Судьба стран Балтии вскоре после Московского мира вызвала тревогу в Финляндии.

Балтийский кризис стал неожиданностью. В середине мая состоялся обмен нотами между Советским Союзом и Литвой. Они касались некоторых инцидентов, произошедших два-три месяца назад. Это касалось советских войск, дислоцированных в Литве. После заявления литовского правительства вопрос, казалось, был решен.

23 июня 1940 года президент Сметона должен был торжественно прибыть в Вильнюс, новую и старую столицу Литвы, после чего туда должны были переехать некоторые министерства. Однако 14 июня Молотов направил резкую ноту литовскому министру иностранных дел, вызванному в Москву вместе с премьер-министром. В ней Литва обвинялась в нападениях, пытках и, в одном случае, убийстве советских солдат. Утверждалось, что намерением литовских властей было сделать невозможным присутствие советских русских войск в Литве и настроить народ против советских солдат. Все это свидетельствует, что литовское правительство явно нарушает договор с Советским Союзом и даже готовит нападение на советский гарнизон. Кроме того, литовское правительство обвинялось в том, что оно заключило военный пакт с Латвией и Эстонией, направленный против Советского Союза, сразу же после заключения пакта о взаимопомощи с Советским Союзом и в связи с этим усилило контакты между генеральными штабами этих стран без ведома Советского Союза. Все это несовместимо с пактом о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой, поскольку пакт запрещает обеим договаривающимся сторонам заключать какие-либо соглашения, которые могли бы быть направлены против другой стороны.

Поэтому советское правительство потребовало предать суду литовского министра внутренних дел и начальника государственной полиции, немедленно сформировать в Литве правительство, готовое честно выполнить обязательства, вытекающие из советско-литовского пакта о взаимопомощи, и также немедленно предоставить советским войскам свободный вход, и в такой степени, что все важные пункты в стране могли быть заняты. Правительство Литвы должно представить свой ответ до 10 часов утра следующего дня. В 9 часов того же дня министр иностранных дел Литвы заявил, что его правительство принимает условия советского правительства.

Я прочитал этот ответ в «Правде» 16 июня и немедленно отправился к послу Эстонии Рею, который сообщил мне, что Советский Союз с марта делал несколько представлений литовскому правительству по поводу некоторых дезертиров, но безуспешно. Рей считал, что толчком к действиям Советского Союза послужило прежде всего большое наступление Германии в Западной и Северной Европе, поскольку Литва представляла собой северный маршрут наступления на Советский Союз. Пока никаких требований к Эстонии, по сведениям Рея, не предъявлялось, равно как и к Латвии. Эстония лояльно соблюдала пакт о взаимопомощи, как и Советский Союз, он даже учитывал пожелания Эстонии. Однако Рей был обеспокоен, поскольку в ноте Литве в угрожающем тоне говорилось о взаимном военном союзе между странами Балтии, направленном против советского правительства. Эта «Балтийская Антанта» была образована еще в 1936 году с целью координации внешней политики трех Прибалтийских государств, особенно в отношении Лиги Наций.

Судьба Эстонии и Латвии в этот момент уже была решена. Чуть позже в тот же день Молотов вручил идентичные ультиматумы посланникам Латвии и Эстонии, в которых этим государствам был сделан резкий выговор за то, что они до сих пор не расторгли этот взаимный «военный союз». Этот союз был несовместим с положениями пакта о взаимопомощи с Советским Союзом. Эстония и Латвия также расширили альянс на Литву и попытались включить в него Финляндию. Совместное военное сотрудничество было еще больше расширено. Советский Союз не мог этого допустить. Он видит в этом «особо опасную угрозу границам Советского Союза». Вот почему советское правительство предъявило Эстонии и Латвии такие же требования, как и Литве. Должны были быть сформированы новые правительства, а советским войскам было разрешено беспрепятственно занять важные пункты. В один и тот же день Эстония и Латвия заявили, что подчиняются требованиям России. Советские войска пересекли границу Литвы в 3 часа дня 15 июня, а границы Эстонии и Латвии – утром 17 июня.

Подобные ультиматумы типичны для политики великих держав того времени. Их оправдания настолько странны, по крайней мере с точки зрения малых народов, что в них нельзя увидеть ничего иного, как желания великой державы каким-то образом оправдать действия, которые не могут быть оправданы. С точки зрения «государственной пользы», по оценке соответствующего главы государства (великой державы), все, естественно, выглядит иначе.

То, что оборонительный союз между Эстонией и Латвией был опасен и даже «крайне опасен» для безопасности Советского Союза, было бессмысленным утверждением, но оно давало единственное основание для угрожающих требований. Если бы Литва была виновна в дезертирстве, Советский Союз имел бы право требовать репараций, но, конечно, не выдвигать требований, подобных тем, которые содержатся в этом ультиматуме.

События в странах Балтии развивались стремительно. Деканозов был направлен в Литву, Вышинский – в Латвию, а Жданов – в Эстонию для руководства развитием событий. Вскоре выяснилось, что все было заранее организовано в сотрудничестве с коммунистами стран Балтии. Были сформированы новые правительства. Во всех трех государствах началась мощная большевистская пропаганда. Произошли аресты и другие насильственные действия. Через три недели были назначены новые парламентские выборы на основе нового избирательного закона. Хотя избирательная процедура была регламентирована таким образом, что избираться могли только коммунисты и их ближайшие сторонники, большинство в парламентах трех стран, по-видимому, желало сохранить независимость. Но перед пленумом Литовского сейма[66] доведено до сведения всех членов парламента: «Имейте в виду, что каждый, кто осмелится проголосовать против вхождения в Советский Союз, будет отвечать за это не только собственной жизнью, но и жизнью своей семьи и всего высшего сословия Литвы» (так по крайней мере рассказывает литовец Игнас Й. Шейнюс[67]). Парламенты трех стран единогласно приняли решение о присоединении к Советскому Союзу. В Эстонии люди до самого конца надеялись на определенную степень автономии, «по крайней мере такого рода, которая существовала во Внешней Монголии», как позже писал эстонец Яан Сийрас[68].

