Мы прибыли в Москву утром 11 октября. На вокзале нас встречали начальник отдела протокола Народного комиссариата иностранных дел Барков, наш посол барон Ирьё-Коскинен, сотрудники посольства, а также шведский посланник Винтер и официальные лица шведского посольства.
Я весь день совещался с Ирьё-Коскиненом, которого знал уже давно. Мы были едины в том, что на предстоящих переговорах следует избегать конфликтов и, если возможно, достичь с Советским Союзом соглашения. В противном случае будущее Финляндии окажется в серьезной опасности. Ирьё-Коскинен позвонил в комиссариат иностранных дел узнать, когда я смогу нанести первый визит наркому Молотову. Молотов ответил, что примет меня вечером, однако позже сообщили, что «поскольку Молотов считал, что я устал с дороги», то просил меня прибыть завтра. Дело в том, что в этот день был подписан договор между Советской Россией и Литвой и Молотов устраивал обед для литовской делегации.
В четверг, 12 октября, в 17 часов состоялся первый визит и встреча в Кремле, где располагался кабинет Молотова как председателя Совнаркома. Я впервые шел в Кремль дорогой, которая потом станет мне привычной. Даже сама церемония, особенно в первый раз, была интересной. Меня, как и всегда потом, когда я передвигался по Москве, сопровождали два сотрудника службы безопасности. Но никаких проблем у меня с ними не было. Это были дружелюбные молодые люди, помогавшие мне и моей жене сориентироваться в театрах, музеях и городе в целом.
С советской стороны на встрече присутствовали Сталин и Молотов, а также заместитель наркома иностранных дел Потемкин и посланник Советского Союза в Хельсинки Деревянский. С нашей стороны, кроме меня, посол Ирьё-Коскинен, военный эксперт полковник Паасонен и заведующий отделом министерства иностранных дел Нюкопп в качестве секретаря.
Я впервые увидел и Сталина, и Молотова. Естественно, знакомство со Сталиным, властелином 170-миллионной державы, о котором было так много сказано в мировой прессе и литературе, вызывало у меня интерес. Однако в особенности теперь, после соглашения с Прибалтикой и перед нашими собственными переговорами, важность которых становилась для меня все отчетливее, момент не располагал к спокойному и объективному наблюдению за Сталиным.
О диктаторе написано много. И оценки ожидаемо очень разные. В официальных биографиях и газетах Советского Союза образ «великого Сталина», «мудрого вождя народов» и т. д. рисовали преувеличенными словами. С другой стороны, его противники употребляли самые резкие и грубые выражения, какие только имелись у них в лексиконе.
Осенью 1939 года Сталин присутствовал на семи из восьми наших заседаний. Позже, как посланник в Москве, я посетил его всего один раз. Я не пытаюсь дать здесь его подробное описание. На нем были полувоенный серый френч, застегнутый на все пуговицы до шеи, и куртка с длинными рукавами. В руке он держал трубку. Он был крепкого телосложения, густые волосы и такие же усы. Сталин занял место во главе переговорного стола, русские участники сидели по одну его длинную сторону, а я и наша делегация – по другую. Сталин принимал участие в переговорах очень активно. Иногда он вставал, ходил взад-вперед, продолжая внимательно следить за дискуссией, а потом снова садился на свое место. Он производил впечатление человека сильного, вдумчивого и объективного, говорил коротко, ясно и с юмором, что также видно из его речей и сочинений. На меня он не произвел неприятного впечатления.
Молотова, с которым мне впоследствии доводилось часто встречаться, оппоненты называли «трудолюбивой посредственностью». Внешне он не производит особого впечатления – из-за близорукости вынужден носить пенсне, – но не надо было долго говорить с ним, чтобы понять полнейшую беспочвенность такого утверждения. Он был очень трудолюбив, скромен в личной жизни, ему были чужды броские фразы. Он был истинным русским патриотом, в чьем сердце под толстым слоем марксистских предрассудков живет огромная любовь к своему отечеству и который ставит превыше всего интересы русского народа и русского государства. В личном общении со мной он всегда был вежливым и дружелюбным, но переговорщиком трудным и жестким. «Un negociateur terrible»[22], – сказал о нем один иностранный дипломат.
