Когда дело касается внешней политики, я все еще принадлежу к «старофиннам». Руководящим принципом для нас, «старофиннов», было избежание конфликта с Россией.

Дополнительных объяснений не требовалось. Мы были соседями сверхдержавы России.

Тот факт, что в то время Финляндия не была независимой в соответствии с международным правом, а была лишь внутренне независимым, автономным государством, ситуацию не изменил. Превосходство России было огромным. Нам пришлось найти условия сосуществования и установить хорошие отношения, чтобы Россия не только могла мириться с особым положением Финляндии, но и понимала, что это отвечает ее собственным интересам.

В принципе этот подход сохранял свою актуальность и после обретения Финляндией национальной независимости. Я имел это в виду, когда работал в Москве. Мирное соглашение было для нас горьким и трудным, но нам пришлось жить на его основе без каких-либо задних мыслей. Возможность апелляции не предвиделась. Факты необходимо признать раз и навсегда.

Действия Кремля неоднократно вызывали у меня и многих моих соотечественников обеспокоенность. Это было неизбежно, хотя я старался видеть вещи в наиболее выгодном свете и всегда учитывал оборонные потребности России, которые играли доминирующую роль в политике Кремля. Было трудно получить ясность относительно истинных намерений Кремля в отношении Финляндии. Но разочарования не смогли изменить нашу ситуацию. Это также была «старофинская» точка зрения.

Жесткое и угрожающее отношение Кремля в некоторых важных и менее важных вопросах было для нас непонятным и тревожным, хотя русский менталитет, который я так часто наблюдал, и недоверие, которое царит в Кремле по отношению к нам, приходилось учитывать.

Если мы хотели хороших отношений между Финляндией и Советским Союзом, то поведение посла Советской России в Хельсинки было совершенно неподобающим.

Конечно, финские власти были обязаны вмешаться в случае нарушения правил, которые распространяются и на дипломатов. Если против дипломата выдвигались серьезные, обоснованные обвинения, он подлежал высылке из страны. Однако посол Советского Союза в Хельсинки написал в своей ноте: «Миссия Советского Союза требует полной свободы передвижения для всех консульских работников в Финляндии». Он говорил о «самоуправных действиях» в отношении сотрудников консульства в Петсамо, о «требованиях» и «минимальных условиях» – общепринятый лексикон русского дипломатического языка.

Поэтому он потребовал освобождения от правил, действующих в Финляндии в отношении иностранных дипломатов и консульских работников. Основания для жалоб могли быть только в том случае, если бы в отношении представителей Советского Союза были введены особые ограничения или препятствия, противоречащие существующим соглашениям. Но все было наоборот: им была предоставлена полная свобода передвижения.

Неясно, нес ли советский посол в Хельсинки личную ответственность за словесную и нотную войну, которая длилась с осени 1940-го по январь 1941 года, или он просто следовал директивам Москвы. В любом случае стало ясно, что финско-советские отношения были не такими, какими должны были быть. Если бы советский посланник уважал суверенитет Финляндии и старался избегать бессмысленных ссор, вопрос можно было бы уладить полюбовно.

Более того, мы всегда помнили судьбу стран Балтии, которую в московских дипломатических кругах и в мировой прессе считали общей с нами.

Финны не забыли роль Куусинена в Зимней войне. Результатом всего этого было то, что летом и осенью 1940 года, в условиях осознания нашей изолированности, среди нас все больше распространялось чувство беззащитности, страха и неуверенности в будущем. У меня постоянно было ощущение, будто мы находимся на краю кратера вулкана. Не раз, когда меня приглашали на встречу с Молотовым, я ожидал какого-то ультиматума.

Из моего дневника от 24 июля 1940 года: «Ассарссон пришел ко мне в 2 часа дня и сообщил, что сегодня по шведскому радио передали, что Советский Союз якобы потребовал полного разоружения и демилитаризации Финляндии. Ассарссон спросил, в чем дело. Я ответил, что Молотов не давал мне ни малейшего намека на этот счет, и мне интересно, откуда взялись такие слухи. В тот же момент вошел советник посольства Нюкопп и сообщил, что секретарь Молотова спрашивал, могу ли я прийти к Молотову в 5 часов вечера. Я согласился, естественно полагая, что Молотов расскажет о том, о чем сообщил Ассарссон. Я сразу же приготовился ответить и очень нервничал. Здесь живешь в постоянном напряжении. Никогда не знаешь, что происходит и что будет дальше».

Во время этого визита Молотов, который, как всегда, был очень дружелюбен ко мне лично, передал мне проект соглашения о неукреплении Аландских островов. Затем последовал уже упомянутый долгий разговор о «преследовании Общества мира и дружбы». Так что ничего страшного, но на этот раз хватило.

Среди влиятельных финских деятелей стало очевидным мнение, что Советский Союз будет сохранять спокойствие до тех пор, пока Германия победоносно сражается на Западе, но, если нападение Германии на Англию провалится или ее продвижение остановится, Советский Союз воодушевится и станет еще агрессивнее и требовательнее к Финляндии.

По-моему, эта точка зрения неверна. Кремль поднял вопрос об Аландских островах и никелевой концессии еще в июне 1940 года, а вопрос транзита в Ханко стал актуальным в начале июля. Позднее Кремль не выдвинул никаких новых и важных требований. В это время немецкие войска продолжали свое победное шествие. Я считаю, военные действия Германии на Западе оказали на эти вещи влияние, но в противоположном смысле. Начало военных действий со стороны Германии весной 1940 года и ее колоссальные успехи в последующие месяцы вызвали в Советском Союзе беспокойство и, вероятно, заставили его задуматься о новых мерах безопасности на случай войны.

