В 1939 году Советский Союз был влиятельным игроком в международной политике. Обе великие державы соперничали за его благосклонность.

Но как выглядел Советский Союз на самом деле? Что за последние 22 года произошло в этой великой империи? Развивалась ли она и если развивалась, то насколько? Какова экономическая и военная мощь и внутренняя стабильность Советского Союза? За границей обо всем этом было смутное представление. В Финляндии ясное понимание этого тоже отсутствовало, хотя мы приграничные соседи Советского Союза и в силу наших старых связей знали Россию лучше большинства других народов. Создавалось впечатление, что о существовании великого неведомого хотели забыть. «Советский Союз не только в политическом, но и в экономическом отношении оставался сфинксом», – писала в ноябре 1941 года одна влиятельная немецкая газета. В силу своего рода интеллектуальной лени не удосужились точно определить, что такое Россия на самом деле. Отдельные прекрасные картины условий жизни в Советском Союзе, рисуемые преимущественно приезжими из России левыми социалистами, можно назвать преувеличенными даже после беглого изучения. Но с другой стороны, впадали в противоположную крайность. «В среде официальных и полуофициальных представителей Советского Союза воцарилась такая система лжи, подобной которой еще не видели. Если мы не хотим оказаться полными глупцами, нам надо исходить из того, что любое благоприятное изображение Советского Союза ложно». Так в 1924 году писал Вернер Зомбарт[8].

Известно, что в России произошла революция, перевернувшая общество до основания. Поэтому считалось, что из такого хаоса, связанного с большим кровопролитием, вряд ли могло получиться что-то хорошее.

Известный швейцарский философ истории Якоб Буркхардт на основании опыта старой и новейшей истории в своих лекциях 1868 и 1870–1871 годов, только после его смерти изданных отдельной книгой «Размышления о всемирной истории», описал ход революций следующим образом: «Необходимость в такие времена добиться успеха любой ценой вскоре приводит к полному безразличию к средствам и полному забвению принципов, о которых говорилось вначале, и, таким образом, мы приходим к… терроризму, который, как правило, в самом начале использует для своего оправдания популярный предлог внешней опасности, в то время как сам он рождается из взвинченной ярости против почти неуловимого внутреннего врага, так же как и из потребности в получении легких средств управления и, конечно же, из растущего осознания численного превосходства его противников… В дальнейшем существование террора становится само собой разумеющимся, поскольку в случае его ослабления сразу же последует воздаяние за все уже совершенное. Для такого искаженного взгляда на вещи полное уничтожение противника кажется единственным спасением, и не должно быть пощады ни детям, ни наследникам, colla biscia muore il veleno[9]. Когда всех охватывает настоящая жажда охоты за призраками, уничтожению подвергается определенная категория людей в соответствии с установленным принципом их отбора. В то же время величайшие массовые бойни, анонимные и осуществляемые наугад, дают только ограниченный эффект, поскольку проводятся от случая к случаю, а названные выше казни повторяются и могут быть бесконечными»[10].

В общих чертах эта схема Буркхардта, по-видимому, применима как к русской революции, так и к французской.

Большевистская революция по своему размаху была масштабнее и глубже французской, потому что всколыхнула общественные отношения до самого основания. Однако ход большевистской революции трудно осудить резче, чем ход Великой французской революции, с которой тем не менее начинается новый отрезок истории.

Не во всех странах прогресс сопровождался такими кровавыми жертвами. Революции в Англии были довольно незначительными по сравнению с французской и русской революциями. Однако Англия, как никакая другая страна, всегда была в авангарде человеческой цивилизации. Там тоже были внутренние войны и, во времена Кромвеля, Великая революция, на полтора столетия опередившая французскую. Английский историк пишет: «Как кавалеры[11], так и круглоголовые[12] выгодно отличались от идейных эмигрантов и якобинцев времен французской революции. Английская гражданская война[13] означала не окончательный крах обветшалого общества в атмосфере хаоса, порожденного классовой ненавистью и алчностью, а борьбу политических и религиозных идеалов, которая разделяет каждое сословие в социально здоровой и экономически процветающей стране»[14].

Некоторые историки считают гениальными те народы, которые совершают великие и кровавые революции по примеру французского и русского народа[15]. Возможно, с равным успехом можно считать гениальными народы, способные революций избегать и найти какой-то изъян у тех, кто не смог организовать свою жизнь без чрезмерных потрясений.