В тот же день, когда у меня состоялись первые переговоры в Кремле, посол Соединенных Штатов Северной Америки Штейнгардт был у Молотова и передал ему личное обращение президента Рузвельта, адресованное председателю Президиума Верховного Совета СССР Калинину. В нем Рузвельт высказывал «свое глубокое пожелание, чтобы Советский Союз не предъявлял Финляндии никаких требований, которые находились бы в противоречии с сохранением и развитием дружеских и миролюбивых отношений между двумя странами, а также с их независимостью». Возможно, именно эта предпринятая Рузвельтом мера придала Штейнгардту оптимизма. «С финским вопросом все будет в порядке», – сказал он. Молотов ответил Штейгардту, что требования Советской России весьма умеренны. «Мы, несомненно, придем к результату, если правительство Финляндии займет разумную позицию». Так я и записал в своем дневнике.
Дипломатическую поддержку нам также оказали правительства Швеции, Норвегии и Дании. Лично послов Скандинавских государств Молотов в тот день не принял, но они направили ему ноты одинакового содержания. В них говорилось, что страны Северной Европы вместе следят за развитием отношений между Советским Союзом и Финляндией и уверены, что переговоры не будут ставить целью создание препятствий, которые помешали бы Финляндии как полностью независимой стране придерживаться своего курса нейтралитета, проводимого ею во взаимодействии с другими северными странами. Наконец, выражалась надежда, что переговоры будут способствовать укреплению дружественных отношений между Советским Союзом и Финляндией. С точки зрения дипломатического языка цель нот стран Северной Европы, а также послания Рузвельта была совершенно ясна.
Таким образом, дипломатической поддержкой мы заручились. Значение такой поддержки я и сам в то время был склонен переоценивать. Я записал в дневнике: «Скандинавское сотрудничество идет нам на пользу. Мы не одиноки, как страны Прибалтики. Россия понимает, что дела Финляндии интересуют и другие Скандинавские страны». Однако последующие события показали, что руководители Кремля не придали особого значения ни обращению посла Соединенных Штатов, ни предложениям правительств малых северных стран, понимая, что за дипломатией не стоит военная сила.
Калинин направил президенту Рузвельту ответ, утверждая, что Советский Союз признал независимость Финляндии свободным волеизъявлением. Он указал на существующие финско-русские соглашения и на то, что происходящие сейчас переговоры имеют цель – исключительно улучшение отношений между двумя государствами.
В обращении к Верховному Совету Молотов иронизировал по поводу послания Рузвельта и заявил, что самим Соединенным Штатам следует регулировать свои отношения с Филиппинами и Кубой, а не беспокоиться о Финляндии, независимость которой Советский Союз уже давно признал.
Однако вернемся к первому раунду. Обсуждение и тогда, и позже было совершенно «свободным». Мы часто вместе изучали лежащие на столе карты.
Наша переговорная позиция с самого начала была сложной. Мы имели дело с сильной в военном отношении великой державой, которой не могли противостоять оружием. Советский Союз поддерживал хорошие отношения с Германией, а Германия признавала, что Финляндия входит в зону интересов Советского Союза. Мы не могли надеяться на военную помощь ни с одной стороны, и Советский Союз это прекрасно знал. У нас были четкие договорные отношения и законное право. Но противоположной стороне этого было недостаточно. Мы не знали, в чем заключаются русские предложения, а у меня не было полномочий предлагать что-либо конкретное, кроме трех небольших островов в Финском заливе. Поэтому на первой встрече я ограничился выслушиванием требований Советской России и изложением общих деклараций.
В начале встречи Молотов пояснил, что переговоры касаются политических и экономических вопросов. Политические определяются изменением международной обстановки. Отношения между Советским Союзом и Финляндией в течение последних 20 лет были удовлетворительными, но, когда они были урегулированы, в Европе воцарился мир, тогда как сейчас шла крупная война. Такая ситуация чревата угрозами для безопасности Советского Союза и Финляндии. Советский Союз чувствует угрозу, и поэтому мы должны действовать быстро. Соглашениями с Эстонией, Латвией и Литвой Советский Союз решил вопросы безопасности в интересах обоих партнеров. Эти договоры не затрагивают ни внутренние проблемы этих стран, такие как социальные или экономические, ни их внешнюю политику. Эти соглашения укрепили независимость стран Прибалтики. Сейчас важно заключить аналогичный пакт о взаимопомощи с Финляндией. Молотов поинтересовался, какова позиция правительства Финляндии по этим предложениям. Чем такое соглашение могло бы заинтересовать Финляндию?
