Я уже упоминал, что изначально я согласился служить послом в Москве только в течение короткого периода времени, трех месяцев, затем я продлил свое пребывание до осени 1940 года и, наконец, до весны 1941 года.

Для меня, человека по натуре относившегося ко всему серьезно, миссия в Москве была удручающей. «Я надеюсь окончательно покинуть эту страну в ближайшем будущем», – телеграфировал я в Министерство иностранных дел 26 сентября 1940 года.

В феврале я объявил, что хочу уехать в мае. Я считал свою задачу в основном выполненной. Хотя отношения между Финляндией и Советским Союзом были не такими хорошими, как мне хотелось бы, вопросы, вытекающие из мирного договора, и даже некоторые другие были урегулированы.

Мое решение оставить дипломатическую службу укрепилось еще и тем, что я был недоволен политикой, проводимой нашим правительством в отношении Советского Союза. Хотя правительство приняло большинство моих предложений, их реализация, по моему мнению, не всегда была целесообразна.

20 февраля 1941 года я телеграфировал в Министерство иностранных дел: «Поскольку я нахожу, что наши взгляды на внешнюю политику нашей страны недостаточно совпадают, поскольку вы не доверяете моему политическому суждению и опыту и поскольку я не желаю иметь никакой связи, даже самой отдаленной, с политикой, которая может привести к катастрофе, то отправляю министру иностранных дел Виттингу с ближайшим курьером письмо, в котором сообщаю ему о своей отставке, тем самым, однако, не хочу доставить правительству ненужные сложности». К тому же я заметил, что правительство больше не считает мои услуги стране столь необходимыми, что моей обязанностью было бы пожертвовать собой и остаться в Москве. «При данных обстоятельствах вопрос будет урегулирован к удовлетворению обеих сторон».

В середине марта 1941 года я приехал в Хельсинки с женой в гости. В тот же день у меня состоялась беседа с президентом, на которой также присутствовали премьер-министр Рангель, министр иностранных дел Виттинг и наш посол в Берлине Кивимяки. В последующие дни я встречался со многими людьми из разных слоев общества. Я слышал, как путешествовавшие по Финляндии немцы, хотя и не занимавшие ответственных постов, открыто говорили, что в ближайшем будущем между Германией и Советским Союзом начнется война. В Финляндии народ тоже в это обычно верил. Хотя, как я объясню позже, мои мысли развивались в другом направлении, все это привело к тому, что я сказал министру иностранных дел, что хочу уехать как можно скорее. Тем не менее мой отъезд был отложен до конца мая.

Новости, поступавшие из разных источников, в том числе от наших послов, о развитии германо-советских отношений и возможности войны, хотя и были запутанными и противоречивыми, становились предметом многочисленных дискуссий, в том числе и в Финляндии. Рассматривались доводы за и против войны.

Война против Англии пошла не так, как ожидал Гитлер. Германия не смогла победить островное королевство, и война явно затягивалась. Чтобы продолжать ее, Германии необходимо было иметь возможность использовать резервы Советской России и, таким образом, преодолеть блокаду, установленную Англией. После соглашения Молотова – Риббентропа Германия стала экономически сотрудничать с Советским Союзом и получать от него большое количество сырья. Однако после охлаждения политических отношений Гитлер больше не мог доверять своему партнеру по договору. Поэтому самым безопасным вариантом было вернуться к идеям «Майн кампф» и к старой великогерманской программе взять необходимое силой: богатства Украины и нефть Кавказа. Зачем просить о том, что ты, как более сильный, можешь контролировать сам? Если бы Германия контролировала не только континентальную Европу, но и богатства России, то, вероятно, открылась бы возможность заключения мирного соглашения на Западе.

Война против Советской России также могла быть связана с идеологическими целями: Советский Союз был главным врагом Европы, которого боялись ее соседи. Уничтожение большевизма, европейский крестовый поход против Советской России могли придать предприятию толику идеализма, что позволило бы Германии взять на себя новую роль – освободительницы малых народов. Это улучшило бы репутацию Германии, пострадавшую из-за ее отношения к Чехословакии, Польше, Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии и другим странам.

Военное сопротивление Советской России не стало бы существенным препятствием – по крайней мере так считали в Германии. Финская Зимняя война выявила военную слабость Советского Союза. Советские войска не смогли бы противостоять победоносным армиям Германии. Война продлилась недолго и закончилась через несколько месяцев, до зимы. В любом случае было бы выгоднее всего разгромить Советскую Россию до того, как Сталин успеет слишком сильно укрепить и усовершенствовать свои вооруженные силы и военную машину. Решительная победа на Востоке, вероятно, также способствовала бы заключению мира на Западе.