На тот момент о подробностях этой трагедии ничего не было известно. Но общий курс был ясен. Мы, финны, прекрасно знали, что в Эстонии, народ и условия жизни которой были нам хорошо известны, лишь меньшинство поддержало бы присоединение к Советскому Союзу на свободных выборах. Возможно, в Латвии было много коммунистов, а в Литве еще больше, но даже в этих странах большинство людей проголосовали бы за независимость. Поскольку парламенты этих трех стран единогласно решили отказаться от своей независимости и объединиться с Советским Союзом, у нас возникли подозрения. События в странах Балтии были задуманы так, чтобы глубоко потрясти нас, финнов. Я все время думал о судьбе этих трех народов.

Демократические принципы требуют уважения большинства. Меньшинство, даже если оно значительно, должно подчиняться большинству. Ленин и другие большевики смотрели на вещи иначе. Согласно их принципам, воля большинства не имела решающего значения. Энергичное меньшинство, даже небольшое, могло бы при благоприятных обстоятельствах вызвать революции и потрясения. Если люди не хотели добровольно принимать учение Маркса и хотели быть счастливыми, их нужно было заставить это сделать – ради их же блага! Меры в странах Балтии соответствовали учению Ленина.

Действия советского правительства были для нас реальным предупреждением, которое мы не могли забыть. «События в странах Балтии, в Эстонии, Латвии и Литве, ужасны, – написал я 22 июля 1940 года министру иностранных дел. Какое влияние они оказывают на нашу страну? Судьба стран Балтии и то, как Эстония, Латвия и Литва были преобразованы в советские государства и поставлены под советскую власть, заставляют меня размышлять над этой проблемой день и ночь».

Однако я считаю, что существует разница между важностью Финляндии и стран Балтии для России. Во время переговоров в 1939 году у меня сложилось впечатление, что Сталин и Молотов также осознавали эту разницу. Но, конечно, Кремлю хотелось бы увидеть подобное развитие событий в Финляндии. Понятно, что мы не могли забыть трагедию в Прибалтике ни на минуту, когда думали о событиях в нашей собственной стране.

22 мая 1940 года в Хельсинки было учреждено Общество мира и дружбы между Финляндией и Советским Союзом. Согласно его уставу, его целью было укрепление мирных и дружественных отношений, экономического и культурного обмена между двумя странами. Так что это действительно хорошая программа. Когда я прочитал первые сообщения об этой компании в русских газетах, они произвели на меня хорошее впечатление. 21 июня ТАСС сообщил, что на первом заседании Общества доктор Хело подчеркнул, что отношения между Советским Союзом и Финляндией должны строиться на «полном взаимном доверии». Доклад Хело, особенно в той части, где говорилось о большом значении дружественных отношений между Советским Союзом и Финляндией, «был встречен бурными аплодисментами», – сообщал ТАСС. «Это – правильные слова. Против них нечего возразить», – записал я в дневнике.

Однако позже я получил и другие сообщения о деятельности Общества, но только от нашей государственной полиции. Полицейские рапорты, как правило, не лучший исторический источник, но в то время у меня не было причин сомневаться в их правдивости. В общем, я использовал их в беседах с Молотовым. Это уже зашло слишком далеко, когда при учреждении Общества утверждалось, что наш народ может выйти из тяжелого экономического положения только путем улучшения экономических и в то же время политических и культурных связей с Советским Союзом.

Достаточно, если мы сможем жить и работать в мире и покое. Экономические отношения с Советским Союзом, конечно, полезны, естественны и выгодны, но развитие после 1918 года, когда мы переместили наш прежний большой экспорт и импорт с Россией в западные страны, показывает, что наша экономическая жизнь не зависит от России.

В то же время Общество мира и дружбы развернуло яростную атаку на руководство Социал-демократической партии Финляндии и Центрального союза профсоюзов Финляндии, утверждая, что они «продолжают работу, направленную против установления дружеских отношений между Финляндией и Советским Союзом». Эти беспочвенные обвинения предполагают, что за этим Обществом стоят леворадикальные социалистические и коммунистические элементы.

Уже в первые недели своего существования компания проводила мощную пропагандистскую работу. Это произошло в то время, когда страны Балтии потеряли независимость. Как тяжелое положение нашей страны после Зимней войны, так и война великих держав были поставлены на службу этой пропаганде[69]. В июне в группе внутри Хельсинкского рабочего союза под названием Toveri («Товарищи»), уже известной своей левой ориентацией, ведущий деятель с академическим образованием подчеркнул, что «наши войска были убеждены воевать против Советского Союза посредством ложного патриотизма», он воспринял события в странах Балтии, где уже начинала налаживаться более свободная жизнь, как обнадеживающий знак. Другой лидер этой ассоциации, финский учитель, назвал перемены в странах Балтии «приятным явлением» и сказал, что чего-то подобного можно было бы ожидать и в Финляндии.

На открытом собрании Общества мира в конце июня, на котором была направлена приветственная телеграмма новому правительству Эстонии, было решено обратиться с резким заявлением к спикеру и фракциям парламента, обвинив правительство, что оно ничего не сделало для установления доверительных отношений с Советским Союзом. Напротив, оно пыталось замедлить развитие, которое было столь жизненно важно для народа, и действовать против целей общества. «В этой связи Общество считает, что нынешнее правительство не имеет желания и способности привести отношения между Финляндией и Советским Союзом в отвечающее интересам финского народа состояние и ожидает создания такого правительства, которое искренне будет заниматься развитием экономических, политических и культурных связей между Финляндией и Советским Союзом, а также будет иметь желание и способность перевести эти отношения на доверительную и дружественную основу». Подобные требования от недавно созданной ассоциации не произвели на меня хорошего впечатления.

Прославление внутренней и внешней политики Советского Союза красной нитью проходило через лозунги Общества. В частности, нападение Советского Союза на Финляндию в 1939 году в речах и лекциях представлялось как понятное и даже вполне оправданное. Члены советского правительства получили высокую оценку, а члены финского правительства подверглись резкой критике. Часто повторялось утверждение, что Финляндия хочет новой войны и что наше правительство систематически работает в этом направлении. Он объяснил, что наиболее разумным решением было бы передать страну под контроль Советского Союза по аналогии со странами Балтии, поскольку Советский Союз в любом случае наложил бы руки на Финляндию в обозримом будущем.

