В Хельсинки мы вернулись утром 16 октября. На вокзале нас встретили первый спикер парламента, премьер-министр и несколько других высокопоставленных членов правительства, шведский посол и большая толпа. По сравнению с моим отъездом в Москву число представителей иностранной прессы увеличилось почти вдвое.

После моего визита к министру иностранных дел Эркко состоялось заседание военного кабинета в составе премьер-министра Каяндера, министра иностранных дел Эркко, министра финансов Таннера и министра обороны Ниукканена. Я доложил о переговорах в Москве. После встречи я предложил премьер-министру Каяндеру, чтобы в Москву меня сопровождал Таннер, поскольку вопросы чрезвычайно трудные и серьезные. Каяндер предложение принял, принял его и Таннер. Позже я говорил об этом с Эркко, который также дал согласие.

Таннер был моим другом на протяжении десятилетий, мы работали вместе во многих областях, в 1920 году успешно сотрудничали на мирных переговорах в Тарту. Он был лидером Социал-демократической партии и влиятельным политиком. Предложение я сделал по двум причинам: переговоры были слишком важны, чтобы я мог взять на себя за них единоличную ответственность, с другой стороны, меня давно знали как человека, желавшего в первую очередь избежать конфликта с Россией и разрешать любые разногласия путем мирного урегулирования. Если бы я представлял Финляндию один, люди могли бы подумать, что на переговорах я действовал недостаточно твердо. «Лишь бы Паасикиви не сдался», – написал Эркко в письме Таннеру, которое опубликовал в своих мемуарах. Это заявление отражает мнение обо мне не только Эркко, но и многих других. Чтобы защититься от этого недоверия, я хотел, чтобы меня сопровождал влиятельный человек. Фактически мы с Таннером следовали одной и той же линии. Однако я более него был склонен к далеко идущим уступкам потому, что не верил, что мы можем решить вопросы иначе, и потому, что, в соответствии с моей осторожной натурой, я считал, что опасности войны следует избегать любой ценой. По сравнению со мной Таннер, похоже, преуменьшал опасность войны.

Однако внешняя политика, чья особенность в том, что решения редко можно базировать на достоверных фактах и только позже выясняется, обоснованными были эти решения или ошибочными, была не самой сильной стороной Таннера. Некоторая резкость Таннера и его плохое знание русского языка привели к тому, что его заявления на переговорах были сформулированы жестче, чем предполагалось. В молодости я довольно хорошо говорил по-русски – в 1892 году получил по русскому языку оценку «очень хорошо» на магистерском экзамене по философии, требовавшем хорошего владения устной и письменной речью. Но, поскольку у меня почти полтора десятилетия отсутствовала практика общения на русском, теперь мое знание языка оставляло желать лучшего. У нас, конечно, была возможность воспользоваться услугами переводчиков, но поскольку разговоры между нами четверыми носили довольно свободный характер и наши мысли и взгляды были хорошо поняты, мы сочли более выгодным обойтись без переводчиков. Когда Сталин несколько раз замечал, что я не могу подобрать нужное слово, он мне помогал.

Сразу после завтрака состоялось очередное совещание военного кабинета, в котором приняли участие фельдмаршал Маннергейм, генерал-лейтенант Эстерман, начальник Генерального штаба Ош, я и Ирьё-Коскинен. Также присутствовали наш военный эксперт полковник Паасонен и его секретарь, начальник отдела Никопп. Самыми трудными проблемами, конечно, были база на мысе Ханко и изменение границы на Карельском перешейке. В отношении островов в Финском заливе и полуострова Рыбачий в районе Петсамо решение было более вероятным, хотя передача Гогланда была деликатной из-за расположения этого острова. По общему мнению, передавать в аренду России мыс Ханко невозможно – он был важной частью материка, и размещение там сил иностранной державы представляло бы угрозу для всей страны. Другой вопрос, можно ли вообще где-либо уступить базу. Все согласились с неудобствами такой базы – независимо от того, где она будет располагаться на нашем побережье. Однако, если этот вопрос не решить, опасность могла только возрасти. Базы, похоже, играют важную роль в политике крупных держав. Как видно на карте, и в остальной Европе.

На переговорах в Хельсинки правительство отнеслось к требованиям России враждебно. Подходящее компромиссное предложение тем не менее сделать требовалось. Однако уступку мыса Ханко я тоже считал делом очень серьезным. Последующий ход московских переговоров показал, что решение в этом вопросе найти было можно.