Таким образом, Гитлер снова бросался из одной крайности в другую: от сотрудничества с большевистским Советским Союзом к войне за уничтожение большевизма. Насколько известно, посол Германии в Москве и его сотрудники сделали все возможное, чтобы предотвратить войну. Однако усилия графа фон дер Шуленбурга не произвели на Гитлера большего впечатления, чем серьезные предостережения французского посла Коленкура на Наполеона более ста лет назад.

После начала немецкого нападения в июне 1941 года было сказано, что Россию, по крайней мере ее европейскую часть, следует расчленить, а Ленинград превратить в международный свободный порт, если он еще будет не полностью разрушен. Было заявлено, что от Русской империи должны быть отделены Южная Россия, Украина, Крым, Донской край и Кавказ, Западная Россия и Прибалтика до линии Архангельск – Астрахань. По оценкам, на этой территории проживало от 80 до 100 миллионов человек.

План предполагал, что нападение Германии разгромит Советскую Россию. В этом отношении и Германия, и Финляндия заблуждались. Военная мощь, экономическая, социальная и национальная устойчивость Советского Союза были недооценены. В финских военных кругах существовало общее убеждение, что Германия победит. Война продлится недолго. Финский генерал, который также верил в начало войны, говорил мне в марте 1941 года, что Германия победит Советский Союз за шесть недель. Другие говорили – за четыре месяца.

Когда в июне началась война, ожидалось, что она закончится осенью, до наступления зимы. Вера в блестящую и быструю победу Германии и сокрушительное поражение Советской России сохранялась еще долгое время после начала войны. В Финляндии такая оценка основывалась на впечатлении, полученном от нашей Зимней войны. После того как Финляндия продержалась против Советского Союза три с половиной месяца в одиночку и с плохо подготовленной армией, не могло быть никаких сомнений, что могущественная Германия, продемонстрировавшая исключительную военную силу не только против Польши, но и против Франции, не говоря уже о завоевании Голландии, Бельгии, Норвегии, Дании и Балканских стран, а также Крита, в течение короткого времени сокрушит Советскую Россию.

Выводы, сделанные из финской войны, оказались поверхностными. Как я уже объяснял в связи с Зимней войной, политическое и военное руководство Советского Союза сильно ошибалось, когда готовилось напасть на нас осенью 1939 года: оно не ожидало, что здесь развернется настоящая война и что мы сможем оказать серьезное сопротивление. Поэтому нападение Советского Союза в декабре 1939 года и январе 1940-го было плохо подготовлено и плохо осуществлено. Осознав свою ошибку, Советский Союз в начале февраля сосредоточил на Карельском перешейке крупные и хорошо оснащенные силы и начал массированное наступление. Война великой державы России началась «по всем правилам искусства» 1 февраля. Кроме того, советское военное руководство, воспользовавшись опытом, полученным в финской войне, в течение пятнадцати месяцев после Зимней войны усовершенствовало свои вооруженные силы. Не нужно было быть военным экспертом, чтобы понять, что выводы, сделанные по итогам Зимней войны относительно военной мощи Советского Союза, были ошибочными.

Из моего дневника от 14 мая 1941 года после беседы с одним дипломатом: «Если Советский Союз подвергнется нападению, то Сталин в роли руководителя всех народов Советского государства будет занимать столь прочные позиции, что сможет проводить тактику Александра I 1812 года, а именно: поднять волну патриотического воодушевления и на ней вести оборону, что сделает СССР гораздо сильнее, чем думают немцы».

Конечно, было трудно узнать больше о военной мощи Советского Союза и качестве его вооружения, и события показали, что и Германия, и Финляндия ошибались в этом отношении. Однако поступали сообщения о развитии и расширении тяжелой и военной промышленности Советского Союза. В январе 1934 года Сталин заявил на съезде партии: «Развитие событий явно движется к новой войне», и позже повторял ту же мысль. Он не упускал из виду эту возможность в своей деятельности. Нападение на Россию было бы «нпе affaire tres risquees»[83], – говорили некоторые дипломаты в Москве, когда я наносил им прощальный визит.

Следует помнить слова Талейрана: «La guerre est une chose beaucoup trop serieuse, pour etre laissee aux militaires»[84]. Гражданские лица, особенно те, кто работает в правительстве, но также и другие должны оценивать проблемы, связанные с войной, со своей собственной ответственностью. Они не могут прятаться за спинами военных.

Со своей стороны я подозревал, что Советский Союз, его военная мощь, экономические, национальные и социальные условия, внутренняя стабильность были недооценены. В своем докладе от 14 мая 1940 года я заявил, что Советская Россия не была слабой в военном отношении, как это широко считалось в Финляндии в последние годы, хотя она вряд ли смогла бы выиграть войну против крупной державы в одиночку – как и царская Россия. Я также писал, что не стоит ожидать внутренних потрясений, поскольку позиции Сталина сильны.