Я ответил, что мы хотим обсудить торговое соглашение. Однако представители Советского Союза снова предложили нам договор, подобный тому, который Советский Союз заключил со странами Прибалтики. Но наша политика – это политика нейтралитета. Мы в одной группе со Швецией, Норвегией и Данией. В сотрудничестве с этими странами мы проводим политику безусловного нейтралитета и хотели бы оставаться в стороне от всех конфликтов великих держав. Соглашение с великой державой о взаимопомощи несовместимо с нашим нейтралитетом, поскольку тогда мы рискуем быть втянутыми в конфликты великих держав. Цель нашей политики – поддерживать как можно более хорошие отношения с Советским Союзом. Мы понимаем пожелания безопасности Советского Союза, но, несомненно, они могут быть реализованы иначе, нежели сейчас предлагает русская сторона.
Затем дискуссия перешла к соглашению между странами Прибалтики и Советским Союзом, и Молотов спросил меня, что я имею в виду, говоря, что стремления России могут быть реализованы иначе. Советский Союз также хочет оставаться в стороне от всех конфликтов, и, «слава богу, пока это удается». Однако никто не знает, что может произойти. Затем я подчеркнул, что мы полны решимости обороняться, если какое-либо государство на нас нападет. Молотов: «Само собой разумеется, каждое государство готово обороняться».
Дискуссия шла в таком общем русле, пока Сталин не прервал ее вопросом: «Значит, Финляндия считает, что пакт о взаимопомощи несовместим с политикой нейтралитета Финляндии?» После моего «да» Сталин оставил пакт о взаимопомощи и перешел к другим вопросам. Показывая на карте, он сказал: «В 1919 году Юденич начал наступление на Ленинград вдоль южного побережья Финского залива. В том же году английский флот, используя в качестве базы остров Койвисто, атаковал Кронштадт, потопив два русских линкора. Мы надеемся, что сможем предотвратить подобные сюрпризы в будущем. Что бы вы сказали о пакте об ограниченной взаимопомощи по защите Финского залива? Речь идет о защите фарватера в Финском заливе и базе, подобной Гибралтару».
Я ответил, что мы понимаем требование безопасности Ленинграда и готовы обсудить пути решения этого вопроса, но идеи, затрагивающие целостность материковой Финляндии, обсуждать не можем. Сначала я не понимал, к какому договору стремились Сталин и Молотов. Но в ходе разговора выяснилось, что нам следует уступить Советскому Союзу базу на северном побережье Финского залива, а также заключить соглашение, обязывающее обе страны защищать Финский залив в случае начала войны. Я отметил, что оставление Финского залива вне зоны боевых действий отвечает интересам и Финляндии, и напомнил о Тартуском договоре, в который по нашему предложению был внесен пункт о нейтрализации Балтийского моря, а следовательно, и Финского залива. Но мы не могли принять соглашение, которое означало бы, что мы должны передать базы на территории Финляндии иностранной державе. Молотов ответил, что нейтрализации недостаточно. Аландские острова были нейтрализованы, но сама Финляндия посчитала, что этого недостаточно, и захотела укрепить острова вместе со Швецией. Оборона Аландских островов сравнима с предложенным ими договором о совместной обороне Финского залива.
Переводя широкую дискуссию на более конкретные вопросы, я напомнил, что еще в 1920 году в Тарту, а потом и в Советском Союзе вносились предложения по укреплению безопасности Ленинграда, которые касались островов в восточной части Финского залива и которые мы готовы обсудить. Но от целостности континентальной части Финляндии мы отказаться не можем. Сталин и Молотов отметили, что мы противимся «локальному соглашению», но на этот раз вопрос оставили и перешли к другим.
Молотов: «Нас интересует вопрос о том, как можно было бы эффективно обеспечить безопасность Финского залива? Можете ли вы предоставить нам в аренду на 30 лет часть вашей территории в западной части Финского залива? Вы ведь предоставили Англии никелевую концессию сроком на 99 лет в районе Петсамо на территории, полученной от России по Тартускому мирному договору». Я напомнил ему, что Финляндия получила Петсамо в качестве компенсации. «Теперь мы можем заключить бартерную сделку, – ответил Молотов. – Дайте нам концессию в западной части Финского залива, подобную той, которую вы дали Англии в Петсамо, но для военных целей. Кроме того, граница в Петсамо плохая. Мы хотим вернуть полуостров Рыбачий. Вы получите компенсацию в Восточной Карелии».