«Мы больше не можем петь обычные песни, мы должны петь советские песни», – сказал председатель Общества. Хоровые коллективы Общества разучивали песню «Свободная Россия» и ей подобные.

Согласно полицейским отчетам, во время демонстраций, проведенных в связи с митингами, люди скандировали: «Долой правительство!», «Да здравствует Советская Финляндия!», «Да здравствует революция!», «Через неделю мы покажем, на что мы способны!», «Через несколько недель на Хельсинки упадут тысячекилограммовые бомбы!», «Осенью в Финляндии будут слышны другие звуки!», «Наша месть будет кровавой!», «Полиция не осмелится трогать нас, так как за нами стоит Советский Союз!». Во время демонстраций также имели место физические столкновения с полицией. В одном из таких случаев в Турку пострадали 23 человека, 11 из них – сотрудники полиции.

Один из активистов Общества, коммунист, опять же по информации государственной полиции, в начале августа 1940 года распространял следующие слухи: «Примерно уже через две недели Советский Союз оккупирует основные объекты в Финляндии. Происходить это будет следующим образом: СССР объявит, что в целях обеспечения свободного прохода и избежания саботажа он вынужден установить контроль над важными железнодорожными узлами. Одновременно появятся воздушно-десантные войска, эскадрильи самолетов и флот. Может случиться и так, что первым будет десант. Во всяком случае, все будет происходить неожиданно. Можно сказать, что, когда люди будут просыпаться, многие места уже будут оккупированы. Они будут просыпаться от рева моторов самолетов. Это будет голос свободы. Теперь надо побеспокоиться, чтобы лахтари[70] и их прихвостни не сбежали из страны».

Деятельность компании вызвала подозрения и страх и привела к принятию контрмер. Социал-демократическая партия развернула активную атаку на новое движение. Хотя Общество мира и дружбы… пользовалось в течение некоторого времени значительной популярностью, число его приверженцев было не особенно велико: по данным Общества, в период расцвета его численность составляла около 40 тысяч человек.

Москва взяла Общество мира и дружбы… под свою особую защиту. «Правда» и «Известия» порой даже ежедневно передавали весьма предвзятые, а часто и совершенно ложные сообщения ТАСС о демонстрациях и беспорядках, происходивших на заседаниях Общества в Финляндии. Поскольку советские газеты, как известно, не публиковали статьи без цензуры, это был плохой знак. Однако еще хуже то, что сам Кремль поддерживал эту деятельность. 5 июля Молотов впервые заговорил об Обществе.

Из моего дневника от 24 июля 1940 года:

«После того как вопрос об Аландских островах был решен, Молотов сказал, что у него есть еще один вопрос, который он хотел бы со мной обсудить.

В Финляндии создано новое общество, призванное содействовать укреплению дружественных отношений между Советским Союзом и Финляндией. Оно приобрело большую популярность в Финляндии, особенно среди рабочего класса. Но финское правительство действует против этого общества и подавляет его. Министр Таннер находится в первом ряду противников. Затем Молотов зачитал сообщение ТАСС из Хельсинки в „Известиях” того же дня, которое было также опубликовано в „Правде“. Меры, принятые членами финского правительства, включая господина Таннера, совершенно отличались от того, что было бы желательно для нынешней политики Советского Союза и Финляндии. Эта политика должна быть направлена на создание хороших и дружеских отношений между нашими странами. Новое общество работает именно над достижением этой цели. Он, Молотов, не мог понять позицию членов правительства и меньше всего позицию господина Таннера.

Молотов добавил, что Таннер уже сорвал соглашение между Советским Союзом и Финляндией прошлой осенью. „Если бы мы смогли договориться с вами, мы, вероятно, достигли бы соглашения, которое было бы гораздо более выгодным для Финляндии, чем мирный договор“, – сказал Молотов.

Я: „Я заверяю вас, что правительство Финляндии и все его члены стремятся создать наилучшие возможные отношения между Финляндией и Советским Союзом. Что касается конкретно господина Таннера, то вы ошибаетесь. Осенью прошлого года Таннер, как и я, искал компромисс, соглашение между нашими странами. Я уже говорил вам об этом во время мирных переговоров прошлой осенью. Когда мы с Таннером уехали после осенних переговоров, то оба надеялись, что вскоре вернемся, чтобы сделать новые предложения и пойти на уступки“.

Молотов: „Переговоры осенью затянулись настолько, что вам должно было стать ясно, что они не могут продолжаться“.

Я: „Повторяю то, что говорил осенью: трудно понять менталитет другого народа“.

Молотов: «Ну, забудем об этом. Но дело в том, что Таннер теперь противодействует деятельности нового советско-финского общества. И почему он это делает? У этого общества те же цели, что и у нас, политиков обеих стран. Однако Таннер не хочет хороших отношений между нашими странами. Советскому Союзу не положено решать, кто должен входить в состав правительства. Это, конечно, ваше внутреннее дело. Но Советский Союз сам решает, с кем он хочет поддерживать контакты и сотрудничать. Пока господин Таннер является членом финского правительства, да еще и на таком важном посту, как пост министра торговли и промышленности, я не думаю, что отношения между Советским Союзом и Финляндией улучшатся, равно как и торговля между нашими странами существенно не улучшится. Вы не можете жить без Таннера?“

Я: „Что касается членства Таннера в правительстве, то это не мое дело – назначать или снимать членов правительства“.

Молотов: „Я прекрасно понимаю, что вам неприятно обсуждать этот вопрос“.

Я: „Но что касается позиции Таннера по вопросам отношений между Финляндией и Советским Союзом, то я могу вас заверить, что он искренне и от всего сердца желает установления хороших и прочных отношений между нашими странами. В этом не должно быть ни малейших сомнений. Я хорошо знаю Таннера, потому что наша дружба длится уже 40 лет“.

Молотов: „Почему же тогда он работает против нового общества и пытается помешать ему в его деятельности?“

Я: „Я не очень хорошо знаю это общество, потому что у меня нет времени съездить в Хельсинки“.