Советская Россия не была слабой ни в социальном, ни в национальном отношении, поскольку большинство населения выросло на идеях большевизма, а великороссы составляли абсолютное большинство среди различных национальностей.

В тот же день я написал министру иностранных дел: «Нам очень мешало то, что у нас не было правильного представления о ситуации в России, которое здесь было совсем нелегко получить. Остальные дипломаты тоже мало что знают, поскольку имеют свои предвзятые взгляды и живут без каких-либо связей с руководящими русскими кругами… Большинство иностранцев, и особенно здесь, в Финляндии, не оценили должным образом ситуацию в России и ее развитие. Было принято считать, что дела идут под откос и ожидается крах. Не надо здесь долго находиться, чтобы понять, что Финляндия по крайней мере не может основывать на этом свою политику».

Из моего дневника от 13 июня 1941 года (накануне я вернулся в Хельсинки из Москвы) после обсуждения вопросов с президентом: «Я сказал, что если Германия начнет агрессивную войну против Советского Союза, то вполне возможно, что она в итоге проиграет ее. Во-первых, Советский Союз сильнее, чем ожидается, и окажет ожесточенное сопротивление. Во-вторых, Советский Союз продолжает войну и не заключает мира, а если врагами Германии будут Англия и США и война продолжится, то это может означать ее крах. Германия не может нанести Советскому Союзу настолько сильный удар, чтобы сломить его сопротивление. Если Германия в итоге проиграет войну, Советский Союз окажется среди победителей и заключит новый Версальский мирный договор. И тогда наша судьба будет незавидной. Мы останемся одни, и Кремль не забудет о наших действиях против него».

Президент Рюти питал глубокие подозрения относительно намерений Советского Союза. Он, как и многие финны, был убежден, что СССР никогда не откажется от своего намерения завоевать Финляндию. Он даже разделял распространенное в Финляндии мнение, что цели Советского Союза простираются гораздо дальше – к завоеванию Скандинавского полуострова. Таким образом, единственный способ спасти Финляндию – это помочь Германии уничтожить Советский Союз. Отношения между Финляндией и Советским Союзом зашли в безнадежный тупик.

В этой связи я должен упомянуть, что в Хельсинки в конце зимы 1941 года министр иностранных дел заверил меня, что не может быть и речи об участии Финляндии в возможной войне Германии и Советской России. 8 мая, незадолго до моего возвращения в Москву, министр иностранных дел Виттинг сказал мне, согласно записи в дневнике, «Финляндия нейтральна в своей внешней политике, как и Швеция, и будет оставаться таковой. Во внешней политике Финляндии не произошло никаких изменений (как утверждал новый посланник Советской России Орлов). Нет желания реванша, но мы хотим сохранить мир с Москвой». На основании этого заявления я, когда 30 мая 1941 года нанес Сталину прощальный визит, объяснил ему, что мы проводим политику нейтралитета.

Для Германии речь шла не только о победе над Советским Союзом. Ее цель была завоевать обширные территории России для создания колоний или иного контроля над ними. Мне эта идея казалась фантастической. Военным путем такие масштабные проекты в наши дни реализовать уже невозможно. Россия, во многих отношениях отличавшаяся от Западной Европы, не отсталая, полудикая Африка. Она обладала огромной и богатой территорией. Ее население составляло от 170 до 190 миллионов человек. А Германия намеревалась отделить от этой страны 80–100 миллионов человек. Было более чем сомнительно, что подобное начинание может увенчаться успехом. Великие нации невозможно уничтожить войной или расчленить по своему желанию. Большое государство может сделать это только с малым государством, и даже в этом случае успех сомнителен.

Из моего дневника от 29 мая 1941 года (о разговоре с президентом): «Великороссов около 100 миллионов (украинцев около 35 миллионов). Всегда будут великие россияне, и они образуют великую империю, которая намного превосходит нашу. Украина, о завоевании которой идет речь, жизненно важна для Советского Союза, и Советский Союз будет бороться за нее до последнего вздоха».

Немцы и их сторонники должным образом не оценили опасности и трудности, которые возникнут для них со стороны покоренных народов. Если бы ход военных событий принял иной оборот, сопротивление этих народов распространилось бы со скоростью лесного пожара. В других кругах, например среди дипломатов в Москве, это понимали. Когда весной 1941 года я говорил с новым французским послом о возможном нападении Гитлера и указал на опасность для немцев со стороны поляков, чехов, сербов и других народов, проживающих на территориях, завоеванных Германией, посол страстно воскликнул: «И нас, французов!» А он был, в конце концов, одним из «людей Виши».