В результате революции в России, как нам известно, появилась «марксистская, коммунистическая система и диктатура пролетариата». Согласно либеральным воззрениям, такая система, в которой «экономические законы» по большей части отодвинуты на второй план, неустойчива. Она должна рухнуть в силу своей невозможности. Рано или поздно следует ожидать краха или постепенного изменения, которое приведет к длительному периоду ослабления, «обуржуазивания». «Огромная империя на Востоке готова пасть», – убеждал Гитлер в своей книге «Майн кампф». Это убеждение провозглашалось видными политиками Запада еще в конце 1920-х годов. В любом случае с помощью такой системы Советская Россия ни в коем случае не сможет создать сильную экономику и крепкое государство. Эта точка зрения, по моим наблюдениям, была довольно распространенная во многих странах.

Кроме того, известно, что Россия – страна многонациональная. Так что противоречия и слабость заложены на национальном уровне. В результате наряду с предполагаемой социальной и экономической слабостью должна была проявиться и национальная неустойчивость. К тому же вожди вели между собой ожесточенную борьбу («чистки»). Таким образом, Советская Россия не могла быть ничем иным, как хрупким государством – так называемым «колоссом на глиняных ногах».

Но большевики смогли удержаться. Советский Союз не развалился. Ленин спас революцию, а Сталин, строитель империи, снова поставил Россию на ноги и сделал ее могущественной. Еще в 1922 году Советская империя простиралась от Северного Ледовитого океана до Черного моря и от Балтийского моря до Тихого океана. После нападения Германии Советская Россия продемонстрировала необычайную военную мощь, несравненно большую, чем у царской России. Мир с удивлением наблюдал за эпической борьбой Советской России. Как это объяснить? В литературе, с которой мне удалось ознакомиться, я удовлетворительного объяснения не нашел. Со стороны невозможно было даже проследить за развитием событий, чтобы получить ясное представление о достигнутых Советской Россией успехах. Хотя у многих больших и малых государств были в Москве официальные представители, общая неверная оценка русско-советских условий и силы страны не позволила дипломатам дать удобоваримые отчеты. И то ужасное положение 1939 года, когда мир в полном отчаянии оказался перед лицом неописуемой кровавой бойни, едва ли можно считать удовлетворительным свидетельством дипломатических и внешнеполитических способностей.

Даже такой знаток России и русской души, как Томаш Масарик, будущий президент Чехословакии, не смог правильно оценить Россию большевиков. В апрельском меморандуме 1918 года он выдвинул правильное мнение, что большевики останутся у власти дольше, чем полагали их оппоненты, но предполагал, что они падут из-за своего «политического дилетантизма». Неверными оказались и другие мысли и пророчества Масарика[16].

Бывший посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, который не был кадровым дипломатом, в 1937–1938 годах заявил, как показывают его опубликованные отчеты, что экономическая, социально-политическая и военная мощь Советского Союза намного больше, чем в целом принято считать. Однако его главное объяснение этого успеха, заключающееся в том, что Советский Союз во многих случаях фактически отказывался от принципов коммунизма, вряд ли является достаточным. Ни одна экономическая система, даже либеральная, на практике не предстает в абсолютно чистом виде, отличаясь от теоретической модели так же сильно, как система большевиков.

Я не собираюсь разгадывать здесь «загадку Советской России», например выяснять, как происходило и могло происходить строительство огромной страны и мощного государства. У меня для этого недостаточно материала. Следует лишь отметить, что, по-моему, достижения советской системы объясняют огромные природные ресурсы Советской России. В более бедных странах ситуация развивалась бы иначе. Однако, похоже, за границей, под влиянием собственных экономических догм, давали излишне одностороннюю оценку Советскому Союзу и ситуации в нем. В экономических и общественных системах меньше безоговорочного, абсолютного и больше относительного, релятивистского, чем мы привыкли считать. «С помощью советской системы было доказано, что социалистическое государство может существовать и выполнять задачи, необходимые для его существования», – сказал американский профессор экономики Келвин Б. Гувер, предпринявший в 1929–1930 годах поездку в Россию с исследовательскими целями. «Прежде обычно считалось, что социалистическое государство вообще не может решить свои задачи. Такая точка зрения больше невозможна. Совершенно другой вопрос: при каком строе – социалистическом или капиталистическом – люди живут лучше»[17].

В 1920-х и даже в начале 1930-х годов Советский Союз не играл активной роли великой державы в международной политике. В то время он был занят строительством социалистической экономики и социалистического государства в своих границах на руинах, оставленных мировой и гражданской войнами. Однако из-за своих размеров и положения Советская Россия является настолько важным фактором, что ее невозможно упустить из виду. Даже в состоянии слабости она все равно доставляла достаточно неприятностей и проблем другим европейским государствам.