Настроение в Финляндии, а также мои собственные мысли отражены в переписке с моим другом Таннером в декабре 1940 года. «Можешь быть уверен, – писал Таннер, – что спектакль, устроенный Советским Союзом в последние месяцы, вызвал здесь, в Финляндии, много неприятных чувств. Это напоминало булавочные уколы, которые из-за своей мелочности помогали поддерживать постоянное нервное напряжение. От великой державы ожидалось более великодушное отношение. Когда это сочетается с постоянным вмешательством во внутренние дела Финляндии, как это недавно произошло в связи с президентскими выборами, то вызывает растущее возмущение. В любом случае это не улучшает отношения к нашим соседям. В то же время радио Петрозаводска каждый день очерняет Финляндию и рисует ее положение в самых черных красках. Идет открытая война нервов. Была бы ситуация лучше, если бы мы год назад выбрали другой путь? Вы, видимо, считаете, что мы совершили большую ошибку, когда не заключили соглашение со Сталиным. Я сам часто думал об этом и, особенно во время нашей войны прошлой зимой, упрекал себя за то, что не занял более энергичной позиции в Хельсинки, когда мы были на переговорах в Москве. Однако позже я начал сомневаться в правильности такого отношения, особенно когда увидел, что произошло со странами Балтии, несмотря на их покорность и готовность к компромиссам. Кажется очевидным, что цель Советского Союза – завладеть всеми бывшими русскими территориями, и никакое соглашение этому не помешает. Первоначальная уступка могла бы повлечь за собой и другие, и тогда мы оказались бы на скользком пути. Если это правда, то нельзя не задаться вопросом, какой курс действий был бы лучшим: достичь взаимопонимания, даже ценой своей чести, или занять более твердую позицию? Я знаю, что ты считаешь нашу ситуацию таковой, что уступать – это единственный выход. До сих пор люди здесь думали именно так и не боялись уступать, особенно когда речь шла о деньгах и товарах. Но всегда ли это помогает и к чему приводит? Здесь уже есть неловкое чувство, и чем больше вмешательство в чисто финские дела, тем скорее настроение может полностью измениться. Рано или поздно здесь может вспыхнуть тот же конфликт между послушными и сторонниками сопротивления, что и четыре десятилетия назад».

Сделав несколько замечаний по поводу внезапной смерти президента Каллио и президентских выборов, Таннер продолжил: «Следующая наша забота сейчас – сформировать новое правительство. Насколько я могу судить, это будет нелегкая задача. Вряд ли кто-то захочет заниматься принудительным трудом, потому что именно это и означает войти в правительство сегодня. Только неприятности, и не в последнюю очередь те, которые исходят от вашего стола. Если Молотов вмешается еще и в формирование правительства и любезно объявит, какие именно люди находятся в списке неугодных, то дело будет совсем плохо. У кандидатов возникает ощущение, что отсутствие в списке неугодных каким-то образом наносит ущерб их репутации.

Пока длится война, жизнь не радует. Будем надеяться, война скоро закончится. Тогда и мы, вероятно, выйдем из болезненной ситуации, которая, похоже, является судьбой всех малых наций».

Я поблагодарил Таннера за его поздравления с днем рождения и добавил к своему письму несколько слов о политике, что побудило его продолжить ту же тему.

На протяжении многих лет у меня были политические дискуссии с Таннером по разным поводам, иногда очень подробные, частично устные, частично письменные. Мой ответ от 26 декабря 1940 года превратился в следующее исследование.

«После нашей войны Советский Союз относился к нам как к урезанному государству, – писал я, – и продолжает относиться к нам так, не как к свободному государству, а как к государству, политическая свобода которого частично утрачена – трудно сказать, в какой степени. Если уж на то пошло, это доказывает, что, несмотря на нашу храбрость, наша война не внушила нам никакого „уважения“, как считают многие в Финляндии. Напротив, она ясно показала господам в Кремле, что в одиночку мы не в состоянии бороться с Советским Союзом силой оружия, одновременно она создала в Кремле враждебную к нам атмосферу. Конечно, после того, как мы вели себя таким образом, что ввязались в войну, у нас не было выбора, кроме как сражаться. В противном случае мы стали бы частью Советского Союза под властью Куусинена. В этом отношении можно сказать, что своей борьбой мы спасли ту часть свободы, которая нам еще осталась.

Но одной критикой мы делу не поможем, и ее недостаточно. Вопрос в том, что мы можем предпринять. Мы очень легко можем оказаться втянутыми в новую войну, а это означало бы окончательное и верное уничтожение нашего отечества. В этом нет никаких сомнений.

Ты сомневаешься в моей точке зрения, что наше поведение осенью 1939 года было ошибкой. Ты указываешь на судьбу стран Балтии. Насколько мне известно, наши газеты пишут в том же духе. Я, со своей стороны, не согласен с этим утверждением и умру с этим убеждением.

Независимость стран Балтии всегда была для меня неопределенным вопросом. Сами эстонцы, по-видимому, почувствовали это уже в 1920-х годах. Не могло быть и речи, что Советский Союз, как только он встанет на ноги, удовлетворится лишь внутренней восточной частью Финского залива, где, как говорили русские, „едва ли развернется большой военный корабль“. И это был лишь вопрос времени, когда побережье Прибалтики перейдет к Советскому Союзу.

А какова наша ситуация?

Внешняя политика – это очень сложное дело, поскольку фактов, на которых можно было бы основывать решения, крайне мало или вообще нет. И все же вам придется принять решение. Кто знает мысли Сталина?

Осенью 1939 года Сталин сделал нам совершенно иные предложения, чем странам Балтии. На нашей первой встрече Сталин отказался от пакта о взаимопомощи, который первоначально требовал. То же самое относится и к „локально ограниченному соглашению“, которое было призвано регулировать совместную оборону Финского залива. После этого речь шла лишь об „обмене территориями” на полную, даже очень щедрую компенсацию за территории на Карельском перешейке и аренду баз на северном берегу Финского залива. Недавние события особенно ясно показали, насколько естественным является стремление крупной державы иметь базы. Идея создания базы вблизи Ханко всегда была жива среди русских. Даже кадеты называли это непременным требованием России в Париже в 1919 году. Эта идея вновь возникла во время мирных переговоров в Тарту.