Германии придется иметь дело не с одним Советским Союзом. Она вела ожесточенную войну против Англии, а за Англией стояли Соединенные Штаты. Я был высокого мнения об Англии, поскольку ее история свидетельствует об интеллектуальной и материальной мощи этого народа, а также о непоколебимой воле перед лицом всех трудностей, большой энергии и работоспособности.

В 1939 и 1940 годах Англия, как и Франция, продемонстрировала неожиданную военную слабость. Но если бы Германия напала на Советский Союз, это в корне изменило бы ситуацию. Как писал сам Гитлер в своей книге, Германия не сможет вести войну на два фронта.

Со своей стороны я не считал вероятным, что Гитлер предпримет столь дерзкое, чтобы не сказать бессмысленное, предприятие – завоевание большей части Европейской России и Кавказа, в то время как на Западе бушевала большая война. Вот почему я написал в вышеупомянутом письме президенту: «По моему мнению, это не подлежит рассмотрению, пока продолжается данная война. Германия сейчас настолько глубоко вовлечена в войну против Англии, что она не может разорвать свои отношения с Советским Союзом, создавая тем самым нового великого врага и войну на два фронта».

Однако военная мощь как Англии, так и США оказалась на удивление слаба в 1941 и даже в 1942 годах. Эти великие державы были совершенно неподготовленными в военном отношении. Германия, похоже, это хорошо понимала. Фактически война долгое время велась на одном фронте, и немецкое оружие одержало великие победы. Но Англия, которая, как всегда, находила необходимое политическое руководство в трудные времена, не сдалась. Обычный ход больших войн повторился: в ходе войны противник как на Западе, так и на Востоке извлекал уроки из своих потерь. «Некоторые изобретают и используют на войне лучшее оружие, а другие быстро его копируют», – сказал фон Клаузевиц.

Говорят, ведущие государственные деятели являются рабами событий. События, запущенные Гитлером, вынудили его принимать решение «или – или». Такая точка зрения, как только что описанная, является чрезмерным детерминизмом. Действия Гитлера основывались на его политическом плане завоевания гегемонии в Европе, а это должно было привести к войне – сначала против западных держав, а затем против России, поскольку баланс сил невероятно изменился в пользу Германии. Германия была слишком мала и слаба для столь масштабной борьбы с сильнейшими сверхдержавами мира. Политический план Гитлера продемонстрировал то самое «отсутствие чувства меры», о котором Бисмарк неоднократно говорил и от которого предостерегал.

Если бы Гитлер понимал, что победа над Россией маловероятна, даже невозможна – по крайней мере пока он ведет войну против западных держав, – то также понял бы, что этот путь неизбежно приведет к краху.

Говорят, легко быть мудрым постфактум. Я ссылаюсь на слова английского историка Сили, которые уже цитировал: «Ошибочно полагать, что великие политические события, поскольку они имеют далеко идущее значение, представляют собой неизбежную судьбу так же, как и обычные частные события, и эта ошибка парализует критику».

События в истории действительно являются необходимыми следствиями других событий, которые считаются их причиной и объяснением. Однако утверждение, что в истории поэтому преобладает закон абсолютной неизбежности, кажется мне преувеличением. Политику Советского Союза в отношении Финляндии с 1939 года можно объяснить ее причинами. Однако вряд ли можно утверждать, что в таком виде это была абсолютно неизбежная и, следовательно, единственно возможная политика. То же самое можно сказать и о политике Финляндии в отношении России.

Неверно, что фантастические планы Гитлера по господству над всей Европой были необходимы и неизбежны в силу какой-то исторической закономерности. Напротив, это были роковые ошибки для Германии и всего мира.

Мое предположение, что Гитлер будет избегать нападения на Советский Союз, пока будет длиться война с Англией, не подтвердилось. С другой стороны, мое мнение, что успех в этой области маловероятен, оказалось верным. Похоже, азартные игры – удел всех завоевателей и военачальников. Так было и с Наполеоном, и с Людендорфом весной 1918 года. Только случай – смена правительства в России – спас Фридриха Великого.

Зимой 1941 года начали появляться признаки, указывающие на изменение политики Советской России в отношении Финляндии. Советский посланник был отозван, а новым дипломатическим представителем был назначен Орлов, который прибыл в апреле 1941 года. В то время я был в Хельсинки и имел с ним две продолжительные беседы. Он был членом смешанной комиссии по репатриации техники, и у финских представителей этой комиссии сложилось о нем благоприятное мнение. Наши долгие беседы также произвели на меня хорошее впечатление. Я заметил, что он пытался – в рамках данных ему указаний, конечно, – улучшить отношения между Финляндией и Советским Союзом, и он также специально подчеркивал, что приехал в Финляндию именно с этой целью.