Фельдмаршал Маннергейм также принципиально не возражал против компромисса по вопросу баз. Таннер, как выяснилось позже, тоже склонялся к этой точке зрения. Министр иностранных дел Эркко и министр обороны Ниукканен, напротив, считали компромисс невозможным. Они с самого начала и до конца резко выступали против такого решения. Эркко и другие исходили из ложного представления, что, если мы будем действовать достаточно решительно, Советский Союз отступит. Эркко считал русскую угрозу блефом: «Достаточно обсудить острова в Финском заливе, которые мы предложили. Я не понимаю, почему переговоры не могут продолжаться на этой основе». Он был убежден, что соглашение может быть достигнуто. Того же мнения, очевидно, придерживался Вашингтон. Слухи такого рода дошли до Хельсинки, в них также выражалось опасение, что мы согласимся на слишком далеко идущие требования, которые могут привести только к усилению русского влияния в Финляндии.

Эркко сформировался в мире идей «пассивного сопротивления» и поэтому придавал значение задокументированному и скрепленному законом праву в международных отношениях больше, чем, к сожалению, оно имеет. Он верил, что нас поддержит мировое общественное мнение. «Закон на нашей стороне, а соглашения между Россией и нами связывают эту страну в глазах мирового сообщества», – сказал он. Ему было трудно смириться с мыслью, что в политической реальности великие державы и малые государства не имеют одинаковых «прав». Забудь, что «Россия – великая держава» – таков был последний совет, который он дал мне в письме перед моей третьей поездкой в Москву. На самом деле ему следовало написать: «Не забывай, что Россия – великая держава».

Эркко был не одинок в своем представлении. Большинство финнов, вероятно, жило в подобных воздушных замках. Идеальное правовое положение, конечно, может стать целью на будущее, к которой должны стремиться все, и не только мы, малые страны, но и великие державы. Потому что нынешнее состояние тирании – это несчастье для всех.

Ниукканен тоже считал, что о принятии русских предложений не может быть и речи, а уступка будет означать верную гибель. Русские предложения были направлены на то, чтобы подчинить Финляндию русской власти так же, как и страны Прибалтики, а потом, как полагал Ниукканен, Россия подготовит новые атаки. Планы Ханко, предполагавшие размещение танковых частей и аэродрома, а также требование изменения границы на Карельском перешейке не оставляли в этом сомнений. Такова была точка зрения Ниукканена.

Перенос границы на Карельском перешейке примерно на 70 километров от Ленинграда, что предлагалось советской стороной на переговорах в Москве, военные не считали невозможным, хотя и в отношении этого предложения можно было сделать определенные оговорки. А в отношении островов в Финском заливе считалось, что Гогланд мог войти в компромиссное предложение. Полуостров Рыбачий в Петсамо имел меньшее значение.

Можно спросить: понимали ли в Финляндии сложность положения? Всю сложность того, о чем говорили я и наш посол в Москве Ирьё-Коскинен?

Мы не скрывали опасности и возможности войны. Ирьё-Коскинен и я сказали – согласно записям секретаря заседания, – что, если мы отклоним предложения Советского Союза, нам следует ожидать начала войны. Я среди прочего сказал: «Я не уверен, что русские отступят, и нам нужно быть готовыми к худшему. Когда Сталин говорил об обороне Ленинграда, то его слова казались логичными с точки зрения русского военного руководства. Согласие на предложение о переносе границы на Карельском перешейке затруднительно с внутриполитической точки зрения, но нам надо учитывать, что, выиграв войну с Финляндией, Россия получит гораздо больше и без компенсации». Серьезность положения я подчеркнул следующими словами: «Сталин и Молотов заявили, что они учитывали только военные соображения. Если мы можем рискнуть войной, то должны взять этот риск на себя, но оставить инициативу русским. А если мы войну проиграем, Финляндия будет расчленена». Я добавил: «Раньше коалиции великих держав находились в некотором равновесии между собой, и малые государства могли оставаться в стороне от конфликтов. История последнего времени, напротив, показала, что малым государствам приходится один на один выяснять отношения с великими державами. Судьба Австрии, Чехословакии, Литвы, Польши, Эстонии и Латвии ясно показывает это. Россия знает это и действует соответственно». Посол Ирьё-Коскинен объяснил, среди прочего, что, если бы мы могли удовлетворить вытекающие из интересов безопасности потребности России, которые вовне признаются достаточно широко, и если при этом престиж России не пострадает, то тогда не будет войны. «Тем не менее я не осмелюсь утверждать, что нам не придется ждать войны ни при каких обстоятельствах. Было бы очень важно знать, будем ли мы способны обороняться в худшем случае». Ирьё-Коскинен продолжил: «Чрезвычайно важно узнать позицию Швеции. Будет ли Швеция на деле эффективно помогать нам, если мы окажемся втянутыми в конфликт с Россией? Я считаю, что разъяснение по этому вопросу имело бы большое значение».