Молотов также выразил желание по соображениям безопасности Ленинграда сохранить указанную им на карте территорию на Карельском перешейке. Сталин добавил, что Советский Союз также хотел получить острова в восточной части Финского залива, включая Гогланд. Молотов пообещал в качестве компенсации в полтора раза большую территорию в Реполе[23], а Сталин тут же предложение удвоил. «Вы получите районы, где вы организовали против нас восстание», – пошутил он. Сдача Ханко в аренду Советскому Союзу не представляет для Финляндии угрозы. Туда прибудет гарнизон численностью от четырех до пяти тысяч человек. «Если разразится возможный конфликт с Советским Союзом, Финляндия, способная мобилизовать около ста тысяч человек, легко уничтожит русский гарнизон. Вы, финны, странный народ. Ваша ненависть к царской России была вполне понятна, но теперь вы перенесли свою ненависть на Советский Союз. Вы думаете, царская Россия вела бы с вами такие переговоры? Нет, даже не думайте», – сказал Сталин.
Прояснив намерения русских, я сказал, что хочу связаться со своим правительством и смогу продолжить обсуждение только после того, как получу новые указания. Молотов был готов провести следующий раунд переговоров в 11 часов того же дня – шел уже седьмой час вечера, – но я сказал, что это невозможно. О времени следующей встречи решили договориться отдельно.
Как видно из моего рассказа, русские действовали в трех разных направлениях: 1) пакт о всеобъемлющей помощи, затем превращенный Сталиным в локальный, 2) база на Ханко и 3) изменение границы на Карельском перешейке. Об этом я в тот же вечер сообщил в телеграмме в Хельсинки.
На следующий день встречи не было, поскольку Хельсинки еще не ответил. Таким образом, вторая встреча состоялась только вечером 14 октября. Тем временем наш военный эксперт, полковник Паасонен, написал меморандум, который я зачитал в начале встречи. Его целью было доказать, что оборона Финского залива всемерно обеспечена соглашением со странами Прибалтики и поэтому предложение Советского Союза необоснованно. Что касается внешних островов в Финском заливе, мы согласились обсудить их уступку в обмен на компенсацию.
Сталин счел наш документ односторонним и с советской точки зрения чрезмерно оптимистичным. Вам также придется рассмотреть худшие варианты. Молотов утверждал, что для обеспечения обороны трех внешних островов недостаточно. Соглашение со странами Прибалтики закрепляет только южное побережье Финского залива. Сейчас в Европе идет большая война. Поэтому вопрос безопасности Ленинграда невозможно игнорировать. Ленинград находится всего в 32 километрах от границы. Русское военное руководство требовало границы Петра Великого, но Сталин добавил, что военные всегда требуют слишком многого.
В ходе дискуссии Сталин и Молотов в конце концов отказались от требования пакта о локальной взаимопомощи, но настаивали на Ханко, вышеупомянутом районе на Карельском перешейке и отдаленных островах. Когда я спросил, чего на самом деле опасаются русские – Финляндия опасности не представляет, – Молотов ответил, что они ожидают нападения третьей стороны. «Поэтому, – продолжил Сталин, – Советский Союз должен иметь возможность перекрыть проход в Финский залив. Мы не просим Порккалу, потому что она находится слишком близко от столицы Финляндии, но база на Ханко важна для обороны Финского залива. На данный момент у нас с Германией хорошие отношения, но все может измениться. Англия также может послать в Финский залив большой флот. Мы ничего не можем поделать с географическим положением. В Ленинграде и его окрестностях проживает около 3,5 миллиона жителей, почти столько же, сколько во всей Финляндии. Поскольку мы не можем отодвинуть Ленинград, то должны отодвинуть границу. Мы просим 2700 квадратных километров и предлагаем более 5500. Какая-то другая великая держава поступает подобным образом? Нет! Только мы, поскольку мы настолько глупы».
Сталин: «Мы не боимся, что на нас нападет Финляндия, но Англия или Германия могут оказать давление, чтобы заставить Финляндию принять участие в нападении на Советский Союз».
Я: «Вы преувеличиваете эту опасность. Наше правительство не может согласиться на предложенную вами границу».