Он сожалел, что я уехал. Мы обсудили нерешенные вопросы и пришли к выводу, что только один из них был сложным – о концессии на никелевый рудник в Петсамо. В остальных можно добиться согласия. Орлов даже отметил, что если план создания финско-шведского оборонительного сообщества будет возобновлен, то он считает это вполне возможным. Однако в вопросе добычи никеля, по его словам, Кремль будет придерживаться своей позиции, поскольку этот вопрос важен. Насколько ему было известно, Кремль ждал моего возвращения из Хельсинки с новыми предложениями, и на их основе можно будет достичь соглашения. Эти беседы укрепили мое мнение, что проблема никеля зашла слишком далеко, чтобы Кремль мог отступить.

После того как мы обсудили нерешенные проблемы между Финляндией и Советским Союзом, Орлов добавил: «Есть еще одна проблема, и самая важная: общее улучшение отношений между Советским Союзом и Финляндией. Этот вопрос должен быть решен». Это показывало, что он прибыл в Хельсинки прежде всего с этой целью, и я доложил о своей беседе с Орловым министру иностранных дел Виттингу.

В чем причина этой новой политики Кремля?

Гафенку говорит: «Лишь позже, когда сотрудничество с Германией, казалось, окончательно развалилось и столкновение с бывшим союзником стало неизбежным, советскому правительству пришла в голову идея умиротворить некоторых своих соседей и укрепить их чувство независимости. Эта политика, принятая в последнюю минуту, была сымпровизирована слишком внезапно, чтобы спасти ситуацию».

Гафенку, вероятнее всего, прав. Несмотря ни на что, для нас было бы разумнее всего принять протянутую Кремлем руку весной 1941 года. Благоразумие всегда должно быть руководящим принципом в политике малой страны. Однако недоверие к намерениям Советского Союза слишком глубоко укоренилось среди финского народа, а уверенность в военной мощи Германии была непоколебимой, особенно в военных кругах. Это объясняет наше поведение, но не меняет того факта, что в нашей политике была допущена еще одна серьезная ошибка. Вероятно, произошло что-то – я не знаю, что именно, – что заставило Гитлера при объявлении войны 22 июня 1941 года сказать: «В союзе с финскими товарищами стоят победители при Нарвике на Северном Ледовитом океане. Немецкие дивизии под командой покорителя Норвегии защищают территорию Финляндии вместе с финскими героями под командованием их маршала».

9 мая мы с женой через Стокгольм отправились в обратный путь в Москву, где последующие недели прошли в предотъездных хлопотах.

7 мая Сталин стал председателем Совета народных комиссаров, то есть премьер-министром, сменив Молотова, остававшегося наркомом иностранных дел. В советской прессе это изменение не комментировалось. В дипломатических кругах в Москве считали, что причиной, вероятно, было желание продемонстрировать, что правительство обрело силу и авторитет в этой сложной внешнеполитической ситуации. Истинный капитан корабля ступил на мостик.

В мае Германия захватила Крит, и война против Греции завершилась победой держав оси. Все Балканы и значительная часть Восточного Средиземноморья теперь находились под контролем стран оси.

15 мая все представители иностранных держав в Москве были уведомлены, что дипломатам, консулам и их сотрудникам можно передвигаться по территории Советской России только с разрешения соответствующих органов Наркомата иностранных дел, обороны и военно-морского комиссариата и полностью запрещено находиться в многочисленных, специально перечисленных районах.

В Москве ходили слухи о возможности войны между Германией и Советским Союзом. Во время моих прощальных визитов этот слух был главной темой разговоров среди моих коллег по дипломатическому корпусу. Большинство дипломатов считали войну маловероятной и полагали, что Гитлер, как и Сталин, хотел сохранить мир. Многие считали, что после завоевания Балкан и Крита амбиции Германии будут направлены в первую очередь на страны Восточного Средиземноморья и нефтяные месторождения Мосула, что стало бы альтернативой нападению на Советский Союз и завоеванию нефтяных источников на Кавказе. Посол Германии и другие представители посольства Германии отвергли слухи о войне как ложные. «Шуленбург – старый кадровый дипломат и выражается очень осторожно, но его словам не всегда можно доверять», – записал я в своем дневнике после разговора с ним.

Что касается Финляндии, то в словах дипломатов прозвучало искреннее сочувствие, вызванное нашей Зимней войной и ее последствиями. Это относилось не только к представителям малых государств, что было бы понятно, поскольку, несмотря ни на что, малые народы всегда чувствуют угрозу себе и ощущают своего рода общую судьбу, но и к представителям великих держав. С удовлетворением было отмечено улучшение ситуации в Финляндии. «Вы проделали успешную работу здесь в чрезвычайно сложных обстоятельствах», – сказал посол Италии Россо. Все выразили теплую симпатию Финляндии. Конечно, такие чувства не имеют большого значения в международной политике, но все равно не могут не радовать.