Фельдмаршал Маннергейм: «При планировании обороны Финляндии мы всегда предполагали, что в случае войны Россия будет воевать где-то еще. Однако сейчас ситуация иная. Германия нуждается в поддержке России, а у Англии связаны руки». Таннер: «У России свобода действий». Маннергейм: «Верно». Генерал Эстерман заметил, что мы находимся в военной изоляции и было бы важно знать, каковы наши возможности получить помощь извне. У министра обороны Ниукканена было свое представление о возможной войне: Россия не сможет сосредоточить против нас много войск. Наступление русских не будет мощным. Политическая ситуация во время боевых действий может измениться.

Итогом совещания стало то, что высшему военному руководству было поручено рассмотреть русское предложение и подготовить для него материалы.

Совещания продолжились и в последующие дни.

Свои аргументы представили юристы. Они пояснили, что территория, сданная в аренду иностранному государству, по закону остается принадлежащей первому государству. Поэтому это государство обязано, как в военное, так и в мирное время, обеспечить соблюдение международного нейтралитета и на арендованной территории. Если Ханко будет сдан в аренду Советскому Союзу в качестве военной базы, обязанность Финляндии – обеспечить соблюдение всех правил и на этой территории. Но это приведет к сложнейшим проблемам. Поскольку арендованная территория по-прежнему принадлежит государству-владельцу и поскольку, согласно статусу государства, оно самостоятельно пользуется высшей властью на своей территории, но на арендованной территории будет распоряжаться другое государство, то, по мнению юристов, государство-владельца уже нельзя в большинстве случаев считать полноправным, а только наполовину суверенным государством.

Эта аргументация показывает, в какой тупик в реальном мире может завести международное право, слепо придерживающееся теории. Юридические трудности вытекали из аренды территории. Однако русские были готовы окончательно взять территорию себе путем обмена или иным способом. Тогда юридические проблемы исчезли бы сами собой. Но, по сути, эти опасности и та же самая угроза были бы в одинаковой мере связаны с базой, которая уже окончательно была бы передана в собственность иностранного государства. Аргументы юристов показались мне, оценивая их реалистически, не особенно весомыми.

Я, со своей стороны, считал, что разумнее всего будет пойти по пути компромисса. Однако правительство было не склонно делать какие-либо предложения по поводу военной базы. Считалось, что в результате договоров с Прибалтикой стратегическое положение Советского Союза в Балтийском море и Финском заливе изменилось настолько резко, что проникновение флота противника в акваторию Финского залива считали невозможным. О стремлении же попасть туда через территориальные воды Финляндии не могло быть и речи в связи с контролем Финляндией своего нейтралитета, а также и потому, что навигация в водах Финляндии для чужих судов была бы весьма затруднительна в случае снятия морских навигационных знаков. Ханко был настолько далеко от жизненно важных районов Советского Союза, что возможный прорыв обороны Финляндии в случае нападения какого-то иного государства еще не ставил бы их под угрозу. Напротив, советские войска, размещенные в Ханко, можно было использовать для нападения на Финляндию, что давало бы постоянный повод к беспокойству.

Что касается Карельского перешейка, то правительство считало, что можно согласиться на обмен Куоккальского выступа, то есть той точки, которая выступает в сторону русской территории. Это означало, что граница была бы отодвинута от Ленинграда на 12–13 километров, то есть в общей сложности на 44–45 километров вместо прежних 32. Обсуждалась также уступка Ино, древней крепости на северном русском берегу Финского залива. Во времена Российской империи это было мощное оборонительное укрепление. По Тартускому договору Финляндия обязалась исходя из желания России уничтожить батареи Ино и не строить в восточной части Финского залива никаких укреплений, которые могли бы угрожать входу в Ленинград и русскому побережью.

Третье рассмотренное предложение заключалось в том, чтобы уступить не только крепость Ино, но и участок побережья между Ино и советской границей, чтобы у Советского Союза была прилегающая территория в восточной части северного побережья Финского залива. Две последние возможности на этот раз были изъяты из списка контрпредложений, остался лишь перенос пограничного выступа Куоккалы. Конечно, все три варианта вместе содержали значительно меньше того, что требовали русские.