Требования Сталина по перешейку, как ты помнишь, не были чрезмерными. Новая граница не затронула бы наших оборонительных рубежей – мы немедленно отвели свои войска на линию Суванто – Сумма, что Сталин объявил требованием своих военных, хотя сам удовлетворился бы и меньшим. Советскому Союзу достались бы только артиллерийские укрепления Койвисто[77]. Но, вероятно, и здесь можно было бы найти замену.

Хуже всего, конечно, было требование базы. Сомневаюсь, что Сталин был бы доволен Юссарё, поскольку этот остров очень мал. С другой стороны, я полагаю, он согласился бы со вторым предложением Маннергейма, а именно с островом Эре. Но даже если бы он этого не одобрил, три предложенных им острова (Хермансё, Хястё, Бусё и Коё) должны были быть приняты, и ответ должен был быть таким: „Хорошо, я согласен!“ Положение Финляндии всегда отличалось от положения стран Балтии. Финляндия имела особый статус. Петр Великий заложил основы политики России на Балтийском море. По мнению русских историков, его целью было заполучить балтийские порты Ригу и Ревель (Таллин) в качестве торговых центров, а город Петербург он основал в военных целях против сверхдержавы Швеции, хотя и считал Выборг необходимым в качестве „подушки“ Петербурга. Петр Великий завоевал Финляндию и удерживал ее в течение 8 лет, но затем вернул ее Швеции без применения силы. Если мне не изменяет историческая память, он все еще присутствовал на аландских переговорах. В 1718 году Швеция также была готова уступить часть Восточной Карелии.

В XVHI веке Швеция вела две войны против России. Война 1808–1809 годов началась из-за того, что Швеция была вынуждена участвовать в континентальной блокаде. Тот факт, что Александр I предоставил Финляндии особое положение, хотя это давало России только преимущество в виде военных баз, также можно рассматривать как доказательство, что Россия не считала Финляндию необходимой частью империи. Большевики все больше превращались в русских империалистов. Петр Великий здесь пользуется особым почетом.

Но если бы большевики были только империалистами, с ними можно было бы говорить более разумно, как бы странно это ни звучало. Но у них также есть идеологическая цель – коммунизм, который, похоже, является той самой силой, которая удерживает советскую империю от распада. Это делает наше положение еще более сложным и уязвимым. Мы не приняли условий Сталина, и теперь наша страна искалечена и слаба совсем по-другому и, насколько я могу судить, еще менее способна вести войну самостоятельно. Если бы мы заключили соглашение, у нас была бы возможность продолжать вооружаться и воевать так же успешно позже, если потребуется (в чем я не уверен). По-моему, можно сказать только одно: неумелая внешняя политика втянула Финляндию в войну, поскольку три факта являются неоспоримыми:

1) нам не обещали никакой помощи ни с какой стороны;

2) Советский Союз имел свободу действий благодаря соглашению с Германией; 3) формирование наших вооруженных сил еще не было завершено.

Я считаю, как и в некоторых других малых странах, общественное мнение сильно ошибалось. Мы жили в мире иллюзий, а не реальности. Мы доверяем закону, и под этим мы подразумеваем задокументированные права. Мы также считаем, что все суверенные государства и все суверенные народы равны. Это не так. Эстонское государство с населением в 1 миллион человек и финское государство с населением в 3,5 миллиона человек находятся в разном положении и, если говорить реалистично, не занимают такого же места, как Германия с населением в 70–80 миллионов человек, Англия с населением в 50 миллионов человек или Советский Союз с населением в 180–200 миллионов человек.

Мы держимся за международное право. Оно возникло в то время, когда было большое число равноценных и равных по размеру государств, так что они имели равный суверенитет. Но в нашей настоящей жизни дело больше обстоит не так. Это печальный и опасный факт для нас, малых государств, но так оно и есть, как показывает каждодневный опыт. И что в итоге является правом перед лицом суда истории? А что сейчас делает Гитлер? Не нужно глубокого знания истории, чтобы увидеть, что, несмотря на все формальное равенство, существует большая разница между малым государством и великой державой. Цели и задачи великой державы – или, скажем так, лидеры великих держав считают, что они таковы, – отличаются от целей и задач малой страны. И история также учит нас, что малое государство должно уступать великой державе и даже принимать унижения. Осенью 1939 года у нас была возможность отступить и заключить договор с Советским Союзом на условиях, которые не были бы бесчестными и в материальном отношении гораздо более выгодными, чем те, к которым мы принуждены по Московскому мирному договору.

Бисмарк сказал, что самое важное для государственного деятеля и для народа – это „политическая дальновидность“. Вот чего нам не хватало, и это то, что нам нужно. Когда я недавно читал финские газеты и видел, что там говорилось о нашей последней войне, то был очень обеспокоен, потому что, несмотря на весь наш опыт, нам все еще не хватает политической дальновидности. И это может привести наше отечество к окончательному краху.

Но вернемся к нашей нынешней ситуации.

Я не считаю невозможным – хотя, конечно, в этом нет никакой уверенности, – что намерения Сталина против нас осенью 1939 года были относительно умеренными. Я не знаю, о чем он думает сейчас. После войны наше положение ухудшилось. Мне кажется, Советский Союз хочет изолировать нас от Швеции и, конечно, от Германии, заставить нас жить врозь, одинокими и ослабленными. Постоянная оппозиция Молотова любому сотрудничеству со Швецией, по-видимому, об этом свидетельствует, как и усилия мадам Коллонтай в Стокгольме держать Швецию подальше от нас. И не исключено, что Кремль при благоприятном для него случае захочет положить нам конец, захватить Финляндию, задействовав наших собственных коммунистов по образцу Балтийских государств. Наша война не сделала нашу ситуацию безопаснее. В этих обстоятельствах прочность внутреннего фронта против коммунизма становится вопросом нашего существования.

