«За все годы мой муж ни разу не нагнал на меня скуку. Немногие жены могут сказать это о себе».

Альфред Хичкок на съемках фильма «Семейный заговор» (Family Plot), 1976

© Wikimedia Commons

Год «Марни», 1964-й, был не только годом горького разочарования из-за провала фильма у публики и критики, но и годом утраты сразу нескольких многолетних соратников в художественных и технических отраслях кинопроизводства. Одного за другим Хич потерял важнейших сотрудников. «Марни» – последний фильм, где с ним работали его неизменный оператор Роберт Беркс, его любимый композитор Бернард Херрман, его монтажер Джордж Томазини и художник-постановщик Роберт Бойл. Беркс, отснявший с Хичкоком 12 фильмов, трагически погиб вместе с женой при пожаре в своем доме. Тяжелейшая утрата для Хичкока. Томазини умер от инфаркта. Сотрудничество с Бойлом прекратилось. И наконец, с Херрманом, написавшим музыку к восьми его фильмам, считая консультации по звуку в «Птицах», Хич поссорился во время подготовки следующего своего фильма, «Разорванный занавес».

Потеря столь важных сотрудников кардинально изменила положение Хича. Для каждого из них нужно было искать замену, но второго Роберта Беркса и второго Бернарда Херрмана просто не существовало. Даже в Голливуде. В рабочем окружении Хича началась эпоха утрат – после волны личных утрат 1940-х годов. «Хич после этого был уже не тот», – слышим мы от знавших его тогда. А ведь это было только начало.

Вдобавок ко всем этим бедам, целых три запланированных фильма не дошли до этапа съемок. «Три заложника», еще одна экранизация по роману Джона Бьюкена, «Мэри Роз», где Хич хотел в третий и последний раз задействовать Типпи Хедрен, а также «Р.Р.Р.Р.» – все эти фильмы так никогда и не были сняты.

Среди хранящихся в архиве Академии кинематографических искусств и наук документов имеются заметки Альмы к экранизации «Трех заложников», одного из продолжений «Тридцати девяти шагов», с тем же главным героем Ричардом Хэнни. Часть их написана от руки, часть отпечатана на машинке. Заметки к «Трем заложникам» датированы 1 марта и 16 сентября и озаглавлены «Соображения миссис Хичкок по поводу сценария»; ниже перечислено довольно много сцен, в которые Альма предлагает внести изменения. Еще один лист озаглавлен «Удачные места в книге, которые нужно сохранить». Предполагалось, что сценаристка «Марни» Джей Прессон Аллен займется и этим проектом: «Мы собирались работать над экранизацией „Трех заложников“ Джона Бьюкена, продолжения „Тридцати девяти шагов“. Но из этого так ничего и не вышло».

Так ничего и не вышло из всех планов того времени.

Universal, киностудия Хича, была не в восторге от его сюжетов и идей, а провал «Марни» – несмотря на рекламный тур Хича по городам США, из Нью-Йорка через Вашингтон в Чикаго – окончательно настроил руководство студии против режиссера. С обеих сторон возникли недоверие и разочарование.

Хич неделями не появлялся в своем бунгало на территории Universal. Он никогда не отличался умением терпеливо сносить неудачи. И как на личные разочарования он часто реагировал временным исчезновением, а нередко и полным прекращением контакта, будь то дружба или профессиональное сотрудничество, так и теперь, после катастрофы с «Марни», он какое-то время избегал показываться на работе.

Впрочем, и в этом невеселом времени бывали просветы. Так, в мае, еще до начала летнего рекламного турне, Альма и Хич отправились в отпуск в Европу; они провели там месяц и повидали нескольких старых друзей. Их маршрут пролегал через Италию и Югославию в княжество Монако, где Альма и Хич встретились за продолжительным обедом с Грейс Келли и князем Ренье. Оттуда они по обыкновению отправились в Париж, где увиделись со своей давней подругой Ингрид Бергман, тем временем переселившейся во французскую столицу. Кроме того, Хич подтвердил Франсуа Трюффо свою готовность продолжить работу над объемной, требующей большого труда книгой-интервью. По крайней мере, французы видели в нем не простого постановщика триллеров: для авторов Cahiers du cinéma, молодых режиссеров «Новой волны» Хич был в полном смысле представителем авторского кино. Это проливало бальзам на его израненную душу.