Петсамо, как и полуостров Рыбачий, не имели для Советского Союза ни экономического, ни военного значения, чем могло быть мотивировано требование изменения границы. В заливе Петсамо Финляндия также имела только мирные намерения. Изменения границ, которых желала Россия, могут лишь причинить неудобства Финляндии и страдания финскому населению. Принадлежавшая Финляндии часть полуострова Рыбачий защищала вход в залив Петсамо.

С учетом этих обстоятельств готовился ответ финского правительства, в котором Советскому Союзу обещали передать в порядке обмена острова Сейскари, Пенинсаари, Лавансаари и Тютерс, а также упомянутый выше выступ в районе Куоккалы, а также пограничный выступ Куоккала.

Другие советские требования были отвергнуты как несовместимые с нейтралитетом Финляндии, но одновременно заявлялось о готовности Финляндии укрепить договор о ненападении взаимным обязательством сторон не поддерживать государство-агрессора.

Во время заседания кабинета министров, на котором были приняты эти директивы, я сделал, в частности, следующие записи, отражавшие мое настроение. Министр образования Ханнула: «Отношения между Германией и Россией охладели. Положение Финляндии за последние дни значительно улучшилось. Интересы и симпатии мира на нашей стороне. России надо учитывать это, а не пушки. Россия войну не начнет, но может возникнуть ситуация без договора. Мы выигрываем время. Политическая ситуация неплохая. О внешних островах и Куоккальском выступе можно говорить при условии, что мы получим компенсацию в Восточной Карелии, а также компенсацию за переселение населения. Следовательно: Предложение I – если не согласятся, тогда придется воевать».

Эркко придерживался того же мнения, что и Ханнула. Наша ситуация улучшилась. Это обмен не ультиматумами, а мнениями. Ниукканен также поддержал Ханнулу. «Готовность Финляндии обороняться существенно выросла».

Начиная с 9 октября, дня, когда я отправился в свою первую поездку в Москву, советские самолеты неоднократно вторгались в финское воздушное пространство. С 9 по 19 октября, то есть за время переговоров, было зафиксировано тринадцать таких вторжений. Авиационная эскадрилья пролетела так глубоко над территорией Финляндии, что это не могло быть ошибкой. Эти события также показали, как мало Россия знала об особенностях финского народа. Нарушения границы оказали на население Финляндии эффект, противоположный тому, которого, возможно, хотели достичь. Правительство обязало нас потребовать в Москве привлечения виновных в этом к соответствующей ответственности, а также немедленного прекращения подобных нарушений.

Мы получили эти директивы в качестве напутствия при второй поездке в Москву. По всем основным вопросам наш ответ на требования Советской России был отрицательным.

18 и 19 октября по приглашению шведского короля в Стокгольме встретились главы правительств Скандинавских стран. Присутствовали также министры иностранных дел. В Финляндии надеялись, что эта встреча поможет нам в нашей непростой ситуации, но результат не оправдал ожиданий. По результатам встречи было опубликовано обычное, ничего не значащее коммюнике.

После Зимней войны премьер-министр Швеции Пер Альбин Ханссон объяснил в своей речи позицию страны: «Надо помнить, что для защиты своего нейтралитета страны Северной Европы не принимали на себя никаких взаимных обязательств в военной сфере. Правда, предыдущие переговоры по обеспечению нейтрального статуса Аландских островов предполагали военное содействие Швеции, но по этому вопросу ответ был дан уже 18 октября, непосредственно после встречи глав северных стран, в ходе моего разговора с министром иностранных дел Финляндии, на котором присутствовали министры обороны и иностранных дел Швеции. Уже в то время становилась очевидной возможность конфликта на Востоке, поэтому мы сочли за благо ясно и недвусмысленно изложить шведскую позицию, состоявшую в том, что Швеция будет избегать войны и в случае военного вторжения в Финляндию не возьмет на себя никаких обязательств, которые не могут быть выполнены». Еще в середине октября финское правительство было официально проинформировано, что прямой военной помощи со стороны Швеции ожидать не приходится. Премьер-министр Ханссон также объявил, что Финляндии уже обещана другая помощь, если она Финляндии понадобится.

Таким образом, позиция Швеции была ясна. За ней стояло большинство депутатов риксдага. То, что премьер-министр Ханссон обещал министру иностранных дел Эркко в виде невоенной помощи, Швеция позже предоставила в изобилии во время Зимней войны.

Я предполагаю, что по возвращении из Стокгольма министр Эркко разъяснил позицию Швеции ведущим членам кабинета, многие из которых остались в правительстве и после начала Зимней войны. Однако я об этом никакой информации не получил. Во время войны Финляндия несколько раз обращалась к шведскому правительству с просьбой о военной помощи, так что тут у нас существовала какая-то путаница.