Ты пишешь о выпадах против нас со стороны Советского Союза, даже о вмешательстве в наши внутренние дела, о радио Петрозаводска, могу добавить сюда радио Таллина, которое вызывает печальные чувства и даже растущее возмущение. Я это хорошо понимаю… Но нас всего 3,5 миллиона, в Советском Союзе же проживает почти 200 миллионов человек. А вооруженные силы Советского Союза сейчас даже сильнее, чем год назад. Финляндия находится в упадке и в экономическом и в других отношениях слабее, чем год назад. Как ты думаешь, что можно сделать в такой ситуации? Ты пишешь, что рано или поздно в Финляндии возникнет такой же конфликт, как 40 лет назад. Так неужели мы до сих пор не понимаем историю лет угнетения? Или есть люди, которые верят, что нас спасло „пассивное сопротивление“? Нас спасла Русско-японская война, а затем и мировая война 1914–1918 годов. Пассивное сопротивление не играло в этом никакой роли. Сейчас нам пригодилась бы новая японская или мировая война, в которую также втянулся бы Советский Союз. Но Сталин этого избегает. Пассивное сопротивление пошло бы на пользу нам самим, в психологическом отношении, раз уж наш народ был так слаб, что нуждался в подобном подталкивании. Несмотря на всю нашу храбрость, наша борьба в 1939–1940 годах была обречена на провал и привела к капитуляции. Была ли наша борьба психологически полезна или даже необходима для нас, я не могу сказать. Но если результат был куплен одной из величайших катастроф в истории Финляндии, то цена слишком высока.

Я бы добавил, что ничто не было бы более приятным для господ в Кремле и здешних военных, чем если бы в нашей стране возник „фронт сопротивления“. Это привело бы к новой войне, и тогда все было бы кончено. Я не могу поверить, что лидеры Финляндии позволяют событиям дойти до такой катастрофы. Активист[78] не должен появляться в неподходящее время. В 1914–1918 годах я тоже был активист, но не осенью 1939 года.

Ты, как, возможно, и большинство финского народа, по-видимому, считаешь, что реальное и, с нашей точки зрения, решающее изменение в нашем положении произошло, когда Финляндия стала независимым государством. Внутри, конечно. Однако я считаю, что роль нашей внешней политики преувеличена и не учитывает в полной мере реальную ситуацию.

Разница между конституционалистами и „старыми финнами“ состояла в том, что в годы угнетения первые рассматривали этот вопрос как конституционный, иными словами, что для них это был лишь конфликт между Финляндией и ее правителем. Он издал незаконные постановления и потребовал их соблюдения. И совесть у нас была чиста. Если бы вопрос был таким простым, его было бы легко решить. Мы могли бы легко выгнать великого князя Финляндского, царя Николая II, так же легко, как норвежцы под подобным предлогом выгнали Оскара II в 1905 году[79]. По нашему мнению, „старых финнов“, дело обстояло гораздо сложнее. Конфликт был не конституционным, а скорее квазимеждународным. Позиция Финляндии не вписывалась ни в одну правовую категорию, она была своеобразной. Конфликт был (в действительности) между Финляндией и русским царем, за которым стояла организованная военная мощь русского царства. Поскольку диспропорция сил была огромной, конфликтов следовало избегать, потому что в них мы были бы ниже.

Старый Ирьё-Коскинен также высказал мне это в частной беседе, которая состоялась у меня с ним осенью 1903 года, за два дня до инсульта, унесшего его жизнь. В последние годы, несмотря на нашу независимость, мы находились и остаемся в той же ситуации. И теперь речь идет о том, чтобы избежать конфликта между Финляндией и Россией (Советским Союзом), так как в таком конфликте мы погибли бы из-за колоссальной диспропорции сил, как показал опыт прошлой зимы. Мы должны терпеливо ждать, когда в будущем нам на помощь придут события и силы, не зависящие от нас, не забывая, конечно, о собственной обороне, что увеличит наши шансы воспользоваться возникающими возможностями. Plus да change, plus c'est la meme chose[80]. Или, как Сталин сказал мне осенью 1939 года: „С географией мы не можем ничего поделать, да и вы не можете“.

Как я уже сказал, можно утверждать, что „пассивное сопротивление“ было психологически полезно для нас самих. Это сам по себе вопрос, как и тот факт, что, когда в феврале 1904 года началась японская война и в 1905 году Россия потерпела поражение, финский вопрос в любом случае решился осенью 1905 года. Точно так же начало войны в 1914 году спасло нас от второго и еще более жестокого периода угнетения. Не наша чистая совесть спасла нас в 1905 или 1914–1918 годах, а мировые события, на которые мы не имели никакого влияния.

Осенью 1939 года у нас тоже была чистая совесть. И общее мнение нашего народа, а также правительство и парламент доверяли этой чистой совести. Поэтому мы сказали: „Нет, мы с этим не согласны“, и затем все произошло так, как и должно было произойти. Мы попали в катастрофу. Но в настоящее время многим другим малым странам, и даже большим, приходится многое терпеть: Дании, Норвегии, Бельгии, Голландии, Румынии, Венгрии, даже великой державе Франции. История знает много случаев, подобных нашему. И я думаю, что понятно и уместно, что маленькая страна, которая только что проиграла войну, должна учитывать желания и требования своего победоносного, могущественного (и в настоящее время особенно могущественного) соседнего государства. Наша война, как я уже сказал, отравила наши отношения с Кремлем, и пройдет много времени, прежде чем это удастся преодолеть.

Однако остается вопрос, как нам действовать дальше.

Если бы предыдущей политики независимого нейтралитета было достаточно, это было бы превосходно. К сожалению, этой старой политики нейтралитета оказалось недостаточно. Мы следовали ему в точности, и это закончилось войной. За ними последовали Дания, Норвегия, Бельгия и Голландия, но мы знаем, каковы были их успехи. То же самое касается стран Балтии, Эстонии, Латвии и Литвы. То же самое касается Румынии и Греции. Итак, десять стран. Поэтому мы должны осознать, что этот путь уже не так безопасен, как мы когда-то думали. Конечно, мы нейтральны в том смысле, что не хотим ввязываться в войну.