Молотов: „Почему вы не съездили?“

Я: „Мне пришлось столько работать с вами, почти каждый день я был нужен здесь“.

Молотов: „Сейчас же отправляйтесь в Хельсинки, потому что такие вещи можно видеть только лично“.

Я: „На самом деле я собираюсь в Хельсинки. Как только вопрос с железнодорожным сообщением будет окончательно решен, я уеду. (Шутя.) И мой стоматолог сказал мне, что, если я не приду в ближайшее время, у меня выпадут зубы“.

Молотов (шутя): „Если вы получили такой приказ от своего стоматолога, у вас есть все основания уехать при первой же возможности“.

Разговор происходил только между Молотовым и мной – как обычно, не присутствовал даже секретарь Молотова – и закончился этой фразой. Молотов был очень дружелюбен и, очевидно, все время находился в хорошем настроении.

В сообщении ТАСС, на которое ссылался Молотов, сообщалось, что численность членов Общества мира и дружбы значительно возросла. Причиной этого было, во-первых, то, что цели Общества по установлению прочных дружеских отношений с Советским Союзом нашли живую поддержку среди всех слоев народа, особенно среди рабочих. С другой стороны, среди социал-демократических рабочих наблюдается большое недовольство в связи с политическим провалом лидеров Социал-демократической партии. Консервативные элементы внутри Социал-демократической партии, как сообщает ТАСС, в последние дни начали активную кампанию против Общества мира и дружбы».

Как показали слова Молотова, министр Таннер был особенно раздражающим фактором для Кремля. Один иностранный посол сказал, что Кремль рассматривает Таннера как «своего личного врага». Я долго и упорно размышлял о причине этой неприязни. Вероятно, у нее было много причин. Социалисты как партия всегда были врагами большевиков, может, даже худшими, чем капиталисты.

Будучи лидером социал-демократов, Таннер был ярым противником Общества мира и дружбы, которое, по его мнению, ослабляло единство народа. Точно так же он ранее выступал против коммунистов, хотя и не одобрял чрезвычайные законы против них. Поскольку Кремль не был в курсе ситуации, то хотел отстранить Таннера от правительства. Кремль полагал, что именно Таннер был движущей силой антипатии правительства к Обществу мира и дружбы. Это было преувеличение. У Таннера также была бы возможность предпринять энергичные действия против Общества вне правительства во главе Социал-демократической партии.

Перед моим отъездом в Хельсинки Молотов снова заговорил об Обществе мира и дружбы.

Из моего дневника от 3 августа 1940 года: «Когда мы закончили обсуждение транзита на Ханко и вопроса об Аландских островах, Молотов снова заговорил об Обществе мира и дружбы…

Я указал на то, что поскольку я еще не был в Хельсинки, то знаю об этом не больше, чем в прошлый раз. В любом случае я просил Молотова не отождествлять деятельность Общества со стремлением к хорошим отношениям между Финляндией и Советским Союзом. Весь финский народ и финское правительство хотели хороших отношений с Советским Союзом. Доказательством этого может служить тот факт, что спорные вопросы были урегулированы. У нас также был новый пример этого в транзитных перевозках на Ханко, о котором ничего не было сказано в мирном договоре, но на которые мы согласились, сделав большие уступки, чтобы пойти навстречу пожеланиям Советского Союза.

Молотов признал, что Мирный договор не содержит положений о транзитных перевозках, но добавил, что они не доставляют нам никаких неудобств и поэтому нет никаких оснований не соглашаться на них.

Я: „Нам не особенно приятно, когда ваши войска ездят туда-сюда по нашей стране. Но тот факт, что мы на это согласились, показывает, что мы хотим хороших отношений с вами и не предполагаем, что у вас есть какие-то плохие намерения по отношению к нам“.

Молотов: „Вы строите мощные укрепления в районе Ханко. Мы не хотели, чтобы Ханко выступил против вас, но действовали совершенно по другим причинам“.

Я: „Я не знаком с этим вопросом, но обязанность независимого государства – обеспечивать свою оборону. По крайней мере на данный момент мир таков, что это необходимо. Со своей стороны я предпочел бы, чтобы мир стал настолько мудрым, что нам не понадобятся войска и оборона, но, к сожалению, мы пока этого не достигли“.

Молотов: „Обязательно наступит время, когда войска и оборонительные сооружения больше не понадобятся. Человечество определенно поумнеет“.

Я: „Сообщения ТАСС из Хельсинки неточны. Например, несколько дней назад ТАСС сообщил, что все члены Общества мира и дружбы арестованы. В действительности для допроса были задержаны только 8 человек“.

Молотов: „Значит, аресты все-таки были. Так что это правда“.

Я: „Мы обязаны соблюдать наши законы. Вы тоже всегда говорите, что обязаны применять свои законы к случайным нарушителям финской границы. Кроме того, в Обществе мира и дружбы фигурируют сомнительные элементы. На собрании Общества они кричали: «Будут бомбардировки!» Финский народ начинает задаваться вопросом: действительно ли Общество мира и дружбы хочет дружбы между Финляндией и Советским Союзом, или оно хочет чего-то совершенно другого?“

Молотов, казалось, удивился и ответил, что подобные призывы могут исходить только от провокаторов.

Я: „Мы хотим продолжить эту дискуссию, когда я вернусь из Хельсинки“.

Молотов: „Пока Таннер находится в правительстве, между нашими странами не будет хороших отношений. Он работает против них“.

Я: „Я уже много раз давал вам разъяснения по этому вопросу“.

Молотов: „Это, конечно, внутреннее финское дело“.

Я: „Конечно, это наше дело“.

Молотов: „Я говорил с вами честно и откровенно, потому что мы старые знакомые“.

Я: „Понимаю“.

Молотов перед моим уходом: „Счастливого пути!“

Я: „Большое спасибо“. (После паузы, в шутку.) „Мне передать привет господину Таннеру?“

Молотов (тоже шутя): „Таннеру, нет, нет“».