В конце невезучего 1964 года Альма и Хич отправились на заслуженный зимний отдых в свою любимую снежную идиллию – Санкт-Мориц. Отель «Палас», импозантная твердыня традиционной роскоши, был для них сейчас, наверное, самым подходящим местом – надежном прибежищем, откуда Голливуд, киностудии и пресса казались находящимися на другой планете. Хичкокам после неудачи «Марни» хотелось уехать от всего этого как можно дальше. Поэтому их швейцарский отпуск затянулся на этот раз дольше обычного, возможно, еще и оттого, что дома их сейчас ничего не ждало. Не было очередного проекта, намеченных сроков. Совершенно новая ситуация. К ней еще предстояло приспособиться.

В один из отпусков в Санкт-Морице в первой половине шестидесятых годов – скорее всего, это было в 1962-м – Альма и Хич отправились вместе с Пат, ее мужем Джо и их тремя дочерьми. Семейный отдых всемером. Там была сделана черно-белая фотография, на которой Хич сидит со своими тремя внучками на санях, запряженных лошадьми; идет снег, и они, подняв лица к небу, ловят снежинки открытыми ртами.

Мэри Стоун, старшая дочь Пат, вспоминает в беседе об этом катании на санях и зимнем отдыхе с дедом и бабушкой: «Мы там были как-то все вместе, году, наверное, в 1962-м. Мне было девять или десять, моей сестре Тере восемь или девять, а нашей младшей сестренке года три. Это было настоящее дальнее путешествие, тщательно спланированное. Там было так хорошо! У нас сохранилась от этой поездки куча фотографий». О фотографии с ними тремя и Хичем на санках она рассказывает: «По какой-то причине нужно было сделать фотографии для прессы. Вообще-то мы никогда такого не делали, семья была всегда сама по себе, а работа сама по себе. Но на этот раз он согласился. И поэтому мы поехали в Санкт-Мориц на санях. Это было необыкновенно здорово, просто отлично. Каникулы с бабушкой и дедушкой – это вообще был всегда самый лучший праздник. Серьезно!»

«А она была замечательной бабушкой, – добавляет Тере Каррубба. – Я до сих пор помню, чему она уделяла особое внимание. Нас ведь было трое, Мэри, Кейти и я, так вот, ей было очень важно всякий раз что-нибудь предпринять и с каждой из нас по отдельности. Я помню чудесный день с ней, она меня повела к Элизабет Арден. Мне было, наверное, лет 11–12. Там мы навели красоту, а потом пошли на скачки, и она дала мне денег, чтобы я могла сделать ставку. И все это только мы вдвоем. И такие вылазки она устраивала с каждой из нас, для каждой назначался специальный день. Втроем-то мы и так с ней постоянно виделись, но она всегда выделяла время, чтобы не только побыть с нами тремя, но еще и что-нибудь устроить с каждой по отдельности».

По возвращении в Бель-Эйр уже в новом году Хич получил известие, что 7 мая 1965 года Гильдия продюсеров США собирается вручить ему почетную премию за вклад в кино: Milestone Award. Еще один проблеск радости на горизонте.

И все же: за что ему надо было взяться теперь, после «Марни»? «Папа по-прежнему рассчитывал, что мама поможет ему придумать следующий проект, но в целом он оказался на распутье. В киностудиях начиналась новая эпоха, появились молодые режиссеры, выработавшие совершенно другой стиль в кино», – описывает Пат ситуацию середины шестидесятых годов, которую Хич все яснее осознавал.