В мою задачу не входит здесь более подробное описание запутанных отношений Советского Союза и других государств в 1920-х годах. С обеих сторон были постоянные просчеты и ряд ошибок, причем, вероятно, даже в меньшей степени со стороны Советского Союза. Изучение этих ошибок представляет определенный интерес. С другой стороны, неудивительно, что руководители западных держав, занятые приведением в порядок хаоса, оставленного Первой мировой войной, находятся в недоумении перед новым и весьма примечательным феноменом Советской России, не понимая, как к нему относиться.

Первый этап заключался в полном разрыве отношений и отправке пусть и небольших сил на завоевание русских советских территорий, а затем в незначительной поддержке белых генералов. И то и другое было ошибкой. Затем последовал полный разворот: начались переговоры с большевиками. Считалось, что Советский Союз будет вынужден подписать продиктованные западными державами договоры, касающиеся, среди прочего, долгов бывшей России и насильственно конфискованного иностранного имущества. В целом полагали, что большевиков надо «приручить».

Новая экономическая политика (нэп), введенная Лениным в 1921 году, считалась концом революции, «термидором» Советского Союза. Все это обсуждалось на конференциях в Генуе и Гааге, но опять же выводы оказались неверными, потому что Советский Союз и не думал соглашаться на продиктованные там требования. Затем наступил еще один поворотный момент. Советский Союз был признан без каких-либо условий, и были предприняты усилия по установлению с ним торговых отношений. Считалось, что одним выстрелом убивают двух зайцев: торговля с Советским Союзом эффективно содействовала бы возрождению экономики Европы после опустошительной мировой войны, а экономические контакты с внешним миром «приручат» большевиков. Но и это оказалось просчетом: значение торговли с Советской Россией для Европы было преувеличено, и никаких признаков «обуржуазивания» Советской России не отмечалось. Напротив, коммунизм становился все более радикальным.

Руководители Советского Союза проводили собственную политику. В первые годы определяющей для их позиции была идеология необходимости мировой революции, при этом преобладало мнение, что эта революция разразится и в других странах очень скоро. Изначально политика Ленина основывалась на этом. Как только советская система будет принята другими странами, они объединятся и образуют федерацию советских государств – так, по крайней мере, думал Ленин. На III Всероссийском съезде Советов 31 января 1918 года он сказал: «Только что стоило, например, финляндским рабочим и крестьянам захватить власть в свои руки, как они обратились к нам с выражением чувства верности мировой пролетарской революции, со словами привета, в которых видна их непоколебимая решимость идти вместе с нами по пути Интернационала. Вот основа нашей федерации, и я глубоко убежден, что вокруг революционной России все больше и больше будут группироваться отдельные различные федерации свободных наций». Чтобы разжечь революцию и организовать советские государства в других странах, Ленин в 1919 году создал Коммунистический Интернационал – Коминтерн, главной целью которого было, среди прочего, образование федерации союзных советских республик. Еще на VI конгрессе Коминтерна в 1928 году, согласно утвержденному обновленному уставу, его задачей было, среди прочего, «создание всемирной федерации советских республик». «Большевики ожидали возникновения нового мира, в котором Москва будет великим Римом»[18].

Эти большевистские надежды были их первым просчетом. Из революции в других странах или всеобщей мировой революции ничего не вышло. Но пропаганда Коминтерна – параллельная политика советского правительства – принесла немало проблем и трудностей. Вскоре в Кремле поняли, что «капитализм стабилизировался», а надежды оказались тщетными, хотя вера в неизбежность революции, которая рано или поздно должна произойти, никуда не делась.

Точно так же как «буржуазные» государства переоценивали важность торговли с Советской Россией в 1920-х годах, так и советские руководители полагали, что Европа и мир не смогут экономически существовать без Советской России. На основе этих рассуждений они вначале думали, что могут потребовать от западных держав крупные кредиты. Это была ошибка. Хотя с экономической точки зрения богатая природными ресурсами Россия и была важным и полезным фактором, но отнюдь не незаменимым. Четверть века это доказала. Остальные государства отвергли требования советского правительства. Напротив, Советский Союз в своем развитии получал экономическую поддержку от частных иностранных компаний, главным образом из Германии и США: с одной стороны, специальные знания, привезенные с собой техническими экспертами, и с другой – кредиты. Однако вскоре большевистские вожди осознали, что достаточный иностранный капитал даже отдаленно невозможно получить на приемлемых для них условиях. Приходилось работать с расчетом на собственные силы и средства. Этим они и занялись, жестко и последовательно снижая уровень жизни русского народа, а сэкономленные деньги направляя на создание основ промышленности. Такое строительство Советской страны, осуществлявшееся преимущественно собственными силами, содействовало поднятию уровня самосознания руководителей и народа.