Дело приняло более серьезный оборот, когда 14 августа 1940 года Молотов от имени правительства обратился к Верховному Совету с речью о внешней политике, в которой впервые заявил, что мирный договор вступил в силу «в общих чертах удовлетворительным образом» и что было достигнуто соглашение о демилитаризации Аландских островов. Однако он добавил: «Что касается дальнейшего развития советско-финляндских отношений в хорошем для обеих стран направлении, то это зависит главным образом от самой Финляндии. Понятно, что, если некоторые элементы финляндских правящих кругов не прекратят своих репрессивных действий против общественных слоев Финляндии, стремящихся укрепить добрососедские отношения с СССР, отношения между СССР и Финляндией могут потерпеть ущерб». Такое заявление в Верховном Совете вызывало беспокойство.

В это же время русские газеты официально вступили на тропу войны против Финляндии, причем не в своих передовицах, а почти ежедневно в сообщениях ТАСС из Хельсинки. Эти сообщения в основном касались мер, направленных против Общества, а также действительно тяжелых условий жизни в Финляндии, «страданий финского народа», связанных как с Зимней войной, так и с идущей большой войной между великими державами. Отчеты были написаны во враждебном тоне и касались всего, что представляло нас в невыгодном свете. Это активно обсуждалось в дипломатических кругах в Москве, и общее мнение было таково, что это была спланированная кампания против нашей страны. В силу своей деликатности дипломаты не говорили мне прямо, что они думают, но мой самый близкий друг в дипломатическом корпусе, посланник Ассарссон, все время держал меня в курсе событий. Еще в июне, когда были оккупированы страны Балтии, появились слухи о судьбе Финляндии и намерениях Советского Союза, достигшие пика в июле и августе. Дипломаты не испытывали неприязни к Финляндии, а, наоборот, проявили к нам самую горячую симпатию. Но поскольку дипломаты обязаны информировать свои правительства, эти отчеты неизбежно содержали и сплетни.

В это же время в мировой прессе появились первые тревожные слухи о Финляндии. Уже в июньские дни, когда были оккупированы Прибалтийские страны, во французской, английской и американской прессе циркулировали тревожные сообщения о надвигающейся опасности, угрожающей Финляндии, даже сообщалось, что Советский Союз уже перешел в наступление. В июле эти сообщения получили новый импульс: в нескольких телеграммах из Юнайтед Пресс в Стокгольме сообщалось, что Советский Союз потребовал разоружить финскую армию. Эти сообщения комментировались в крупнейших мировых газетах, в том числе американских, а также в радиопередачах в весьма мрачном для Финляндии тоне. Повсюду, даже в официальных кругах, распространилась идея, что Финляндию ждут плохие времена. Немецкий посол граф фон дер Шуленбург во время моего визита к нему в начале августа сообщил мне, что в тот же день он получил запрос от своего правительства относительно смысла нападок в «Правде» и «Известиях». Он сказал, что был удивлен и обеспокоен выступлениями этих газет, но не может объяснить, что все это означает. «Здесь так трудно понять намерения русских».

15 июля 1940 года я отправил в Хельсинки следующую телеграмму: «Сегодня в „Правде” снова сообщение о тяжелом положении рабочих в Финляндии. Оно основано частично на неизвестном мне шведском источнике, частично на том, что написала „Суомен Сосиалидемокраатти“. Иностранные дипломаты, встревоженные подобными сообщениями, считают, что они свидетельствуют о подготовке к возможным мерам, поскольку здесь ничего не публикуется без умысла. Хотя я сам не столь пессимистичен, но не могу скрыть беспокойства, которое тем более велико, что, несмотря на все наши усилия, никакая наша добрая воля не поможет нам ликвидировать последствия нашей несчастной войны. В Финляндии сохраняется значительное недовольство, которое создает почву для восприятия внешнего влияния. В качестве позитивной меры я хотел бы предложить по возможности избегать у нас подобных негативных газетных публикаций и недовольства, служащего основой для них, если это, конечно, возможно».

Для меня, находившегося в центре событий, все это, конечно, было тяжким бременем. У меня не было никаких иллюзий относительно политики великих держав и, ввиду недавних событий, никаких иллюзий относительно политики Советского Союза. Мы не могли рассчитывать на чью-либо помощь. Но где же единство времен Зимней войны?

Из моего письма министру иностранных дел от 22 июля 1940 года:

«Я слышал, что в Финляндии растет недовольство и что послевоенная депрессия становится все более заметной. Я не знаю точно, что происходит в стране, но я этого опасался и указал на это в своей телеграмме от 15 июля. Судьба стран Балтии заставляла меня день и ночь размышлять о нашей серьезной ситуации. Вопрос в том, как нам остановить недовольство, чтобы пережить следующий период и следующие несколько лет. Особенно я боюсь приближающейся зимы. Почти ежедневно русские газеты сообщают о тяжелом положении Финляндии. Сегодня в „Правде“ очередная заметка о „продовольственных трудностях в Финляндии“.

Наша политическая ситуация изменилась, поскольку у нас больше нет возможности, как когда-то, как у суверенного государства давать отпор коммунистам, издавая строгие правовые предписания, если их деятельность примет более широкие масштабы. Отсюда я не могу судить, что необходимо сделать, чтобы все, кто может внести вклад в поддержание нашего общественного порядка и укрепление нашей устойчивости, осознали свою ответственность, чтобы они продемонстрировали энергию и готовность идти на жертвы. Насколько я могу судить, этот вопрос скоро станет самым важным. Есть опасность, что после присоединения стран Балтии мы станем следующими, кто окажется в центре внимания русской политики, и тогда все будет зависеть от внутренней прочности нашего народа».

В начале августа я докладывал, что «Правда» вновь сообщила о беспорядках в Хельсинки, Тампере и других городах, связанных с Обществом мира и дружбы, и телеграфировал: «Я очень озабочен этими событиями, особенно с учетом вчерашней речи Молотова. По-моему, это движение можно победить и нейтрализовать духовными силами, которые следовало бы немедленно организовать».