После того, как три проекта остались на полке, Хич решил в январе 1965 года взяться за сюжет, с которым он однажды уже работал. «Разорванный занавес» (Torn Curtain) станет юбилейным – пятидесятым по счету – фильмом Хичкока. Сюжет основан на реальной шпионской истории: два британских дипломата, Ги Бёрджесс и Дональд Маклейн, занимались шпионажем в пользу Советского Союза и в 1951 году бежали в Россию. Хича тут больше всего занимал вопрос, как относилась ко всему этому миссис Маклейн. Знала ли она о планах мужа? Какие чувства испытывала по этому поводу?

Для разработки сюжета «Разорванного занавеса» был приглашен сценарист Брайан Мур. Работа над сценарием заняла почти всю вторую половину года; к началу съемок, назначенному на середину октября, она все еще не была полностью завершена.

Сохранилось множество заметок Альмы к «Разорванному занавесу». Еще летом, 20 июня 1965 года, она составила несколько страниц вопросов – «ВОПРОСЫ МИССИС ХИЧКОК» – с указанием номера страницы и сцены; речь в них шла о различных деталях сюжета и структуры.

В заметках от 23 июня, озаглавленных на этот раз «КРИТИКА МИССИС ХИЧКОК», Альма комментировала и отчасти критиковала ключевую сцену будущего фильма: разговор в гостинице в Копенгагене между ученым Майклом Армстронгом, профессором физики, и его женой Сарой Шерман, которая до этого самого момента не подозревала, что ее муж собирается перебежать на Восток, за железный занавес, чтобы выведать там секретные формулы. Альма записала: «Сцена 40 – Первая сцена в гостинице – Сара и Армстронг. Это должна быть душераздирающая сцена. Непонятно, почему Сара не спрашивает, что будет с их браком. Она думает, что Армстронг не хочет, чтобы она осталась». «Нельзя, чтобы эта сцена выглядела аффектированной. Сара не может сегодня отчаянно цепляться за Армстронга, а на следующий день изменить свое мнение. Переписать сцену: отчаяние, слезы, сомнения в том, как ей поступить».

А 18 октября 1965 года, в день начала съемок, когда Пол Ньюман и Джули Эндрюс уже стояли перед камерой, Альма писала очередные «ЗАМЕТКИ МИССИС ХИЧКОК к СЦЕНАРИЮ»; она резко критиковала различные куски сценария и диалоги и предлагала изменения. Пусть имя Альмы Ревиль вот уже 15 лет, со времен «Страха сцены», не появлялось в титрах хичкоковских фильмов, архивные материалы ясно свидетельствуют: она по-прежнему принимала значительное участие в работе над фильмами.

Съемки проходили в основном в павильонах Universal, некоторые эпизоды снимались в Западном Берлине. Была использована и комбинированная съемка – рирпроекции (к сожалению, слишком заметные невооруженным глазом) документальных кадров, нелегально отснятых в ГДР. В феврале 1966 года был закончен новый фильм Хичкока – с Полом Ньюманом и Джули Эндрюс, с которыми Хич не нашел общего языка, а также с немецкими актерами Хансйоргом Фелми, Гизелой Фишер, Вольфгангом Килингом и Гюнтером Штраком во второстепенных, но достаточно значительных ролях.

Художником-постановщиком стал немец Хейн Хекрот, оформивший, например, «Красные башмачки» Майкла Пауэлла (The Red Shoes, 1948); в 1966 году он выступил вместе с Хичем в телепередаче Frankfurter Stammtisch, где оба они сидят в оформленной в рустикальном стиле студии Гессенского радио и за гессенским рислингом и кренделями беседуют о «Разорванном занавесе» и прочих кинематографических делах. Сегодня эта передача выглядит странноватой и старомодной; к тому же она отснята на черно-белую пленку. Зато в ней можно послушать, как Хич говорит на своем милом ломаном немецком, время от времени вставляя английские слова.

«Разорванный занавес», одна из посредственных, разочаровывающих работ Хича, запомнилась в основном мучительно долгой, длящейся полных пять минут сценой убийства: перебежчик профессор Армстронг (Пол Ньюман) пытается на кухне одиноко стоящего крестьянского двора где-то в ГДР убить скользкого, как угорь, подлого агента Штази Громека (Вольфганг Килинг). После ожесточенной борьбы голову Громека засовывают в духовку и включают газ. Убийство Громека в исполнении Килинга Армстронгом в исполнении Ньюмана – пожалуй, самая брутальная сцена насилия во всем творчестве Хичкока.