На мой взгляд, мы должны продолжать уступать и избегать конфликтов, которые могут привести нашу страну к окончательной катастрофе. Нам также вряд ли удастся избежать некоторых „унижений“, которые не вписываются в старое международное право. В этой связи я считаю, что даже при формировании правительства нам следует соблюдать осторожность, как это ни обидно. Я не могу сказать, насколько далеко мы зайдем с этой политикой. Может, мы сумеем пережить самые худшие времена. До сих пор нам удавалось устраивать целый ряд сложных дел, правда, далеко не всегда к нашему удовлетворению. Зато жизненно важных вопросов для нашего народа нам затрагивать не приходилось. Но пустые надежды и мысли надо отбросить.

Во-вторых, я считаю, что мы можем действовать твердо и решительно здесь, в Москве, только когда у нас будет достоверная информация о достаточной иностранной помощи.

Но откуда придет помощь? Я думал об этом день и ночь. В первую очередь я, конечно, подумал о Швеции. Я считал, что, если Швеция решительно встанет на нашу сторону всеми своими вооруженными силами и Кремль узнает об этом, Советский Союз оставит нас в покое. Но можно ли поверить, что Швеция пойдет на это? Пока я не увижу это в письменном виде, не поверю. Внешнеполитические заявления Уидена от 17 декабря показывают, что, несмотря на симпатии к Финляндии, Швеция не желает вступать в какие-либо союзы, которые могли бы привести к вооруженному конфликту.

Шведское правительство поддерживает „координацию“ внешней и оборонной политики Финляндии и Швеции, но только при условии, что Советский Союз не будет возражать. Однако Молотов неоднократно подчеркивал, что Советский Союз не потерпит подобного сотрудничества между Финляндией и Швецией. Весной он заявил, что Советский Союз не допустит оборонительного союза. Летом он снова поднял этот вопрос, и от имени правительства и от себя лично я заявил, что никакого пакта не существует. 5 ноября мадам Коллонтай категорически предостерегла нас против такого сотрудничества. Тем не менее этот вопрос вновь был поднят в Финляндии. Все это привело к тому, что 6 декабря Молотов передал мне ультиматум, в котором говорилось, что в случае заключения такого соглашения Советский Союз будет считать Московский мирный договор ликвидированным, то есть что он получит свободу действий в отношении Финляндии. Только что Ассарссон сообщил мне, что шведское правительство пока оставляет этот вопрос из-за ответа Советского Союза. Поскольку позиция Советского Союза была известна, я считаю этот последний демарш провалившейся дипломатической попыткой. Единственным возможным последствием было то, что у Советского Союза были основания предъявить мне 6 декабря вышеупомянутый ультиматум.

В настоящее время Советский Союз, по-видимому, не имеет намерения нападать на нас. О нас давно не было статей в „Правде“ и „Известиях“. Это самый приятный и верный знак. В настоящее время на наших границах нет сосредоточения войск, по крайней мере так нас уверяет наш военный атташе. Кроме того, внимание Советского Союза в настоящее время может быть направлено на юг, в сторону Балкан.

Я убежден, что мы должны продолжать нашу политику уступок и умиротворения, как мы это делали в течение последних десяти месяцев. Я не вижу другой возможности. Сможем ли мы продвинуться в этом направлении и насколько далеко, покажет только время. Но любая другая политика, скорее всего, приведет нас к катастрофе».

В конце года я направил в Хельсинки меморандум относительно нашей политической ситуации, в котором высказал некоторые из тех же идей, что и в моем письме Таннеру. Я заявил, что пока трудно сказать, какова цель политики Кремля в отношении Финляндии, и выдвинул две гипотезы: первая заключалась в том, что намерением Советского Союза было покончить с нами при удобном случае в будущем, завоевать Финляндию и воспользоваться помощью наших коммунистов, как это произошло в странах Балтии.

«Вторая возможность заключается в том, что Советский Союз удовлетворится Московским мирным договором и оставит нас в покое. Такова официальная позиция Кремля. Это также можно рассматривать как подтверждение того факта, что в прессе и других публикациях утверждается, что целью финской войны была лишь безопасность северо-западной границы Советского Союза и Ленинграда и что эта цель была фактически достигнута. По Московскому мирному договору Советский Союз получил больше, чем Петр Великий в 1721 году».

Перечитав мое вышеуказанное письмо и мои мемуары, я снова задумался над высказанными в них идеями. Мое письмо отражает тяжелое положение нашего государства, а также многих других малых государств. Моим принципом и праведным стремлением было то, чтобы Финляндия могла жить на основе Московского мирного договора и сохранить то, что осталось после этого сурового соглашения. У Финляндии не было других намерений. Но это было действительно уместно и оправданно.

Но каковы были цели Кремля? Мне приходилось задавать себе этот вопрос снова и снова, когда я думал о судьбе Прибалтики и о том, что обостряло наши отношения со стороны Кремля на протяжении 1940 года в период после Московского мирного договора и о чем я уже писал.

Тот же страх, то же чувство неуверенности, та же тревога за будущее существовали во всех малых государствах, подвергшихся влиянию Советского Союза. Это нашло отражение в словах представителей этих стран, когда я нанес им прощальный визит в мае 1941 года. Представители Болгарии, Румынии, Ирана, Афганистана, Венгрии – все они боялись темного гиганта – Советской России, цели которой были окутаны мраком. «Теперь в мире ничто не имеет значения, кроме грубой силы. Иезуитская мораль! Мы, малые государства, не в состоянии защитить себя с оружием в руках от великого Советского Союза, как бы ни были храбры!» – в агонии воскликнул представитель небольшого балканского государства.

В своем объявлении войны 22 июня 1940 года канцлер Гитлер сообщил, что Молотов заявил во время своего визита в Берлин в середине ноября 1940 года, что Советская Россия вновь почувствовала угрозу со стороны Финляндии и решила не терпеть этого. Молотов спросил, готова ли Германия воздержаться от оказания какой-либо помощи Финляндии, и прежде всего вывести свои войска из Финляндии.