6 августа я сообщил о новых статьях «Правды» о «преследовании Общества мира и дружбы…» и убийстве одного из его членов и добавил: «Если это правда, то это прискорбно и опасно. Я опасаюсь, что за этими постоянно повторяющимися статьями скрываются злые намерения против нас. Я повторяю, что мы должны попытаться преодолеть опасное влияние, мобилизовав наши интеллектуальные силы». 9 августа я смог сообщить, что это был первый день за долгое время, когда ТАСС не передал никаких новых сообщений из Финляндии. Но поскольку в тот же день я получил сообщение из Хельсинки о демонстрациях в Турку, связанных с Обществом мира и дружбы, то добавил: «Этот вопрос вызывает беспокойство. Если дела пойдут так и дальше, нам придется считаться с опасностью советской интервенции». И я повторил то, что написал в своем вышеупомянутом письме министру иностранных дел Виттингу.

У нас в течение всего времени независимости считали, что Германия заинтересована в независимости Финляндии. В августе 1939 года Германия заключила с Советским Союзом известный пакт о дружбе и ненападении. Весной и летом 1940 года не наблюдалось никаких признаков охлаждения этого «брака по расчету». Оба партнера рассчитывали на этот пакт, чтобы собрать как можно больше добычи. Мы не ожидали никакой военной поддержки от Германии. Однако надеялись на какую-то дипломатическую или моральную поддержку, пусть даже и небольшую. Во время Зимней войны Германия заняла решительно нейтральную, даже слишком сдержанную позицию. В какой степени августовский пакт содержал какие-либо секретные положения, касающиеся Финляндии, мы точно не знали. Немцы если вступали в разговор на эту тему, то заверяли, что в договоре ничего не говорится о Финляндии. Но с разных сторон поступала иная информация. Например, я слышал из русского источника в Москве, что Финляндия осталась в сфере интересов Советского Союза. Тщательно обдумав это, я 15 июля телеграфировал в Хельсинки: «Далее следует попытаться каким-то образом выяснить, включила ли Германия в августовском договоре Финляндию в зону влияния Советского Союза или же она заинтересована в нас. Последний важный вопрос прояснить здесь не представляется возможным, это стоит попробовать в Берлине».

Четыре дня спустя, 19 июля 1940 года, рейхсканцлер Гитлер выступил с вышеупомянутой речью в рейхстаге, которая дала нам информацию по этому вопросу. «Отношения между Германией и Советским Союзом урегулированы окончательно, – сказал он. – Эта договоренность была необходима, поскольку Англия и Франция, поддерживая некоторые малые государства, постоянно и настойчиво утверждали, что Германия имеет завоевательные намерения в отношении некоторых территорий, лежащих за пределами германской сферы интересов. Иногда утверждалось, что Германия намерена оккупировать Украину, в другой раз – что Германия хочет выступить против Финляндии, или что Румыния находится в опасной зоне, и даже что Турция находится под угрозой. Поэтому в таких условиях я посчитал правильным трезво определить наши интересы именно с русскими, чтобы раз и навсегда внести ясность в понимание вопроса, что хочет видеть Германия в будущем в качестве своей зоны интересов и, наоборот, что считает Россия важным для ее существования. Новое урегулирование русско-германских отношений основано на этих двух сферах интересов. Все предположения о том, что на практике возникнет новая русско-германская напряженность, являются ребячеством. Германия не сделала ни одного шага за пределы сферы своих интересов, как и Россия. Надежда Англии на то, что ее положение может улучшиться благодаря новому европейскому кризису, является, что касается отношений Германии с Россией, пустыми домыслами».

Это был ясный язык. Хотя более поздние события побудили Гитлера проводить иную политику в отношении России, его речь, безусловно, раскрыла позицию Германии в то время. Таким образом, Финляндия была одной из стран, «лежащих вне интересов Германии», как выразился Гитлер.

В начале августа я слышал от дружественно настроенных к Финляндии немцев, что Германия не может помочь Финляндии, даже если бы хотела, потому что она сама «по уши в мировой войне». Поэтому Финляндия должна попытаться достичь взаимопонимания с Россией.

10 августа 1940 года мы с женой отправились в давно запланированную поездку в Хельсинки. В Стокгольме, где я среди прочих встретился с нашим посланником Васашерна и где все с интересом следили за всем, что касалось нашей страны, были глубоко озабочены, вплоть до безнадежности, судьбой Финляндии.

На следующий день, когда мы ехали из аэропорта Хельсинки в город, то столкнулись с демонстрацией, насчитывавшей, возможно, несколько тысяч человек. Это были коммунисты, которые сопровождали на кладбище товарища по партии, расстрелянного во время демонстрации Общества мира и дружбы. Стрелявший в него человек был американским финном.

В Хельсинки я каждый день по много часов вел переговоры с членами правительства и фельдмаршалом Маннергеймом. Здесь люди также были очень обеспокоены политической ситуацией, и не в последнюю очередь Маннергейм. Поступили плохие новости, в том числе о переброске русских войск к финской границе.

Я не скрывал, что наше положение в последнее время значительно ухудшилось. Присоединение к Советскому Союзу стран Балтии, Бессарабии, Белоруссии и Западной Украины, а также финская война усилили в России чувство силы и могущества. Дух империализма, очевидно, распространился и среди русских. Например, в выступлениях в московских народных парках начали говорить о восстановлении прежних границ России, то есть стало явным то, о чем раньше предпочитали молчать. Наша война отравила атмосферу в Москве.

И в Кремле у нас были враги. Сообщалось, что два влиятельных члена Политбюро были против заключения с нами мирного договора. После присоединения Прибалтики Советский Союз стал нам ближе. Можно было опасаться, что после событий в странах Балтии они обратят свое внимание на нас. Недавние статьи в «Правде» и «Известиях» были дурным предзнаменованием. За этим определенно что-то стояло. Нам приходилось уживаться с Советским Союзом, и в тот момент Советы, чьи взоры были обращены на юг, очевидно, хотели избежать новой войны с нами. Поэтому мы могли бы жить рядом с ним, если бы урегулировали все вопросы.