Хич пояснял в интервью Трюффо: «Эта длинная сцена – мой протест против клише. В кино обычно убийства происходят очень быстро: удар ножом, выстрел – и убийца, как правило, даже не задерживается проверить, действительно ли жертва мертва. Поэтому я подумал: надо показать, что убить человека – тяжело, непросто и требует много времени».

* * *

1967 год стал вехой на пути постепенного отступления Хича в их с Альмой дом на Белладжо-роуд. По возвращении из очередной поездки в Санкт-Мориц на Рождество и Новый год у них не было конкретных планов на ближайшее время. После того, как «Разорванный занавес», премьера которого состоялась в июле, был встречен, как и «Марни», уничижительной критикой и провалился в прокате, вокруг Хича образовалась пустота. Но с ним была его Альма.

Наступило время без планов.

Единственная идея, занимавшая Хича в это время, также не воплотилась в жизнь. Под впечатлением «Фотоувеличения» Антониони (Blow Up, 1966) Хичкок хотел снять фильм «Калейдоскоп» ручной камерой при естественном освещении. Но студия Universal нашла проект фильма о психически больном серийном убийце, за которым гонится женщина-полицейский, чересчур смелым. Лью Вассерман и его коллеги в руководстве студии опасались, что этот в высшей степени экспериментальный и необычный проект окажется также безмерно убыточным, и попросили Хича оставить эту затею.

«Альма знала, что Хичу нужно занятие. Она даже представить себе не могла, чтобы он в какой-то момент НЕ работал над каким-либо проектом», – рассказывает Патриция. «Не было никаких сомнений в том, что он должен продолжать работать. Поэтому Альма испытала огромное облегчение, когда он наконец занялся очередным фильмом». Это будет фильм «Топаз».

В апреле и мае 1968 года Хич получил сразу две награды: сперва Академия кинематографических искусств и наук вручила ему Премию памяти Ирвинга Тальберга (Irving G. Thalberg Memorial Award), а вскоре после этого Калифорнийский университет в Санта-Круз, втором месте жительства Хича, присвоил ему звание почетного доктора. Одну из премий Академии, а именно «Оскара», он так и не получит до конца жизни, зато разные другие почести посыпались на него как из рога изобилия – ведь приближалось 70-летие Хичкока, а значит, днем позже, и Альмы. Началось новое – как окажется, последнее – десятилетие его жизни.

В мае 1968 года Хич заявил на пресс-конференции в любимом им нью-йоркском отеле «Сент-Реджис», что работает над новым проектом. Фильм назывался «Топаз» и был основан на одноименном романе-бестселлере Леона Юриса. К этому времени новых фильмов Хичкока не появлялось вот уже три года – это был первый продолжительный перерыв за всю его карьеру. Хич объявил о своем намерении снять очередной шпионский триллер с политической подоплекой, действие которого происходит во время Карибского кризиса 1962 года, в момент острой политической напряженности между двумя убийствами общественных деятелей – Мартина Лютера Кинга и Джона Ф. Кеннеди.

Этому фильму повезет не больше, чем «Марни» и «Разорванному занавесу». Первый вариант сценария написал сам автор романа Юрис, однако результат Хичу не понравился и был отвергнут. Режиссер обратился к Сэмюэлю Тейлору, написавшему за десять лет до этого сценарий «Головокружения». Но времени на работу оставалось крайне мало, так что к началу съемок у фильма все еще не было окончательного сценария. Для Хича это было немыслимо, невыносимо. Некоторые сцены «Топаза» снимались спустя всего несколько часов после того, как Сэмюэль Тейлор приносил соответствующие страницы сценария. Работа над фильмом неизбежно превращалась в бессистемную импровизацию – метод, прямо противопоказанный Хичкоку с его перфекционизмом и манией контроля.

