Когда 21 октября поезд отправлялся из Хельсинки, на вокзале нас провожали премьер-министр и министр иностранных дел, а также другие члены правительства, послы США и северных стран, временный поверенный в делах СССР в Финляндии и большая толпа. Мужской хор рабочих исполнял патриотические песни.
Нам сказали, что русские хотят вести с нами переговоры в полной конфиденциальности. На совещании, которое состоялось в кабинете Молотова в Кремле 23 октября в 18 часов, присутствовали только Сталин и Молотов, а также Таннер, я и заведующий отделом Никопп в качестве переводчика. Поскольку после этой встречи ни одна из сторон не пригласила секретаря, протокол не велся. Поэтому у меня нет никаких записей, кроме тех, которые я сделал в ходе встреч и после возвращения в посольство.
Приветствуя Сталина, Таннер сказал: «Я меньшевик». Учитывая, что большевики были заклятыми врагами меньшевиков, Сталину и Молотову это слово вряд ли пришлось по душе.
В начале заседания Таннер спросил, может ли он говорить по-немецки или по-английски, но Молотов ответил, что они не понимают ни одного ни другого. Поэтому Таннер сначала говорил по-фински, а переводчик переводил на русский. Но когда разговор пошел свободнее, Таннер, хотя и не очень хорошо говорил по-русски, счел за благо перейти на этот язык.
Сначала я зачитал ответ нашего правительства на российские предложения. Потом выразил протест по поводу нарушений границы советскими летчиками. Это вызвало обсуждение. Сталин сказал, что мы провели мобилизацию и «Советская Россия также сосредоточила войска на границе». Это усложняет ситуацию. Советские летчики совершали разведывательные полеты, и он признал, что в нормальных условиях перелетать границу запрещено. Однако на данный момент условия не «совсем нормальные».
Я утверждал, что между Финляндией и Советским Союзом существует мир, поэтому условия должны быть нормальными. Конечно, мы проводили сборы – мера предосторожности в критический момент. То, что чем занят Советский Союз внутри своих границ, не наше дело. Но никто не имел права нарушать нашу территориальную целостность. Я передал Сталину список нарушений границы. Он пообещал в этом вопросе разобраться. Дело дальнейшего развития не получило. Потом мы перешли к нашим ответам. Сталин и Молотов посчитали их совершенно неудовлетворительными.
Сталин, на этой встрече игравший с русской стороны главную роль, а Молотов лишь изредка вставлял возражения, сразу же высказался о Ханко и пояснил, что Ханко Советскому Союзу крайне необходим. База Ханко обсуждалась Советом обороны Советского Союза, и, по его мнению, это минимальное требование. Мы еще раз сказали, что не можем отказаться от Ханко. Размещение на нашей материковой территории вооруженных сил иностранного государства несовместимо с нейтралитетом Финляндии. Сталин отметил, что в царский период у России были военно-морские базы на Ханко, Порккале и т. д. Советский Союз готов на все, потому что база и размещение русских войск на Ханко во многом отвечают нашим желаниям. Но Советский Союз должен быть в состоянии перекрыть вход в Финский залив перекрестным огнем, это непременное требование. Мы объяснили, что Финляндия не может на это согласиться, и Таннер добавил, что ни одно правительство в Финляндии не может предложить это русское требование в парламент, потому что финский народ его не одобрит.
Затем обсуждался вопрос о Карельском перешейке. Сталин считал, что наше предложение далеко не удовлетворительно, граница все равно будет слишком близко к Ленинграду. Они вместе изучили карты, и Сталин нарисовал новую границу, которая хотя и сокращала отдаваемую территорию, но совершенно отличалась от нашего предложения. Койвисто, сказал он, обязательное требование Советского Союза. Мы ответили, что также не можем принять его предложение о новой границе. Сталин повторил несколько раз, что в целях безопасности Ленинграда Советская Россия должна иметь возможность господствовать на северном побережье восточной части Финского залива. Поскольку мы не были уполномочены обсуждать другие предложения, кроме Куоккальского залива, то не смогли вынести на обсуждение Ино или прилегающую к нему финскую часть побережья. Нам ничего не оставалось, как отклонить почти все предложения.
Что касается безопасности Финского залива, наш Генеральный штаб подготовил меморандум, в котором ясно указывалось, что Финский залив защищен от внешних атак, – аргументация была примерно та же, что и приведенная ранее полковником Паасоненом. В ходе дискуссии я еще раз подтвердил, что мы будем защищать нашу страну и что ни один враг не сможет напасть на Россию через территорию Финляндии. Сталин ответил: «Финляндия маленькая и слабая. У вас не спросят разрешения. Вы не в состоянии, даже если бы захотели, предотвратить высадку великой державы в Финляндии». Он указал на карте рукой на Ханко: «Великая держава высаживается здесь и идет дальше, не обращая никакого внимания на ваши протесты». Я: «Вы нас недооцениваете, господин Сталин. Мы будем сражаться упорнее, чем вы думаете».