Когда я нанес прощальный визит британскому послу сэру Стаффорду Криппсу и сообщил ему, что моя миссия в Москве завершена, он заметил, что, насколько ему известно, отношения между Финляндией и Советским Союзом улучшились. Я согласился, что начиная с прошлой осени они действительно улучшились. Сэр Криппс: «С тех пор как Молотов побывал в Берлине. Самый критический период был с августа по ноябрь».

В ходе нашей беседы мы также коснулись переговоров между Финляндией и Швецией о заключении оборонительного пакта и враждебной позиции Советского Союза. Сэр Криппс заявил, что этот вопрос ему известен и что он в марте сказал Молотову, что для Советского Союза было бы неразумно препятствовать соглашению между Финляндией и Швецией. Причиной этого стало то, что Кремль подозревал, что за этим планом стоит Германия. Криппс заявил, что теперь Кремль не возражает против такого соглашения. Он также верил в возможность достижения соглашения между Германией и Советским Союзом, если Гитлер не выдвинет никаких требований относительно обороны Советского Союза или жизненно важной Украины или других подобных территорий. Сталин не согласился бы на такие требования, а предпочел бы сражаться.

«Вы можете быть довольны», – сказал мне сэр Криппс на прощание.

28 мая я пошел попрощаться к Молотову в Кремль, в его кабинет, где так часто с ним разговаривал. Я поблагодарил его за доброту, которую он всегда проявлял ко мне лично. Молотов сожалел о моем отъезде. Я ответил, что мне пора в отставку, ведь я старше его почти на 20 лет. «Вы не похожи на старика», – любезно сказал Молотов. Он, видимо, знал, что я намеревался пробыть в Москве недолго, и спросил, что я собираюсь делать дальше. Я ответил, что хочу быть свободным человеком и раскладывать пасьянс. Проблемы, связанные с мирным договором, более или менее решены, как и ряд других вопросов. Значит, пришло время уходить. Молотов ответил: «Еще не все вопросы выяснены». Однако дальнейшего политического обсуждения не последовало.

Прощаясь и желая друг другу «всего наилучшего», я выразил желание проститься и со Сталиным, с которым встречался во время переговоров осенью 1939 года. Но я знал, что он очень занят, и не хотел создавать неловкий прецедент. (Сталин вообще не принимал иностранных дипломатов.) Молотов ответил: «Я спрошу его».

На следующий день я был у Вышинского. В ходе нашей беседы он сказал, что мои усилия по установлению хороших отношений между Советским Союзом и Финляндией были замечены и оценены. Я ответил, что это было моей целью и что я продолжу работать в этом направлении в будущем, пока у меня будет такая возможность. Я добавил, что не хочу говорить о политике, но что читал в наших газетах о переговорах между Советским Союзом и Германией. Вышинский: «Переговоры о чем?» Я: «Экономического характера». Вышинский: «У нас есть соглашения, и отношения с Германией хорошие. Не знаю ни о каких переговорах по новым соглашениям». Я не стал продолжать разговор – мы пожелали друг другу «всего наилучшего».

Мне сообщили, что Сталин желает принять меня на следующий день, 30 мая. В назначенное время, в 7 часов вечера, я был в его кабинете, который был такого же размера, как и у Молотова, и в котором был такой же длинный стол для переговоров. Сразу после приветствия Сталин совершенно неожиданно сказал: «В Хельсинки вами недовольны». Я был удивлен, что Сталин был так хорошо информирован, и ответил, что вопросы, связанные с мирным договором и некоторыми другими проблемами, решены и что в этих решениях я со своим правительством согласен. В Финляндии люди хотели хороших отношений с Советской Россией, и я со своей стороны старался этому способствовать. Сталин ответил, что, по его мнению, отношения между Советским Союзом и Финляндией должны быть хорошими.

В этой связи я нашел возможность сказать, что мы хотели бы проводить политику нейтралитета, что мне из Хельсинки официально было поручено делать. Комитету, назначенному правительством, было поручено разработать программу расширения культурных, экономических и других связей. «Но, откровенно говоря, по моему мнению, мы не получили достаточной поддержки со стороны Советского Союза». Сталин: «Надо оказать поддержку, это естественно». Я добавил, что даже как частное лицо я буду продолжать работать на благо хороших отношений между нашими странами. Сталин: «Вы никогда не будете частным лицом».

