Джеймс Стюарт. Весь зал аплодирует стоя. Хич встает, Ингрид подходит к нему с ключом, целует его в обе щеки, и старые друзья обнимаются. Это объятие длится несколько мгновений – маленький, толстый, больной старик обхватывает руками свою высокую, статную примадонну. Когда они отрываются друг от друга, на лице Хича первый раз за вечер мелькает улыбка.
Это волнующий момент. Рядом с ними стоят и хлопают в ладоши Кэри Грант и Джеймс Стюарт. Собрание героев уходящей золотой эпохи.
Эпизод с ключом получит спустя несколько недель эпистолярное продолжение. Ингрид Бергман и Хич обменялись несколькими письмами. На церемонию Ингрид принесла все же не тот самый ключ, а его копию. Настоящий ключ со съемок «Дурной славы» она выслала письмом.
Спустя пять недель после грандиозного голливудского банкета по случаю вручения Хичу премии «За выдающиеся жизненные достижения», 17 апреля 1979 года, Ингрид Бергман написала Хичу из своей лондонской квартиры собственноручное письмо, одно из многих ее писем к нему. Это полное юмора и нежности послание – выразительное свидетельство того, как дружны были режиссер и актриса всю жизнь, в том числе и много лет спустя после их совместных фильмов, всего за год до его смерти. Такая же верная дружба связывала его с Грейс Келли.