Съемки «Топаза», на тот момент самого дорогого фильма Хичкока, с бюджетом в четыре миллиона долларов, начались в октябре 1968 года и затянулись до апреля 1969. На трех больших студийных площадках Universals были сооружены декорации для сцен, разыгрывающихся на Кубе, а также в гостинице «Тереза» в Гарлеме, где останавливался Кастро во время своего последнего посещения ООН, и, наконец, в нью-йоркском аэропорту «Ла-Гвардиа». До этого натурные съемки на месте прошли в Копенгагене, Париже, Вашингтоне, Нью-Йорке и Висбадене.

Из Висбадена, столицы земли Гессен, была родом Карин Дор, которой очень поздно, уже на этапе съемок, поручили роль Хуаниты де Кордова. Немецкая актриса в фильме Хичкока – большая редкость. До этого она получила широкую известность, снявшись в фильмах про Виннету («Сокровище Серебряного озера», Der Schatz im Silbersee, 1962, «Виннету II», Winnetou II, 1964) и экранизациях Эдгара Уоллеса («Зеленый лучник», Der grüne Bogenschütze, 1961, «Комната № 13», Zimmer 13, 1964). Незадолго до «Топаза» она сыграла в пятом фильме про Джеймса Бонда «Живешь только дважды» (You Only Live Twice, 1967) роль преследующей Шона Коннери немки Хельги Брандт; так Карин Дор стала первой немецкой «девушкой Бонда».

Когда съемки «Топаза» наконец завершились, Хич почти не участвовал в дальнейшей работе. Похоже было, что собственный фильм его совершенно не интересовал, ему просто было скучно им заниматься. Возможно, потому, что, как и «Разорванный занавес», это не был в полной мере его собственный фильм; скорее, это был плод различных неудачно сложившихся обстоятельств. Одним из таких обстоятельств была необходимость снять несколько различных версий финала, поскольку Хич и Universal не смогли прийти к единому мнению на этот счет. В одном из вариантов враждующие шпионы в исполнении Мишеля Пикколи и Фредерика Стаффорда (Пикколи играл советского шпиона, а Стаффорд – французского) устраивают дуэль на пустом стадионе, в другом они одновременно покидают Париж – один улетает в Москву, другой в Вашингтон – и машут друг другу со взлетной полосы. В третьей версии советский шпион в исполнении Пикколи совершает самоубийство. Эта третья версия, смонтированная из уже отснятого материала, и вышла в прокат – после того, как первые две были отвергнуты публикой и критикой на предварительном просмотре. Хич остался недоволен и называл это решение «компромиссом».

11 июня 1969 года проходил внутренний студийный просмотр «Топаза». В архиве сохранился полный список его участников; документ озаглавлен «ПРОСМОТР „ТОПАЗА“ – ПРОСМОТРОВЫЙ ЗАЛ № 3, 10:00». В списке 17 человек, первые трое – Хич, Альма и актер Джон Форсайт. После просмотра Альма продолжила свои заметки – «ПРЕДЛОЖЕНИЯ МИССИС ХИЧКОК» – датированные тем же числом, 11 июня, и добавила пять важных, по ее мнению, пунктов, которые нужно было изменить при подгонке монтажа на этапе постпродакшена. Под замечаниями Альмы приведена в этом документе и реакция Хичкока: «Мистер Хичкок согласен» либо «Мистер Хичкок не согласен». С двумя замечаниями Альмы он не согласился, три одобрил.

В сентябре Хичкок стал офицером французского Ордена искусств и литературы, чем он был очень горд. В конце года, 19 декабря, в кинотеатре Cinerama в Нью-Йорке состоялась американская премьера «Топаза». Сохранившиеся в архиве списки гостей, тщательно составлявшиеся, дополнявшиеся и переписывавшиеся заново в преддверии этого события, всегда имеют пометку «копия – миссис Хичкок».