После этого разговор зашел о Петсамо. Тут Молотов заявил, что в России многие требуют, чтобы Советскому Союзу была возвращена вся территория Петсамо. Но можно согласиться и на меньшее. Снова обсуждались никелевые месторождения и концессия Англии. Сталин: «Англия получила концессию в районе Петсамо, а Германия пыталась ее получить. Цель обеих – атаковать Мурманск». Россия в свое время продала США Аляску, Гибралтар принадлежит Англии без ущерба независимости Испании. У России должен быть Ханко, а граница на Карельском перешейке должна быть изменена. Также вновь обсуждался вопрос об Аландах.
Сталин еще раз подтвердил, что соглашение со странами Прибалтики не содержит угрозы независимости этих стран, на что я ответил, что мы проводим такую же строгую политику нейтралитета, как и другие Скандинавские государства.
Сталин: «Вы проводите мобилизацию и эвакуируете население городов. В ваших газетах говорят о русском империализме. Мы также направили войска к границе. Такая ситуация не может долго продолжаться».
Я: «Вы же не верите, что мы хотим на вас напасть?»
Сталин: «Но все это стоит денег. Неужели это необходимо для вашей политики?»
Я еще раз пояснил, что нам крайне трудно принять русское предложение, и повторил вопрос, есть ли другие средства обеспечения безопасности Финского залива и Ленинграда.
Мы договорились, что я лично посещу правительство в Хельсинки и переговоры возобновятся 20 или 21 октября. Поэтому мы попросили получить письменное изложение русских предложений до отъезда. На третьей встрече в тот же вечер мы получили русский меморандум.
Я осведомился, можно ли отменить территориальные требования в обмен на гарантии того, что Финляндия защитит свое побережье в случае угрозы войны, но Сталин это предложение решительно отверг. Полковник Паасонен заявил, что мы вполне можем оборонять вход в Финский залив объединенными силами, без русских баз в Финляндии, на что Сталин кратко ответил: «У нас нет полного доверия к вам. В таком случае руководство военными действиями нельзя передать единому командованию». Наконец, я объяснил, что все упомянутые здесь предложения подлежат парламентской ратификации, а немедленное вступление в силу резолюции парламента требует большинства в пять шестых голосов. Сталин и Молотов пошутили: «Конечно, вы получите большинство в девяносто девять процентов, плюс к этому наши голоса».
Когда мы уходили, Сталин сказал, что нас ждут 20 или 21 октября, а Молотов добавил, что соглашение должно быть подписано 20-го числа. На следующий день он устроит в нашу честь обед.
Мы ответили: «Посмотрим, наше возвращение зависит от нашего правительства». Из Москвы мы уехали в тот же вечер. По нашей просьбе в Хельсинки нас сопровождал Ирьё-Коскинен.
Я так подробно рассказал о первых переговорах, потому что они показывают, как советские русские смотрели на ситуацию и чем они свои требования обосновывали. В дальнейшем никаких новых аргументов не выдвигалось.
Были ли объяснения и заявления русских честны? Мы в этом сомневались, полагая, а не намеревались ли они получше закрепиться в Финляндии, чтобы потом было проще на нас напасть? Таково было наше мнение.
Каковы намерения русских и сокровенные мотивы их политиков, угадать трудно. В переданном мне меморандуме был подозрительный момент. Помимо оборонительных мер по обеспечению безопасности Ленинграда речь шла об «уверенности, что Финляндия будет твердо оставаться на основе дружественных отношений с Советским Союзом». В этой фразе, очевидно, содержалась прямая программа политики Советского Союза в отношении Финляндии – программа, которую Кремль и хотел последовательно реализовать.
Следует отметить, что те же взгляды и доводы, которыми большевики объясняли свои требования в 1939 году, выдвигались гораздо раньше.
В экономическом и культурном отношении Финляндия не имела для России большого значения. Но вследствие своего географического положения она много значила для России в военном отношении и со временем становилась все важнее. Петр Великий придерживался мнения, что безопасность Петербурга требовала переноса границы вплоть до Выборга, хотя впоследствии он ради сохранения мира был готов от этого требования отказаться. При Александре I вся Финляндия оказалась под русским правлением, в то время русское правительство даже не считало необходимым оккупировать страну.
Военно-политическое значение Финляндии превратилось у русских в навязчивую идею. Ее придерживались и Куропаткин[24], и кадеты (члены организованной в 1905 г. демократической партийной группы), сильно отличавшиеся от него по взглядам. После Первой мировой войны, в 1919 году русские кадеты-эмигранты носились в Париже с идеями, очень напоминавшими взгляды Сталина и Молотова уже в 1939 году.