Гитлер заявил, что он ответил, что немецкое правительство, хотя у него и нет политических интересов в Финляндии, не может допустить новой войны России против малого финского народа и не хочет, чтобы Балтийское море стало зоной военных действий.

В тот же день в радиовыступлении Молотов заявил, что рассказ Гитлера об истории кампании против России является ложным. Советская сторона, в частности, назвала ложью суть объявления Гитлером войны Финляндии. 7 октября 1941 года заместитель наркома по иностранным делам Лозовский на пресс-конференции для иностранных журналистов, судя по московскому радио, заявил следующее: «По поводу утверждений Гитлера, что Молотов в Берлине якобы требовал права на уничтожение Финляндии: Гитлер лжет и скрывает правду. Правда состоит в том, что Молотов требовал у Германии вывести свои войска из Финляндии, поскольку Гитлер сосредоточил их там, чтобы заставить эту страну выступить на стороне Германии против Советского Союза. Факты подтверждают эту оценку. С помощью своих войск в Финляндии Гитлеру на самом деле удалось подтолкнуть Финляндию к войне с Советским Союзом. Советский Союз никогда не угрожал интересам Финляндии».

Это советское выступление порождает контраргументы. Во-первых, следует отметить, что в середине ноября 1940 года вопрос о войне между Германией и Советской Россией еще не стоял. В то время в Финляндии находилось лишь незначительное количество немецких войск, направлявшихся в Северную Норвегию и обратно. С военной точки зрения они не имели никакого значения. В то время не могло быть и речи об участии Финляндии в войне между Германией и Россией.

С самого начала я усомнился в правдивости слов Гитлера. Идея о том, что Молотов и Сталин должны были объяснить, почему они боялись Финляндии, невозможна. Кремль часто высказывал подозрения, что великая держава может напасть на Советскую Россию через Финляндию. Какая великая держава? Конечно, Германия.

Согласно вышеупомянутому заявлению Лозовского, Молотов в Берлине прямо потребовал, чтобы Германия вывела свои войска из Финляндии, или по крайней мере протестовал против их транзита через Финляндию. Сегодня мне кажется – я писал это в 1943 году, – что Молотов мог бы сказать следующее: в договоре от 23 августа 1939 года было согласовано, что Финляндия входит в сферу интересов Советского Союза. Это пока не реализовано. Кремль хочет, чтобы договор был выполнен сейчас, и поэтому считает, что немецкие войска должны быть выведены из Финляндии.

Трудно сказать, думал ли Кремль в то время о специальных мерах и намеревался ли он раз и навсегда уничтожить независимость Финляндии. Советский Союз, по-видимому, хотел получить заверения, что Финляндия решит свои проблемы по соглашению с Советским Союзом.

Что на самом деле было сказано во время переговоров Молотова и Гитлера в Берлине в ноябре 1940 года, не известно, будет ли вообще раскрыто, потому что, вероятно, кроме переводчиков, там никого не было. В любом случае Гитлер – конечно, имея в виду интересы Германии, – возражал против заявлений Молотова.

В то время я ничего не знал о требованиях и вопросах Молотова, а также об ответах Гитлера. Слышал, что Советскому Союзу было заявлено о желании Германии избежать конфликтов в Северной Европе, а также о выраженной Германией надежде, что Советский Союз учтет это в своей политике в отношении Финляндии. В какой степени Кремль будет выполнять подобные пожелания с течением времени, было непонятно. Это зависело от развития событий и общеполитической ситуации. И в первую очередь, конечно, от того, какую реальную силу Кремль был готов применить в поддержку своей политики.

Даже если мой критический взгляд на берлинские переговоры Молотова относительно Финляндии верен, то есть главной целью Кремля была не «ликвидация» Финляндии, как мы обычно считаем, а лишь включение нашей страны в советскую сферу интересов, как это было согласовано между Риббентропом и Молотовым 23 августа 1939 года, то для нас этот вопрос был тем не менее очень серьезным. Однако позиция Кремля, заключавшаяся в том, что со стороны Финляндии или через Финляндию не должно возникнуть никакой военной опасности или угрозы Советскому Союзу, была оправдана. Чтобы удовлетворить это требование, нам пришлось сделать все, что в наших силах.

Но Кремль отнесся к этому с подозрением. Очевидно, он считал необходимым для достижения своих целей – помимо территориальных изменений, которых он добивался в 1939 году и которых в большей степени добился по Московскому мирному договору, – добиться и решающего политического влияния на Финляндию. Об этом говорилось в договоре между Германией и Советским Союзом от августа 1939 года, насколько его цель и содержание ясны из речи Гитлера от 19 июля 1940 года и из документов от 22 июня 1941 года.

Указание на это мы получили на самом первом этапе наших переговоров со Сталиным и Молотовым, а именно в упомянутом выше советском меморандуме от 14 октября 1939 года, в котором говорилось, что главной заботой Советского Союза, помимо укрепления безопасности Ленинграда, является «гарантия того, что Финляндия будет поддерживать дружественные отношения с Советским Союзом». Таковы были основные принципы политики Советского Союза в отношении Финляндии даже после Московского мира.

В этом вопросе наши устремления и устремления Кремля отчасти разошлись. Здесь схлестывались Восток и Запад.

Претензии Советского Союза в области безопасности, вытекающие из географического положения Финляндии, должны быть признаны и приняты во внимание Финляндией. Мы должны это открыто признать. Но в культурном, социальном, историческом плане, а также в плане идеалов и мировоззрения, нашего «образа жизни», другими словами, всего того, что делает жизнь достойной того, чтобы ее прожить, финский народ и каждый финн принадлежит не к Востоку, а к Северу. Сохранение собственного образа жизни и существование нашего народа как независимого народа являются для нас вопросом жизни и смерти. Для нас жизненно важно урегулировать спор между Востоком и Западом. Мы не хотим быть угнетенными или поглощенными гигантской империей на Востоке. Наша цель – сохранить свою принадлежность к Северу и, следовательно, к западному культурному миру. Согласование этих двух основных требований – удовлетворение потребностей советской безопасности и сохранение принадлежности нашего народа к Северу – не должно быть невозможным.