Перед премьерой Хич отправился в рекламное турне; студия Universal предоставила в его распоряжение частный самолет, так что он успел посетить 50 городов, давая бесчисленные интервью и выступая в местных телешоу. Однако все эти усилия не помогли: запутанный, страдающий недостатком действия, избытком персонажей и к тому же затянутый шпионский триллер стал очередным провалом, как и «Разорванный занавес». Это, пожалуй, была худшая неудача во всей долгой карьере Хичкока. Отчасти это объяснялось тем, что публика не знала по другим хичкоковским фильмам никого из актеров, кроме Джона Форсайта, снимавшегося в «Неприятностях с Гарри». Вероятно, поэтому «Топаз» не вызвал интереса ни у зрителей, ни у критики: здесь не было ни хичкоковских звезд, ни хичкоковского саспенса. Известная кинокритикесса Полин Кейл написала в The New Yorker, что «„Топаз“ неловко смотреть, потому что Хичкок стал ленив и далек от жизни». Кассовые сборы от фильма и близко не окупили его многомиллионный бюджет. Для студии Universal «Топаз» стал полной катастрофой.

Хич снова оказался перед вопросом, ответ на который становился от раза к разу все затруднительнее: что делать дальше? «Это было очень тяжелое время для папы, и единственное, что помогало ему сохранять равновесие, были мама и семья», – рассказывает Пат об этом трудном времени. «Альма постоянно его подбадривала и все это время сохраняла позитивный настрой». Но и для Альмы это был нелегкий период. В октябре 1968 года умерла в возрасте семидесяти шести лет ее сестра Эвелина и была похоронена в Лос-Анджелесе. Их мать, Люси Ревиль, умерла на 80 году жизни за 20 лет до этого, 16 января 1947 года.

После трех неудачных фильмов подряд, когда каждый провал был хуже предыдущего, Хичкок и Альма в новом 1970-м году долго подыскивали сюжет для нового фильма. Оба много, очень много читали. Целыми днями они сидели на диване в большой гостиной дома на Белладжо-роуд, каждый со своей книгой. Романы, биографии, книги о политике и международных отношениях. Альма предпочитала романы, Хич – скорее нон-фикшн. Но одно не подлежало сомнению: пока была хоть малейшая возможность, пока руководство студии Universal не отказалось сотрудничать с Хичкоком – отчасти потому, что добрый друг Хича Лью Вассерман умел их всех умаслить – и пока здоровье Хича, а также и Альмы, позволяло – их жизнь должна была ориентироваться на потенциальный следующий проект. На предстоящую работу. Иначе они не умели.

В этот очередной незагруженный, спокойный год, большую часть которого Хич провел отшельником дома в Бель-Эйре, он решил избавиться от загородного дома в Санта-Крузе. Прежнее место отдыха стало обузой. Хич принял решение меньше путешествовать и не взваливать на себя такие утомительные работы, как «Топаз», снимавшийся, кроме американской студии, в нескольких европейских странах – «чтобы в шесть часов вечера всегда сидеть с Мадам за ужином». Имение в Санта-Круз он подарил своему адвокату и агенту – не в последнюю очередь, чтобы получить налоговые льготы.

Хич написал в 1970 году письмо Франсуа Трюффо. Там он, среди прочего, жалуется: «Я подыскиваю новый сюжет, но это очень трудно. Киноиндустрия здесь со всех сторон обложена табу: так, мы не должны показывать пожилых людей, фильм должен строиться вокруг молодых персонажей. В фильме не должно быть выпадов против правительства. Бюджет не должен превышать двух-трех миллионов. Кроме того, сценарный отдел без конца шлет мне всевозможные книги, из которых может получиться хороший хичкоковский фильм. Но, конечно, когда начинаешь их читать, понимаешь, что они не удовлетворяют хичкоковским требованиям».

Но как-то один из сотрудников Universals между делом подсунул Хичкоку очередную книгу. Это был вышедший в 1966 году роман «До свидания, Пиккадилли, прощай, Лейстер-сквер» английского писателя Артура Ла Берна.

Хич нашел сюжет для следующего хичкоковского фильма. Им станет «Исступление». В тот момент никто и не подозревал, что Хичкока ждет триумфальное возвращение. Никто, даже «Мадам».