Мысль, пусть даже укоренившаяся в сознании народа, далеко не всегда верна. Желание укрепить северную границу России и оборону Ленинграда понятно. На мой взгляд, определенные изменения границ и обмен определенными же территориями вполне могли стоять на повестке дня в 1939 году. Александр I тоже считал важной лояльность финского народа во время Наполеоновских войн. Но у дела есть и другая сторона. В наше время у малых стран мало возможностей защитить свой нейтралитет и не стать полем боя в войнах великих держав. Многие малые государства десятилетиями жили в мире фантазий, и во многих из них преобладала пораженческая политика «кому от этого польза?».
Условия в разных странах разные. Менталитет народа, нужды обороны, географическое положение и т. д. не совпадают. Если бы финский народ был твердо убежден, что ему нечего бояться со стороны России, то, как я сказал Сталину, Финляндия автоматически поддержала бы Россию, если бы на нее напала другая держава, вторгшись на нашу территорию. Но Кремль не высоко ставил нашу обороноспособность. Тем не менее разгром хорошо вооруженной Финляндии – в 1939–1940 годах мы были вооружены плохо – потребовал бы достаточно большой армии. Переправить такую армию морем, через лабиринты многочисленных благоприятных для обороны прибрежных островов было бы очень трудно, особенно если великая держава, в данном случае, по мнению Кремля, Германия, сама вовлечена в крупномасштабное нападение на Советский Союз.
Я посмотрел на отношения между Финляндией и Советским Союзом с точки зрения Советской России. Я встал на позицию «реальной политики» великих держав, в которой малым народам и их интересам не придается никакого значения. Но всегда ли так должно быть? Неужели малым народам никогда не предоставляется право на собственное существование? Всегда ли к ним относятся как к второстепенным фигурам в политике великих держав? Осенью 1939 года каждый финн с горечью задавал себе этот вопрос.
Читатель может сказать: «Во внешней политике значимы только циничные аргументы – цинизм всегда считался принадлежностью дипломатии. Внешняя политика определяется эгоизмом, преимуществами, интересами». Но всегда ли эта холодная как лед и эгоистическая политика великой державы мудра?
Все великие державы, точнее, их руководители, обычно сами определяют, чего требуют их национальные интересы. Здесь решающее значение имеет субъективное отношение руководителей государств, то есть то, что они считают «политически необходимым». Но результаты таких решений необходимо оценивать и с точки зрения малых стран, которые часто страдают от этих последствий больше самих великих держав. И зачастую оказывается, что за мнимыми государственными интересами скрываются крупные ошибки. Это выяснилось не в последнюю очередь во время Второй мировой войны. С чистой совестью мы, малые государства, заявляем, что не виноваты в несчастье, постигшем человечество в 1939 году. Политика великих держав часто ведет в тупик. Лидеры великих держав могут считать себя звеньями в цепи истории, но с такими взглядами человек погружается в мистический иррационализм. Определенное утешение можно найти в том, что планы, направленные на политическое господство, гегемонию, потерпели неудачу и закончились катастрофой. Но остается вопрос: хотят и могут ли политики великих держав извлечь из этого уроки?
Судьба распорядилась сделать нашу страну соседкой великой державы России. И какой державы! Великой державы в пятьдесят раз больше Финляндии населением и богаче материальными ресурсами, старого и единственного врага Финляндии, от которого мы защищались веками, великой державы, постоянно стремящейся к расширению, которой мы боялись и не доверяли. Финляндия свыше ста лет принадлежала России, имевшей совершенно иную, чем Финляндия, социальную и экономическую структуру, чуждые нам идеалы и идеологию. На самом деле всегда существовал страх, что Советский Союз стремится восстановить границы царской России, присоединить и уничтожить финское государство, и захват материковой Финляндии ускорит осуществление этого намерения.
Проблема малых государств касается не только Финляндии, но и многих других народов. Их роль в международной политике не была значительной, поскольку они были разобщены и отделены друг от друга, и солидарность между ними была невозможна. Кроме того, интересы малых государств и их отношения с великими державами различны. Но что касается человеческого прогресса и культуры, то малые народы часто вносят значительный вклад, иногда больший, чем некоторые из великих держав. И рано или поздно должно быть найдено решение проблемы безопасности и этих народов.
Между тем в 1939 году было еще далеко, чудовищно далеко от дороги права и справедливости. Тон задавала жесткая силовая политика великих держав. Человечество жило при кулачном праве. Нам не следовало об этом забывать, однако большинство из нас забыли.