Большая работа по коммунистическому развитию Советского Союза в 1920-х и первой половине 1930-х годов предполагала, что государство будет избавлено от военных конфликтов. Это придало советско-русской внешней политике последовательность. Для построения марксистско-социалистического экономического и общественного порядка и укрепления власти государства – «коммунизма в одной отдельно взятой стране» – условием выживания было поддержание внешнего мира. В этом и заключалась цель политики Кремля. В русле этой политики были и усилия советского правительства по снижению градуса противостояния, заметные уже в 1920-х годах. Конечно, Коминтерн разжигал пламя коммунизма в других странах. Но, видимо, после того, как мировая революция откладывалась на более длительную перспективу, возникло желание использовать подстрекательство рабочих других стран для предотвращения возможного нападения на Советский Союз и поддержки благосклонной к Советской России политики. В этом отношении русская советская пропаганда дала результаты. Что, однако, не распространялось на пропаганду в неопасных для Советской России малых государствах, где она преследовала другие цели, особенно в соседних с Россией странах и в регионе ее старых экспансионистских устремлений – на Балканах. Революционные порывы первых лет вызывали общественный переворот и в крупных странах, когда почва для этого казалась благоприятной, как в Италии в 1920 году и в Германии в 1923 году. Тем не менее в Англии, например, безнадежность революций была очевидна, даже если Кремль считал, что сможет победить Британскую империю, подстрекая народы Азии.

Большевики крайне подозрительны. В Кремле укоренилось убеждение – возможно, еще с первых лет революции, во времена интервенции западных держав, – что буржуазные государства постоянно вынашивали и готовили нападение на Советский Союз с целью уничтожения коммунизма. Это тоже было ошибкой. В буржуазных странах таких намерений не существовало, если не считать упомянутой выше весьма слабой и плохо организованной поддержки русских «белых генералов» в первые годы советской власти, особенно в 1919 году, а также помощь Франции Польше в 1920 году. Согласно господствовавшим в то время в западных странах либеральным взглядам, каждый народ имел право на жизнь по собственным представлениям о счастье, и вмешательство в его внутренние дела не считалось верным ни в теории, ни на практике. Европейские государства были настолько заняты отчасти своими делами, отчасти взаимными спорами, что у них не было времени на крупные зарубежные экспедиции. Также в 1920-х годах считалось, что гигантский эксперимент Советского Союза потерпит неудачу и Советская Россия рано или поздно рухнет или «обуржуазится». Между прочим, начиная с 1922 года Советский Союз был связан договорными обязательствами с Германией[19] и поддерживал с ней определенный уровень сотрудничества, посредством которого Германия надеялась обезопасить себя от западных держав и пересмотреть Версальские соглашения. Эта надежда, конечно, оказалась необоснованной.

В 1920-х и первой половине 1930-х годов внимание Советской России было полностью сосредоточено на внутренних проблемах. Во внешней политике она все еще переживала период бессилия. Хуже всего, что эта продолжавшаяся более десяти лет слабость внешней политики породила за рубежом мнение, что такое положение представляет собой нормальное состояние Советской России и считаться с Советским Союзом в международной жизни следует лишь как с распространителем коммунистической пропаганды. Не понимали, что эта слабость была временным этапом в истории России.

В 1930-х годах ситуация изменилась. К середине 1930-х годов Советская империя в значительной степени развила свою экономику, в особенности тяжелую промышленность и основывающуюся на ней военную промышленность (пятилетки), провела реорганизацию вооруженных сил. Все это еще больше увеличило значение Советского Союза, поскольку на рубеже десятилетий и в последующие годы Европе и остальному миру пришлось бороться с серьезным экономическим кризисом. Советский Союз уже был не тем, что в 1920-х годах. Уинстон Черчилль, описывавший в своей книге о войне Советскую Россию как «замерзшую в вечной зиме под властью нечеловеческих доктрин и сверхчеловеческой тирании», уже в 1932 году считал ее «одним из наиболее гигантских факторов в мировой экономике и в мировой дипломатии». Наконец в 1933 году Соединенные Штаты, с которыми Советский Союз долго стремился выстраивать отношения и с которыми он уже с 1920-х годов через отдельные американские компании находился в достаточно широких и полезных для себя связях, приняли решение о его правовом признании. Самосознание кремлевских вождей и народа Советской России, ощущение силы великой державы и гордость за нее еще больше выросли. «В наше время со слабыми не принято считаться – считаются только с сильными», – заявил Сталин на съезде партии в январе 1934 года.