Позиция Германии во время нашей Зимней войны и в последующие месяцы, а также неоднократно упомянутая речь Гитлера в рейхстаге 19 июля 1940 года показали, что Германия в то время считала Финляндию частью сферы влияния Советского Союза. Кремль в то время действовал соответствующим образом. Этот вопрос непрестанно занимал мои мысли.

«Это разделение сфер интересов с границей по Ботническому заливу и Торниойоки[81] указывает на упорное и последовательное отношение Молотова к вопросу о союзе между Финляндией и Швецией», – писал я министру иностранных дел в начале октября 1940 года, а премьер-министру Рюти в конце октября: «Постоянные указания Молотова на то, что мы стремимся к союзу со Швецией, означают не что иное, как то, что Советский Союз хочет отделить нас от стран Северной Европы, и в особенности от Швеции, и втянуть в сферу интересов Советского Союза, которой Риббентроп, очевидно, передал нас в августе 1939 года… Для нас важно сделать наши отношения со Швецией и вообще с Севером как можно более тесными… У меня нет никаких предубеждений против Советского Союза или русских, я смолоду жил там и знаю классическую литературу и культуру России. Я делаю все возможное, чтобы поддерживать хорошие отношения с Советским Союзом. Мы можем здесь торговать и иметь всевозможные другие отношения. Так было в царское время. Но от этой 100-летней связи сохранились лишь некоторые кулинарные следы: блины[82], икра, борщ и некоторые другие редкие блюда. Наоборот, с каждым десятилетием мы все больше отдаляемся от России. Это совершенно другой мир, который нам не подходит».

Существование великого Русского государства всегда для меня было аксиомой. Немецкие идеи о разрушении Советского Союза, распространившиеся также в Финляндии после начала германо-советской войны, были, по-моему, плодом детской фантазии. «В Восточной Европе всегда будет большое государство, поскольку для этого там есть все предпосылки: большая, единая и богатая территория, многочисленный народ. Кроме того, Россия имеет тысячелетнюю историю, замечательную литературу, развитое искусство, например, музыку», – высказал я свои мысли в лекции весной 1942 года.

С этой великой и сильной Россией так или иначе и устраивать свою жизнь. И на самом деле у нас не было другой цели, кроме как жить в мире и не ввязываться в конфликт между великими державами. Мы лишь хотели обеспечить свое собственное будущее. Понятно, наш страх перед будущим и наше стремление к самосохранению побудили многие слои нашего народа искать поддержки извне.

В 1940 году Германия и Советский Союз были друзьями. Договор от августа 1939 года оставался в силе. Обе стороны всячески подчеркивали эту дружбу и добрые отношения. В конце июня 1940 года ТАСС, официально опровергая циркулировавшие в иностранных газетах слухи о сосредоточении советских войск в Прибалтике против Германии, заверял, что «этими слухами нельзя подорвать добрососедские отношения между Германией и Советским Союзом, вытекающие из соглашения о ненападении, поскольку эти отношения основываются не на случайных конъюнктурных соображениях, а на жизненных интересах Советского Союза и Германии».

В своей речи в Верховном Совете 1 августа 1940 года Молотов, отвергая домыслы в пробританских иностранных газетах о разногласиях между Советским Союзом и Германией, заявил, что добрососедские и дружественные отношения между этими государствами отвечают жизненным национальным интересам Советского Союза и Германии и отнюдь не основаны на экономической выгоде. Во второй половине августа, по случаю первой годовщины договора, немецкие и русские газеты почти восторженно восхваляли сотрудничество между двумя странами.

Московские газеты подчеркивали то, что сказал Молотов на сессии Верховного Совета, а именно что, как свидетельствует история, ненависть и война между Россией и Германией не принесли никакой пользы ни одной из империй, они принесли только вред. Договор между Советским Союзом и Германией создал прочную основу для длительного мира в Восточной Европе. Осенью и даже в начале следующего года аналогичные статьи появились в немецких газетах. Поздней осенью политический редактор «Берлинер бёрзенцайтунг» писал, что Германия, Италия и Япония «полностью придерживаются того же мнения, что Россия имеет право на жизненное пространство и на лидирующее положение на территории, составляющей так называемое евразийское пространство». В конце октября «Франкфуртер цайтунг» писала, что жизненные интересы обоих государств на сегодняшний день еще меньше противоречат друг другу, чем в 1914 году. «Их жизненное пространство соприкасается, но не пересекается». 10 января 1941 года «Франкфуртер цайтунг» писала по случаю заключения новых экономических соглашений между Германией и Россией: «Бесполезно полагать, что отношения между Германией и Россией могут ухудшиться. Те, кто считает, что Германия и Советский Союз могут вступить в конфликт друг с другом, совершенно неверно оценивают характер и природу большой политики… Между Германией и Россией нет конфликта жизненно важных интересов. Мир должен привыкнуть к русско-германскому соглашению, которое является частью европейской реальности».

Я сообщал, что официальная Германия была полностью нейтральна во время нашей Зимней войны из-за своего договора с Советской Россией. Немецкие газеты недоброжелательно писали о наших делах. Наша мужественная борьба вызвала уважение и восхищение у немецкого народа, который ценит воинский дух и солдатскую доблесть. Однако лидер Германии смотрел на вещи хладнокровно и так, как он считал необходимым для интересов Германского рейха, следуя принципам, изложенным им в книге «Майн кампф».

Экономические факторы привели к улучшению наших отношений с Германией. Весной 1940 года было заключено торговое соглашение, и в связи с военной обстановкой наши экономические связи с Германией приобрели для нас решающее значение. В 1940 году наш экспорт в Германию составил 54,1%, а импорт оттуда – 20,6% от общего объема нашего экспорта и импорта. Среди товаров, импортируемых Германией, были продукты питания и тому подобное, которые были необходимы нам, и мы, со своей стороны, имели возможность поставлять важные для Германии товары.