Затем я упомянул, что, хотя на многие вопросы были даны ответы, некоторые все еще требуют разъяснений. Возникли разногласия относительно толкования торгового соглашения, я объяснил, в чем разногласия. Сталин, по-видимому, хорошо знал этот вопрос и сказал: «Советский Союз не ставил цель предоставлять Финляндии кредит». Я ответил, что Советский Союз в феврале уже заблокировал импорт товаров в Финляндию. В качестве примера я упомянул, что из 70 тысяч тонн зерна мы получили только 15 тысяч тонн. Сталин ответил: «Может, у вас сейчас не хватает зерна?» Я сказал: «Импорт из-за границы перекрыт, и фактически запасы зерна до следующего урожая крайне скудны». Сталин сказал: «В знак дружбы я окажу вам маленькую личную услугу. Я отправляю вам 20 тысяч тонн, так что Финляндия получит половину всей квоты. Но исхожу из того, что заказанные у вас суда будут поставлены вовремя».

Я поблагодарил его и заверил, что корабли будут доставлены в согласованное время. Сталин поручил мне связаться с комиссаром внешней торговли Микояном, который должен был урегулировать этот вопрос.

Сталин был вежлив и дружелюбен. На следующий день в «Правде» и «Известиях» на первой полосе на первом месте был репортаж на две колонки о моем прощальном визите к Сталину.

На следующий день я вновь посетил Микояна, и он с любопытством спросил меня, как мне удалось попасть к Сталину и «уговорить» его предоставить Финляндии 20 тысяч тонн зерна. «То, что обещано, будет выполнено. Решено не вывозить зерно до нового урожая, но если Сталин это обещал, то все в порядке. Когда вам нужно зерно?» После моего ответа, как только это будет возможно, Микоян обещал дать соответствующие указания. Вопрос решался настолько срочно, что весь объем зерна прибыл в Финляндию, когда началась война между Германией и Советским Союзом.

«Все это дело решено и организовано лично Сталиным, – писал я своему министру. – Далеко идущие или политические выводы из этого вряд ли стоит делать».

«Я со своей стороны удовлетворен, – добавил я. – Во время моего прощального визита мне обещали 20 тысяч тонн зерна вместо медали, как большинству уезжающих дипломатов».

В Финляндии об этом случае ходили самые разные слухи. Утверждалось, что Сталин пытался нас подкупить. Эти сообщения, как я узнал позже, вызвали недовольство русских. Я не одобряю такую интерпретацию в Финляндии. Конечно, обещание Сталина было – и должно было быть – признаком его благосклонного отношения к Финляндии. Но он слишком умный человек, чтобы считать, что с помощью таких мелочей можно достичь большого успеха. Он также прямо упомянул о поставках в ответ судов из Финляндии, и я заверил его, что они будут осуществлены.

3 июня я вручил свои отзывные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР – президенту СССР Калинину в его кабинете в Кремле. Разговор был поверхностный, без особого содержания.

На следующий день я с женой вылетел из Москвы в Стокгольм. В аэропорт нас сопровождали несколько дипломатов. Они преподнесли моей жене чудесный букет цветов. Из германского посольства пришли посол граф фон дер Шуленбург, советник и посланник фон Типпельскирх, советник Хильгер и еще один сотрудник, от посольства Италии – посол Россо и советник, от посольства Швеции – мой ближайший друг и товарищ в дипломатическом корпусе посланник Ассарссон, военный атташе подполковник Флодстрём, советник Нюландер и атташе Эстрём, от датской миссии – временный поверенный в делах, советник Олуф и жена отсутствующего посла Болта-Йоргенсена. Норвежское посольство было закрыто по распоряжению советского правительства. Присутствовали также начальник протокола Комиссариата иностранных дел Барков, а также сотрудники нашей дипломатической миссии – временный поверенный в делах Хюннинен, полковник Люютинен и советник Нюкопп. В самолете с нами были верные представители государственной полиции до последней промежуточной посадки в Риге, где мы с супругой на прощание помахали им рукой.

Моя дипломатическая деятельность была завершена.

Не могу отрицать, что мое пребывание в Москве было интересным. Если бы моя задача не была столь трудной, пребывание в старой «святой Москве» вознаградило бы меня за все. У меня была возможность наблюдать вблизи подлинную реальную политику великой державы, особенно политику такой великой державы, как Советская Россия, по отношению к соседним малым государствам, и все это в то время, когда советская политика была наиболее активной.

Что же на самом деле происходило в этой огромной стране, в этой части земли, которая остается загадкой для нас, жителей Запада? Все прочитанные описания были поверхностными и не давали никакой ясности относительно того, что происходило в глубинах. Как мог этот огромный экономический и социальный эксперимент увенчаться успехом? Во время моего пребывания там мне нужно было сделать так много дел и преодолеть так много трудностей, и это отнимало у меня много времени и внимания и занимало мои мысли. Тем не менее я пробыл в Москве недостаточно долго, чтобы получить полное представление о правительственных, этнических и социальных условиях в Советском Союзе.