Рядом с коммунистической идеологией все больше поднимал голову русский патриотизм. Изначально Ленин был безразличен к русскому национализму. Он был марксистом-интернационалистом. Но не был лишен русского патриотизма, касавшегося, разумеется, только социалистического отечества. В 1918 году, после Брестского мира, который он воспринял весьма болезненно, он заговорил о «защите отечества», «отечественной войне» и о том, что большевики решили – он употребил старое слово «Русь», – «чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной». «Мы оборонцы с 25 октября 1917 года. Мы за защиту отечества», – сказал он. «Любовь к советскому отечеству», «патриотизм» становились в 1930-х годах все более привычными словами. Период слабости Советской России уходил в прошлое.

У великих держав, похоже, свой особый закон развития. Руководящим принципом их поведения служит политика силы. Империализм присущ не только Советскому Союзу. Все великие державы являются или по крайней мере до сегодняшнего дня были империалистическими. Кажется, это часть их сущности. Империализм, по определению, – это жадное стремление народов и правителей ко все большей доле мирового господства. Считается, что это проявление неудовлетворенности и постоянного стремления человеческого сердца, олицетворяющее новую страсть больших народов после того, как прежняя, национальная идея обрела воплощение. Поэтому особенно удивляться империализму Советского Союза не приходится.

В первой половине 1930-х годов в Европе появился новый фактор, заставивший Советский Союз отказаться от прежней изоляции и окунуться в активную внешнеполитическую деятельность, возможно несколько преждевременно, не полностью освободив руки от внутреннего коммунистического строительства. Этим фактором стал подъем в Германии нацизма и окончательный захват им власти в 1933 году. Кремль осознавал, что это очень серьезная опасность для Советского Союза. В европейской политике началась новая эра. Гитлер хотел добиться гегемонии Германии в Европе и завоевать «жизненное пространство» на Востоке. Нет сомнения, что Москва была проницательнее и дальновиднее Лондона и Парижа. В январе 1934 года Сталин отметил, что к власти в Германии пришла «новая политика», «напоминающая то направление, которое угрожало России в Первой мировой войне и которое отличалось от прежней политики, закрепленной в договоре между Советским Союзом и Германией». Западные державы – Англия и Франция – согласились с требованием Германии исправить наиболее тягостные для нее положения Версальского договора (возвращение Саарской области и повторная оккупация Рейнской, восстановление вермахта и даже аншлюс Австрии). И наконец, в Мюнхенском договоре они согласились на расчленение Чехословакии и объединение южногерманских территорий с Германией, что означало серьезное нарушение территориального единства и независимости Чехословакии. Западные державы заключили с Гитлером Мюнхенский договор, чтобы сохранить в Европе мир. Результат этого рокового договора оказался прямо противоположным.

Кремль сделал выводы со своей точки зрения ранее, сразу после прихода к власти национал-социалистов. Ему было тем легче определиться со своей позицией, так как Гитлер открыто заявил в своей книге «Майн кампф», что его цель – завоевать для Германии новую территорию на Востоке, то есть в Советской России. В этой книге также был установлен принцип, который был сомнительным для Советского Союза, согласно которому Германия не могла терпеть рядом с собой какую-либо другую крупную континентальную державу. С этого времени идея безопасности России перед лицом опасности, исходящей от энергично перевооружающейся Германии, похоже, оказалась на переднем крае политики Кремля. «Дело явно идет к новой войне», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии в январе 1934 года, потом многократно возвращаясь к этой мысли.

Первоначально Советский Союз намеревался вместе с другими государствами предотвратить опасность, которую предугадывал. После того как в 1934 году стал членом Лиги Наций, Советский Союз принял лозунг «коллективной безопасности» и усердно работал над объединением членов Лиги Наций в единый фронт против Германии. В следующем году Советский Союз заключил с Францией и Чехословакией соглашение о помощи. Но Мюнхенский договор, который в 1938 году уменьшил размеры Чехословакии и не принял во внимание Советский Союз, похоже, убедил Кремль в неэффективности Лиги Наций и сильно встревожил его. Он считал себя изолированным и оставленным один на один с немецкой опасностью. Неизвестно, есть ли правда в том, что Германии была предоставлена свобода действий для завоеваний за счет Советского Союза и что немцы воспользовались этими уступками западных держав на московских переговорах 1939 года. Это хорошо соответствовало бы современным политическим процедурам. В любом случае Кремлю было сильное недоверие. «Никто уже не верит в елейные речи, что мюнхенские уступки агрессорам и Мюнхенское соглашение положили будто бы начало новой эре „умиротворения“», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии 10 марта 1939 года. В той же самой речи, где он не пощадил фашистов, западным державам высказывалось глубокое недоверие, что они сознательно хотели сделать Советский Союз объектом агрессии со стороны Германии. Что касается завоеваний «государств-агрессоров», то есть Японии, Италии и Германии – Японии в Китае, Италии в Абиссинии, Германии в Австрии и Судетской области, – Сталин сказал, что главная причина такого развития событий «состоит в отказе большинства неагрессивных стран, прежде всего Англии и Франции, от политики коллективного отпора агрессорам, в переходе их на позицию невмешательства, нейтралитета»… «Пусть каждая страна защищается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело – сторона, мы будем торговать и с агрессорами, и с их жертвами». «В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – конечно, „в интересах мира“ и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия».