Из разных источников я слышал, что правители Советского Союза были возмущены тем, что с их единомышленниками в Финляндии обращались как с изгоями. В дружественных нам дипломатических кругах существовало опасение, что для советских руководителей это может стать делом чести. Поэтому меры, принимаемые финскими властями против Общества мира и дружбы, должны быть ограничены теми случаями, в которых Общество виновно в прямых противоправных действиях. Я высказал свои соображения по этому поводу на переговорах в Хельсинки.

В то время как раз стоял вопрос о регистрации Общества. Ему было сообщено, что регистрация будет произведена в случае, если в устав будет включено положение о том, что членами Общества могут быть только добропорядочные и совершеннолетние лица. Первое требование, на мой взгляд, было приемлемо. Что касается возрастного ограничения, то в этом плане Обществу должны предъявляться те же требования, что и к другим политическим объединениям, чтобы оно не могло говорить о каком-то особом обращении. Однако руководство Общества отказалось менять устав, и в регистрации ему было отказано.

Я также доложил Таннеру, что сказал о нем Молотов. Таннер знал, что советский посланник в Хельсинки говорил о нем с министром иностранных дел. Он сообщил, что уже рассматривал возможность ухода из правительства. Теперь воплотил свое решение в жизнь. Он согласился со мной в том, что с деятельностью Общества мира и дружбы необходимо бороться «интеллектуальным оружием», но также считал, что и вмешательство полиции необходимо.

Во время моего пребывания в Хельсинки я посетил посланника Советской России Зотова и имел с ним беседу, которая длилась несколько часов. Я заверил его, что в Финляндии существует общее желание улучшить отношения между Финляндией и Советским Союзом и достичь реального результата. Молотов неоднократно заверял меня, что все вопросы между Финляндией и Советским Союзом регулируются мирным договором и что Советский Союз не имеет никакого желания вмешиваться во внутренние дела Финляндии. Если мы будем придерживаться этих принципов, то сможем создать добрососедские отношения.

Зотов со мной согласился, но затем заговорил об Обществе мира и дружбы и нашел нелогичным, что его деятельности пытаются помешать, хотя и заявляют, что хотят хороших отношений с Советским Союзом. Он сослался на заявление Рюти, что правительство не потерпит коммунизма, опасается «коммунистической заразы» и что деятельность Общества нанесла бы ущерб добрым отношениям. Поэтому эта деятельность должна быть прекращена. В Финляндии не хотят судьбы Балтийских государств. На это Зотов сказал, что Общество выступает не за коммунизм, а за дружбу с СССР. В демократической стране это должно быть разрешено. Советский Союз не собирается навязывать Финляндии свою систему, если финский народ этого не хочет. Целью Общества также является содействие культурному сближению. Собрания Общества проходят хорошо, на них присутствует полиция, но на улицах появляются провокаторы. Если бы Обществу позволили свободно проводить свои мероприятия, то никаких печальных инцидентов не произошло бы. В Советском Союзе подобные общества дружбы приветствуются, и непонятно, почему их деятельность затрудняется. Компания особенно ценилась в Советском Союзе. Созданный правительством комитет под председательством профессора Хямяляйнена тепло приветствуется русской стороной и выражает надежду, что он будет вести себя позитивно по отношению к Обществу. Результат работы комитета следует оценивать прежде всего по его отношению к мирному обществу.

Я ответил, что никто не имеет никаких возражений против Общества мира и дружбы, пока оно поддерживает дружбу и добрые отношения с Советским Союзом. Однако мне сообщили, что на собраниях Общества правительство подвергалось резкой критике, и даже звучали угрозы бомбардировок и подобных мер. Это, конечно, имеет эффект совершенно в другом направлении.

Зотов отрицал, что подобное имело место, и назвал все произошедшее чистой провокацией. Затем он сослался на выступление министра социальных дел К.-А. Фагерхольма в Стокгольме. В каком-то смысле это был ответ на заявление Молотова, но не очень тактичный. Фагерхольм говорил о троянском коне и пятой колонне, которые в свое время будут уничтожены.

В правительственной Комиссии по иностранным делам, где я докладывал о своих впечатлениях о пребывании в Москве и о беседе с советским послом в Хельсинки, подробно обсуждалась политическая ситуация и некоторые другие текущие вопросы. Было также решено, что премьер-министр Рюти при первой же возможности выступит по радио с речью об отношениях между Финляндией и Советским Союзом. В своей речи, которую Рюти произнес 18 августа, он сказал: «Мы, финны, реалисты, мы признаем факты и видим обстоятельства такими, какие они есть. Мы безоговорочно приняли мир, как бы тяжело это ни было для Финляндии, и постарались на этой основе развивать добрососедские отношения». Перечислив ряд вопросов, которые в настоящее время урегулированы или находятся на стадии переговоров между Финляндией и Советским Союзом, Рюти заявил, что усилия по всем этим вопросам сводятся к одному и тому же: установлению добрососедских отношений. Он сказал, что заключенное торговое соглашение создало основу для продвижения общих экономических интересов и что с финской стороны была сформирована специальная делегация для организации культурного обмена. В ответ на заявление Молотова, что только от финского правительства зависит, как будут развиваться отношения между двумя странами, Рюти сослался на решение текущих проблем и подчеркнул, что Финляндия своими действиями продемонстрировала, что она искренне и беспристрастно стремится к созданию хороших отношений. Мы также честно пытались проводить политику мира, которую поддержал бы весь финский народ.

Во время моего пребывания в Хельсинки президент Каллио попросил меня остаться в Москве даже после моего 70-летия в конце ноября того же года. Он принял решение по этому вопросу без моего ведома, как того требует трудовое законодательство. Я ответил, что на самом деле собирался уехать из Москвы в октябре. Члены правительства также посчитали мою отставку в столь критический момент нецелесообразной. «В таких обстоятельствах у меня нет иного выбора, кроме как пока оставаться на своем посту. Здесь верна старая поговорка: „Если ты дашь дьяволу мизинец, он оттяпает у тебя всю руку“». Я записал это в своем дневнике.