Мы остановились в Стокгольме на несколько дней, чтобы встретиться с друзьями и знакомыми, а 12 июня вылетели в Хельсинки. В Турку я заявил репортерам газет, что считаю свою задачу в Москве выполненной и поэтому хочу вернуться домой.

Мы покинули Москву в последнюю минуту, за 18 дней до начала войны между Германией и Советским Союзом. 22 июня Германия напала на Советский Союз. В войну была втянута и Финляндия. Такое развитие событий можно объяснить только суровым Московским мирным договором, заключенным 15 месяцами ранее, и решающим фактором стала непоколебимая вера, что Германия, обладая огромной военной мощью, победит Россию в очень короткие сроки.

Мое понимание финской политики и отношений с Советским Союзом, а также военного потенциала Советского Союза и вероятного хода событий, которые я здесь изложил, привело бы к выводу, что Финляндия должна оставаться вне войны и попытаться исправить самые жесткие условия Московского мира путем переговоров без войны. Нападение Германии на Советскую Россию, которое Гитлер осуществил бы даже без нашего сотрудничества, безусловно, было бы для нас выгодно, но только в том случае, если бы мы сами не вступили в войну.

Конечно, можно задаться вопросом: была ли вообще возможна такая политика в тогдашних обстоятельствах? Самой большой трудностью, несомненно, было глубокое недоверие к Советскому Союзу, царившее по всей Финляндии. Но нельзя сказать, что такая политика вообще не имела бы шансов. Она наверняка нашла бы поддержку в социал-демократических кругах. В совместном заявлении центральной организации рабочих, опубликованном 20 июня 1941 года, говорилось: «Рабочие считают важным, чтобы страна воздерживалась от любой оппортунистической политики и стремилась сохранить свой прежний нейтралитет». 16 июня 1941 года после беседы с президентом парламента Хаккилой, который позже стал сторонником войны, я записал в своем дневнике: «Хаккилла также придерживался мнения, что нам следует держаться подальше от войны».

Какие возможности имелись бы для достижения приемлемого результата, если бы мы заняли другую сторону, а именно сторону Советской России, конечно, трудно сказать. Здесь следует отметить, что тогдашний заместитель госсекретаря США Самнер Уэллес сообщил 18 августа 1941 года финскому посланнику Прокопе, что, насколько ему известно, Советская Россия готова вести мирные переговоры на основе территориальных уступок и корректировки границ, которые будут предоставлены Финляндии. Нас предупредили, что не следует переоценивать значение этого доклада, поступившего почти через два месяца после начала войны, тем более что он звучал довольно расплывчато. Я не знаю, что за этим стояло, но вряд ли это было без какой-либо фактической основы. Не следует также забывать, что уже весной того же года советское правительство ясно выразило свое желание проводить более дружественную политику в отношении Финляндии.

Когда министр Энкель и я во время переговоров в Москве в марте 1944 года указали на важность корректировки границ Московского мира, Молотов ответил: «Если бы не было войны, об изменении границ могла бы зайти речь, но после войны это невозможно». Этому заявлению, сделанному через три года после начала войны при совершенно новых обстоятельствах, конечно, нельзя придать решающего значения. Но в любом случае летом 1941 года, как кажется, у нас были возможности не только для политики войны.

Конечно, было бы сложно импровизировать новую политику в последний момент. Наша политика должна была иметь в виду цель не втягиваться в возможную войну гораздо раньше, то есть зимой 1940/41 года или уже осенью 1940 года. Вероятно, в ходе войны у Германии возникли бы трудности. Однако Швеция смогла остаться вне войны, хотя и разрешила Германии транзит войск. Германия оккупировала Северную Норвегию, и существовала опасность, что военные действия распространятся на северные районы Финляндии. Какие бы трудности ни ожидались, было бы разумнее, учитывая будущее Финляндии – даже рискуя сделать конфликт неизбежным, – до конца проводить политику нейтралитета и, если необходимо, защищать этот нейтралитет, чем ввязываться в неопределенную авантюру войны. Ни при каких обстоятельствах нам не следовало с началом войны переходить старые границы.

По моему мнению, ситуация в Финляндии требует, чтобы мы воздержались от проведения антирусской внешней политики. И прежде всего малому государству никогда не следует забывать, что сначала должны быть исчерпаны дипломатические средства, прежде чем допускать военное решение.

Поведение Финляндии весной 1941 года можно объяснить и даже понять. Но это едва ли меняет представление, что мы снова совершили фатальную политическую ошибку.