«Или, например, взять Германию, – продолжил Сталин. – Уступили ей Австрию… уступили Судетскую область, бросили на произвол судьбы Чехословакию, нарушив все и всякие обязательства, а потом стали крикливо лгать в печати о „слабости русской армии“, о „разложении русской авиации“, о „беспорядках“ в Советском Союзе, толкая немцев дальше на восток, обещая им легкую добычу и приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше все пойдет хорошо». Сталин также упомянул, что английские, французские и американские газеты писали, что немцы скоро захватят Советскую Украину: «Похоже, этот подозрительный шум имел цель поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

Далее Сталин заметил, как некоторые политики и деятели прессы Европы и США пишут и говорят, что «немцы жестоко их разочаровали», так как вместо того, чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. «Можно подумать, – сказал Сталин, – что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю».

«Необходимо, однако, заметить, что большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства, может окончиться для них серьезным провалом», – заключил Сталин.

Сказано довольно ясным языком – более ясным, чем тот, которым обычно изъясняются политики крупных держав. Эти слова были произнесены 10 марта 1939 года, то есть еще до начала переговоров с западными державами. У Сталина была более твердая точка зрения, более ясное представление о политической ситуации в Европе, чем у лидеров западных держав.

Весной и летом 1939 года произошел «переворот союзов». Этот прыжок с одной стороны на другую, эта внезапная дружба вчерашних врагов, когда у немецких и советских газетчиков каждое слово застревало в горле, когда им пришлось в один день полностью менять тон сообщений, – все это было бы интересно и даже забавно, не будь по своим последствиям столь губительно для всего человечества. Лишь будущее покажет, кто в итоге был умным, а кто глупым в этой сумятице, кто выиграл, а кто проиграл.

Весной 1939 года стало ясно, что Мюнхенский договор Германию не устраивает. Ее стремления шли гораздо дальше. Германия захватила всю Чехословакию. Западные державы увидели, сколь значительно изменилось соотношение сил и пошатнулось равновесие. Они поняли, что войны не избежать, и принялись искать поддержки у Советского Союза, который год назад постыдно проигнорировали.

Положение стран Запада было незавидным. Их представители в 1939 году месяцами безуспешно вели в Москве мелочный торг о заключении соглашения. Результата достигнуто не было. Западные державы, насколько нам известно, не приняли требования Советского Союза, предусматривавшие, в частности, что сопредельные Советской России государства, в том числе Финляндия, должны рассматриваться как своего рода плацдармы и внешние укрепления, входящие в зону действий армий стран-участниц договора.

Одновременно с этими переговорами советское правительство, очевидно, уже вело другие с Германией.

Многие годы в мире уверяли, что национал-социализм и большевизм – непримиримые антагонисты. С обеих сторон раздавались взаимные угрозы и оскорбления этих заклятых врагов. И вдруг было объявлено, что 23 августа 1939 года в Москве Риббентроп и Молотов подписали пакт о ненападении и дружбе. Он означал полный разворот в отношениях между двумя государствами.

Гитлер хотел избежать войны на два фронта и, опираясь на Москву, получить свободу действий на Западе, уладив прежде вместе со Сталиным незначительное дело: уничтожение и раздел Польши. Как только Сталин осознал, что Женевская коллективная безопасность – это пустые слова, лишенные реального содержания, то понял, что Советская Россия может полагаться только на себя. После Мюнхена недоверие Кремля к планам западных держав усилилось. Литвинов, сторонник коллективной безопасности, политика которого потерпела крах, был уволен с поста министра иностранных дел, и его место занял Молотов, задачей которого было руководить внешней политикой Советского Союза так, как того требовали новые, изменившиеся условия. Советский Союз боялся нацистской Германии. Он чувствовал себя в одиночестве и опасался нападения Германии. Пакт августа 1939 года опасение устранял. Кроме того, давал много других результатов. Согласно немецкой теории, которую Советский Союз, вероятно, охотно принял на вооружение, вся Восточная Европа рассматривалась как «естественное частное пастбище» новых союзников. Остальные великие державы становились в этом регионе «посторонними», лишенными права голоса. Грабеж жертв и раздел добычи, для обозначения которого употреблялось выражение «восстановление порядка», были в той части Европы единственным делом этих двух приятелей. Как выяснилось впоследствии, добычей Советского Союза стала почти половина Польши, страны Прибалтики, часть Финляндии и две румынские провинции – Бессарабия и Северная Буковина.