Осенью 1940 года в отношениях Германии к Финляндии начали происходить заметные изменения. Наглядным примером этого было заключенное в конце сентября между Финляндией и Германией соглашение о транзите немецких войск через Финляндию в Норвегию и оттуда, о чем сообщалось в советских газетах. Договор регулировал транзит немецких солдат, направлявшихся в отпуск, число которых было не очень большим. В рамках этой программы транзитные перевозки осуществлялись осенью и зимой до мая 1941 года.

В конце сентября Молотов в беседе со мной поднял этот вопрос и спросил, сколько немецких солдат перевозится и куда они направляются. Я ответил, что не могу сообщить более подробной информации. Транзит немецких солдат часто обсуждался в Кремле. Однако Молотов не заявил протест. Когда я сказал, что немецкие войска идут через Финляндию в Норвегию, но мы не знаем, куда именно в Норвегии они направляются, Молотов сказал: «Это дело немцев, пока советское правительство уверено, что они не останутся в Финляндии». Германская сторона информировала Кремль, что эти перевозки носят характер транзита и не имеют политического значения для Советского Союза. После этого Молотов больше к этому вопросу не возвращался.

Позже я узнал, что заключение транзитного соглашения и транзит немецких войск через нашу страну дал народу чувство безопасности и облегчения. Договору придали большее значение, чем он имел на самом деле. Германский интерес к Финляндии, проявившийся в транзитном соглашении и в беседе Гитлера с Молотовым в ноябре, не помешал Кремлю занять в дальнейшем жесткую и угрожающую позицию по отношению к нам – и в вопросе о президентских выборах в декабре 1940 года, и в отношении оборонительного союза между Финляндией и Швецией, а также постоянно и последовательно в переговорах о никелевой концессии Петсамо.

Между тем отношения между Советским Союзом и Германией не только охладились, но и развалились. Начиная с сентября 1940 года барометр странного сотрудничества Германии и Советского Союза, который больше года постоянно показывал хорошую погоду, задрожал, стрелка опустилась, стала показывать «переменно» и довольно часто – «буря», несколько раз она пыталась подняться, предсказывая хорошую и устойчивую погоду, пока через девять месяцев все не было сметено мощнейшим землетрясением.

Москва, очевидно, с тревогой следила за великими победами Германии на Западном фронте. «Кремль этим недоволен», – поговаривали в дипломатических кругах в Москве. У русских сильны антигерманские настроения. «Симпатии в Советском Союзе в целом на стороне западных держав, хотя политика сейчас движется по линии Германии. В Советском Союзе считают, что Германия в какой-то момент в будущем нападет. В настоящее время существует большая уверенность в себе и убежденность, что вооруженные силы укрепятся и тогда Германия будет побеждена» – так я записал в своем дневнике 17 сентября 1940 года комментарии финского инженера, эмигрировавшего в Россию во времена царизма. Он поддерживал связь с ведущими инженерами и учеными Советского Союза. Антигерманские и пробританские настроения проявились, в частности, в лекции, прочитанной во второй половине августа в Центральном парке культуры и отдыха в Москве членом ЦК Коммунистической партии – весьма крупной личностью – о внешнеполитической позиции Советского Союза и международном положении. Он иронически отзывался о Германии и ее победах, но с сочувствием относился к перспективам Англии выиграть войну. Аналогичные мысли высказал в своей речи в конце октября русский генерал-майор. В Советском Союзе, конечно, подобные лекции, призванные воздействовать на общественное мнение, не содержали ничего, что было бы неприемлемо для правящих кругов.

Отношения между Советским Союзом и Германией осенью и зимой 1940–1941 годов были странными. Гитлер продолжал свою политику, не обращая особого внимания на своего партнера по договору. Однако Сталин, по-видимому, стремился сохранить отношения с Германией и продолжить экономическое сотрудничество. Реакция Советского Союза на политику Германии, которая вызывала у него дискомфорт, ограничивалась официальными заявлениями, в основном опубликованными ТАСС.

В своем объявлении войны 22 июня 1941 года Гитлер заявил: он хотел обсудить состояние отношений с СССР и пригласил для этого Молотова в Берлин. Тогда, после этого визита, немецкие газеты и другие издания выразили большое удовлетворение: все прошло гладко. Однако несколько месяцев спустя все выглядело совсем иначе: объявление войны содержало совершенно другую картину о переговорах, Гитлер перечислил требования Молотова и свои обвинения в адрес Советского Союза.

Тайные намерения и мотивы политики Советского Союза до сих пор неясны. Очевидно, что Кремль хотел избежать войны с Германией зимой и весной 1941 года. Это был бы слишком большой риск. Но существенные уступки, такие как передача земель, снижение безопасности государства и изменения в коммунистической системе, Сталин делать не хотел даже во имя сохранения мира. Он был щедр в вопросах второстепенной важности. Жестами доброй воли для Германии стали заявления, сделанные в первой половине мая посланникам Норвегии, Бельгии и Югославии, а также в начале июня Греции о том, что советское правительство больше не признает их верительные грамоты, поскольку в представляемых ими странах нет правительств. Неудивительно, что отмена дипломатического статуса глубоко задела югославского посла. Незадолго до этого самым торжественным образом с ним был подписан Договор о дружбе.

Возможность войны с Россией, которая замаячила на горизонте, естественно, влияла и на мнение руководящих немецких кругов о Финляндии. Со своей стороны я не верил, что Германия начнет войну против Советского Союза, по крайней мере пока продолжались боевые действия на Западе, поскольку, по моему мнению, такое начинание превышало возможности даже Германии. В любом случае эти расчеты не оказали никакого влияния на мою позицию и подход к поддержанию финско-советских отношений.

На рубеже 1940–1941 годов наши отношения с Советским Союзом были не такими хорошими, какими должны были быть. Но я по-прежнему сохранял надежду и убежденность, что удовлетворение требований Советского Союза в военной безопасности и поддержание хороших отношений с нашим восточным соседом совместимо с сохранением нашего собственного образа жизни и нашей принадлежности к Северу Европы.