Тогда Молотов поднял вопрос о полуострове Рыбачьем и заявил, что мы ничего об этом не говорили. Я ответил, что наше правительство не понимает причин, выдвинутых российской стороной в качестве мотива изменения границы. В Петсамо мы думаем только о мирном развитии, и для нас важно владеть восточным берегом залива Петсамо. Сталин ответил, что Советскому Союзу необходимо укрепить западный берег полуострова Рыбачий, чтобы гарантировать, что ни одна великая держава, ни Англия, ни Германия, не вторгнется в залив Петсамо. Я ответил, что, по моему мнению, слова Сталина на предыдущей встрече означали, что Советский Союз согласился оставить арктическое побережье неукрепленным, как мы прописали по Тартускому мирному договору. Однако Сталин заявил, что это неверно. У Советского Союза также были военные намерения на севере.
Молотов также спросил, что мы думаем по поводу предложенной компенсации. Я ответил, что мы не обсуждали эти вопросы, потому что нам неясно, будем ли мы уступать территорию. Только когда эта проблема будет решена, можно будет говорить о компенсации.
Таннер пояснил, что Тартуский договор 1920 года окончательно урегулировал отношения между Финляндией и Россией и что этот договор должен быть основой наших отношений. Однако, по мнению Молотова, условия теперь были иными, чем при заключении мирного договора. «Вы не можете, – сказал он, – требовать, чтобы условия 1920 года и сегодня оставались достаточны и чтобы теперешняя Россия была удовлетворена договором 1920 года».
Дискуссия длилась более двух часов. Никаких новых предложений выдвинуто не было. В конце встречи было отмечено, что соглашение не достигнуто. Мы попрощались, не условившись о продолжении переговоров.
Вернувшись в посольство, где мы жили, мы составили телеграмму в Хельсинки. Но прежде чем мы успели ее отправить, нам позвонил секретарь Молотова и сообщил, что тот хочет продолжить разговор.
В 23:00 мы вернулись в Кремль к Сталину и Молотову. Молотов сообщил, что советское правительство пересмотрело русские предложения, а также наш ответ и может сделать на основе этого новые предложения. Он зачитал письменное встречное предложение, в котором, среди прочего, содержалось следующее: советское правительство заявляет, что предложения русской стороны являются минимальными требованиями, определяемыми безопасностью Ленинграда. Советский Союз отказался от требования пакта о взаимопомощи, чтобы Финляндия могла сохранить свой безоговорочный нейтралитет, по той же причине советское правительство отказалось и от требования демилитаризации Аландских островов. В целях плодотворной дискуссии между русскими и финскими делегатами советское правительство хочет заявить, что не может отказаться от требования военно-морской базы на Ханко. Однако Советский Союз хотел разместить там всего 4 тысячи человек. Отказ от пограничного регулирования на Карельском перешейке невозможен.
Услышав это, нам пришлось объяснить, что у нас мало надежды на соглашение на основе русского предложения. Мы пообещали довести это предложение до сведения нашего правительства и дать ответ как можно скорее. Теперь Сталин и Молотов хотели знать, как быстро можно будет дать такой ответ и сколько времени займет дорога до Хельсинки и обратно. Наконец Молотов спросил: «Вы хотите, чтобы это дело переросло в конфликт?» Я ответил: «Мы, конечно, хотим избежать любого конфликта, но должны учитывать и интересы Финляндии». 23 октября я записал в дневнике: «Эти переговоры последовательно в конкретной и явной форме выявляли цели, не учитывающие интересы малых государств. По моему мнению, мы должны об этом помнить. Предложить России Юссарё вместо Ханко, при условии что Россия на это согласна. На Карельском перешейке мы должны предоставить Ино и прибрежную зону между Ино и Куоккальским заливом, чтобы русские могли обеспечить оборону Ленинграда. Из полуострова Рыбачьего мы должны предложить северную часть, а также острова в Финском заливе, которые уже обещали. Если бы нам удалось договориться в этих условиях и избежать войны, это было бы хорошо. Но неясно, согласятся ли на это русские».
Я считал необходимым найти компромисс, чтобы избежать надвигающийся конфликт, который мог бы иметь для нас катастрофические последствия. Военно-морская база была для русских важнейшим вопросом, и здесь нам придется пойти на уступки. Но нам следует попытаться уйти от Ханко, было бы опасно держать русских так далеко на западе материковой Финляндии. С другой стороны, было трудно найти острова, удовлетворяющие русским требованиям и которые мы могли бы уступить без особых неудобств. Юссарё был возможен. Расположение этого острова должно было удовлетворить русских, но, вероятно, он был слишком маленьким. Остается задаться вопросом, приняли ли бы русские это предложение, особенно учитывая то, о чем они договорились по полуострову Ханко в рамках Московского мирного договора. Но в свете требований России осенью 1939 года и потерь по Московскому миру следует отметить, что разница между территорией на Карельском перешейке, которую Сталин предложил в 1939 году, и той частью Карелии, которую мы потеряли, была не так уж велика.
В ходе наших переговоров фельдмаршал Маннергейм назвал в качестве дополнительной базы еще один, более крупный остров. У нас, несомненно, была бы отправная точка, если бы мы выдвинули позитивное предложение об уступках по вопросу базы. Однако из-за нашего резко негативного отношения переговоры не сдвинулись с мертвой точки. Вполне возможно, что в ходе дальнейшего разговора мы нашли бы компромисс. Сталин, казалось, был заинтересован прийти к какому-то результату.