Но августовский пакт 1939 года имел и совершенно другие последствия.

Благодаря ему Советский Союз окончательно встал на путь новой политики. Его авторитет, выросший за последние годы, значительно укрепился. Пробудился от спячки дремавший русский империализм. Возросло ощущение силы, собственной значимости, инициативы и величия. Советскому Союзу открылись двери в Европу, и он как действующий игрок смог вступить в свои права великой державы при решении европейских дел. «Московский договор 23 августа 1939 года перевернул все до основания, принес в жертву идею самой Европы и повлек за собой войну», – писал бывший министр иностранных дел Румынии и посол в Москве Г. Гафенку, внимательный наблюдатель, имевший возможность непосредственно следить за развитием событий[20]. Он также отметил, что сотрудничеству между Германией и Советской России способствовало сходство систем и мировоззрений этих государств: та же авторитарная, бесконтрольная форма правления, то же влечение к простым, смело прочерченным географическим линиям, тот же культ силы и насилия, тот же экономический романтизм, то же стремление ниспровергнуть установившийся порядок и «удивить богов», то же пренебрежение к малым государствам и жадное желание их поглотить, та же самая доктрина, согласно которой государство, не имеющее достаточных материальных ресурсов для защиты от великой державы, должно исчезнуть, потому что оно лишь мешает игре великих. В этих наблюдениях Гафенку есть большая доля правды. Советский Союз присвоил старое наследие и чаяния царской России. Гафенку упоминает, что немецкий посол граф фон дер Шуленбург сказал ему, что, когда обсуждались Балканы и Дунай, Молотов произнес, что решение этого вопроса будет означать для Советской России конец униженного положения, навязанного России в результате неудачной для нее Крымской войны.

В отсутствие документов трудно сказать, преследовали ли стороны договора в августе 1939 года другие, более амбициозные скрытые цели. Мог ли Гитлер отказаться от запланированного ранее захвата территорий в России и готов ли был мирно сотрудничать со своим восточным соседом в этом общем «жизненном пространстве»?

В речи 26 ноября 1941 года Риббентроп сказал, что Гитлер, «основываясь на некоторых явлениях в России и полученной оттуда информации, надеялся, что Советский Союз постепенно станет миролюбивым партнером Германии и других стран, граничивших с Россией». Или же и в этом случае Гитлер намеревался разбить своих противников по одному, повернувшись на Восток только после того, как будут решены дела на Западе. Это вполне возможно. Имелись ли скрытые мотивы у Сталина и какие? Высказывались предположения, что Кремль стремился развязать войну между Германией и западными державами, чтобы окрепший Советский Союз, не вовлекаясь в войну, занял решающее положение среди ослабленных войной великих держав – тот же самый расчет, на который, по мнению Москвы, полагались западные державы в отношении Советского Союза и Германии. Такой расчет, конечно, полностью соответствует политике крупных держав. Однако всегда существует опасность, что заранее не знаешь, как пойдет война и удастся ли остаться в стороне. Сама война, начавшаяся в 1939 году, является хрестоматийным примером сложности подобных планов – и если у Сталина и был такой расчет, то он ошибся. Однако, по моему мнению, в августе 1939 года в центре внимания Советского Союза оставались соображения обороны. Сталин, вероятно, старался сохранить мир, прежде всего потому, что это позволяло ему укрепить вооружение своей страны, а также, в соответствии с августовским договором, отодвинуть границы на запад и тем самым повысить защищенность Советского Союза от нападения.

Когда мы вели переговоры о мирном договоре в Москве в ноябре 1944 года[21], Молотов решительно заявил, что в 1939 году Советский Союз имел в виду оборонительные соображения. Тогда он неоднократно подчеркивал, что осенью 1939 года Финляндия не согласилась на предложения Советского Союза о переносе своих границ, а когда я заметил, что в то время отношения между Советским Союзом и Германией были хорошими, а потому Советский Союз не опасался нападения, Молотов ответил: «Это правда, но нам нужно было планировать на долгосрочную перспективу. Мы всегда знали, что такое гитлеровская Германия по своей сути». В ходе наших переговоров Молотов возвращался к этому вопросу еще дважды. Он сказал, что они предложили перенести границу на Карельском перешейке, потому что опасались будущих военных действий. «Мы знали уже тогда (в 1939 году), – сказал он, – что грядет большая война. Вы и сами можете заметить, что в 1939 году мы были правы». Конечно, у этих слов Молотова, произнесенных спустя почти пять лет, не было безоговорочной доказательной силы в отношении того, что думали в Кремле в августе 1939 года.

Вполне возможно, Московский договор от 23 августа 1939 года и предшествовавший ему Мюнхенский договор когда-нибудь сочтут наиболее судьбоносными и роковыми государственными актами на мрачной скрижали новейшей истории. Вначале было неизвестно, что включал в себя августовский договор, которым, как потом выяснилось, группу малых народов и стран, в их числе и Финляндию, грубо кинули на милость великих держав. Хотя существовало подозрение, что к договору прилагались секретные статьи, на тот момент никакой дополнительной информации об этом не было. Но когда Германия и Советский Союз в сентябре напали на Польшу и разделили ее между собой, а Кремль продолжил свою интенсивную деятельность против стран Прибалтики и Финляндии, а летом 1940 года против Румынии, стало очевидно, что основу для такого хода событий заложил договор Молотова – Риббентропа.

Действия государств, в особенности великих держав, определяются ужасными и зачастую кровавыми «национальными интересами». Высшим законом выступает все, что руководители государства считают благом для своего народа. Национальные интересы служат оправданием нападения Советского Союза на Финляндию в 1939 году, обращение с Прибалтикой в 1939–1940 годах, нападения Германии на Бельгию в 1914 и 1940 годах, на Голландию, Данию и Норвегию в 1940 году, аннексию Чехословакии Германией в 1939 году, нападения Италии на Абиссинию в 1935 году, на Албанию в 1939 году и Грецию в 1941 году, оправданием нападения Германии и Советского Союза на Польшу и четвертого раздела этой страны в 1939 году. Национальными интересами покрываются все акты насилия. Это ставит руководителей государств за пределы сферы добра и зла: «Права она или нет, это моя страна».

При таких обстоятельствах и господствующих взглядах бесполезно говорить о морально-этических принципах и высших целях гуманизма в международных отношениях. Более слабым государствам совершенно бесполезно выдвигать подобные аргументы в своих конфликтах с великими державами. Финляндии вскоре пришлось это усвоить. Право малых на самостоятельное существование не признается сильными, хотя по численности населения малые и средние государства Европы в общей сложности не уступают крупным и их вклад в человеческую цивилизацию столь же весом, что и больших. Таково плачевное состояние человечества в XX веке, и не только из-за низкого уровня человеческой морали, но и, как мне кажется, из-за слабости политического разума и старомодности государственного мышления. Вопрос, возможно ли в какой-то момент создать лучшие условия, является предметом споров.

Из моего дневника от 5 мая 1939 года: «Сегодня жизнь малых государств зиждется на взаимной зависти больших, на существующем между большими соперничестве. Это соперничество сейчас очень активно. Германия предлагает странам Северной Европы и некоторым другим малым государствам договор о ненападении. Россия предлагает, чтобы Англия, Франция и она сама выступили гарантами государственной независимости всех государств, граничащих на западе с Россией, от Финляндии до Румынии. Англия и Франция гарантировали независимость Голландии и Бельгии».

«С обеих сторон усиленно навязываются гарантии малым».

«А если великие державы договорятся и поделят малые государства между собой, как произошло с Польшей в XVIII веке? Заключают „Мюнхенские договоры“».

«Настанет ли момент, когда независимость и автономия малых государств будет основываться на чем-то ином, кроме соперничества великих держав? Такой попыткой была Лига Наций, но пока не увенчалась успехом. А соперничество между великими державами – основание слишком слабое».

Осенью 1939 года у Финляндии не было даже этого сомнительного союзника, этой сомнительной защиты малых, более слабых по численности населения государств: она не выступала предметом соперничества или зависти великих держав. На основании договора от 23 августа 1939 года Германия и Советский Союз по печальному примеру царской России и старой Пруссии, Екатерины II и Фридриха Великого поделили соседние государства между собой, чем на время ликвидировали соперничество. Не было никаких сомнений, что Советская Россия имела возможность поступать с Финляндией так, как считала нужным. Наше положение на переговорах осенью 1939 года было крайне неблагоприятным, если не сказать безнадежным.