После завершения переговоров в Хельсинки и тщательного изучения предоставленных мне Министерством иностранных дел материалов об Обществе мира и дружбы я с женой вернулся в Москву через Стокгольм, где настроения в отношении Финляндии по-прежнему были весьма пессимистичными. Через несколько дней после моего прибытия в Москву Молотов вызвал меня в Кремль. В моем докладе министру иностранных дел говорится:

«22 августа посетил Молотова. Он был, как всегда, очень дружелюбен. Но впечатление от разговора осталось не очень хорошее. Стало очевидно, что наши отношения с Советским Союзом были напряженными и что там к нам относились с большим недоверием. Я не могу сказать, чем все это закончится.

Молотов начал с того, что спросил, как у меня дела и как прошла поездка, после чего я представил предложение по решению Аландского вопроса. Он сказал, что просто хотел поговорить со мной об этом вопросе. Мы просмотрели статьи договора, и Молотов обещал вернуться к этому вопросу.

Затем я попросил его немного послушать меня. Пользуясь встречей, я хотел бы рассказать, что я узнал об Обществе мира и дружбы. Я подготовил краткую записку, включающую следующие пункты:

а) Я обнаружил, что все круги в Финляндии желают хороших отношений с Советским Союзом.

б) В Хельсинки хотят сделать деятельность Общества мира и дружбы организованной и поставленной на регулярную основу.

в) Общество будет зарегистрировано, как только внесет поправку в свой устав. После этого оно может работать так же свободно, как и другие объединения, при условии соблюдения положений закона.

Чтобы дать Молотову представление о том, что послужило причиной недоверия к Обществу, я попросил разрешения привести некоторые факты, тем более, как я заметил, Молотов любил именно конкретные факты.

г) В деятельности Общества произошли неприятные события, которые невозможно было допустить. На общественных мероприятиях правительство подвергается безжалостным нападкам. Премьер-министру было написано письмо, которое просто неприемлемо.

д) Среди членов общества, в том числе на ответственных постах, можно встретить сомнительные личности, даже обычных преступников. Заместитель председателя был дважды осужден за кражу и один раз за избиение. Далее сообщил, что из полученных мной документов следует, что два члена общества также имеют судимость за кражу, обман и скупку краденого.

В этот момент Молотов возразил: „Это не расследование!“ Я ответил: „Конечно нет“, я лишь хотел дать ему истинную картину ситуации. Я попросил его послушать меня еще немного.

е) Действия Общества нарушают правопорядок; я обнаружил, среди прочего, в официальных документах, что на демонстрациях выкрикивали угрозы: „Долой правительство!“ („И это самое безобидное выражение“, – сказал я в шутку Молотову. Он улыбнулся. Этот старый революционер и сам не раз кричал „Долой!“ и свергал правительство.) Более того: „Через несколько недель мы покажем, на что мы способны“. „Через несколько недель на Хельсинки упадут тысячекилограммовые бомбы“. (Я добавил: „Это очень серьезно“.) „К осени в Финляндии будет другой строй” и т. д. 29 июля: „Полиция не смеет на нас нападать, потому что за нами Советский Союз“. Я сообщил, что в Турку 7 августа во время демонстрации были ранены 23 человека, из них 11, то есть почти половина, полицейские.

ж) В деятельности Общества наблюдаются также провокационные моменты. Общим стало распространяемое утверждение, что правительство хочет привести Финляндию к новой войне, что является грубой ложью. Распространяются такие слухи: „Советский Союз вскоре займет важнейшие железнодорожные узлы Финляндии, включая Коуволу, Котку, Рийхимяки, Тампере, Ваасу, Турку, Хельсинки. Прибудут советские поезда с солдатами, а в это же время прибудут десантники, самолеты и даже морские части“. Ходят разговоры, что Советский Союз скоро оккупирует Финляндию. Наконец я сказал: „Представьте себе, какое впечатление такие разговоры производят на финнов“.

Я посчитал, что лучше сказать все сразу, поскольку Молотов меня слушал, даже если ему не нравилось.

Когда я закончил, Молотов снова сказал: „Это не расследование“. Людей всегда обвиняют в самых разных намерениях. Он, похоже, не поверил моему рассказу и затем перешел в наступление: „Финский народ, возможно, и хочет дружбы с Советским Союзом, но руководящие круги Финляндии этого не хотят. Вы единственный, кто хочет хороших отношений между Советским Союзом и Финляндией. Однако вы всего лишь один человек и не сможете достичь своей цели. Правительство ведет двойную игру; оно заявляет, что намерено выполнить мирный договор, а на самом деле в правительственных кругах говорят: «Тот не финн, кто признает Московский мир»“. (Ранее Молотов говорил Бохеману[71], что слышал эти слова от „одного бывшего члена правительства“.) Это Молотов произнес три раза, подчеркнув значение слов поднятием руки.

Я ответил: „Это невозможно. Правительство и я придерживались и продолжаем придерживаться одного мнения“. Я сослался на речь Рюти. Как было известно Молотову, мы выполнили пожелания Советского Союза во всех вопросах. Я спросил его, может ли он рассказать мне что-то более конкретное об источнике упомянутого им заявления. Это не может быть правдой. Молотов сказал, что не может сказать ничего, кроме того, что его заявление, к сожалению, верно.

Затем Молотов заговорил о нашей обороне на Ханко и на новых границах и объяснил, что такие меры не выдают дружественных намерений. Он утверждал, что в армии разжигается ненависть к Советскому Союзу. Что касается мер обороны, то я повторил то, что уже говорил ранее: независимое государство должно обеспечивать свою оборону. Я отверг утверждение, что наши военные питают враждебность к Советскому Союзу. Все хотели хороших отношений между нашими странами. Во время моего визита в Хельсинки я несколько раз разговаривал с нашим первым солдатом, фельдмаршалом Маннергеймом. Я мог бы заверить его, что Маннергейм сегодня, как и осенью перед войной, выступает за хорошие отношения и за мир. Молотов сказал, что знает, что Маннергейм был против войны прошлой осенью, но добавил: „Я не знаю, как Маннергейм ведет себя сейчас“.

Я: „Уверяю вас, что все так, как я говорю“.

Молотов несколько раз указывал, что мы ожидаем, что в войне между великими державами произойдут события, которые могут сыграть нам на руку. Я спросил его, что он имел в виду. Но он просто повторил свое заявление. Вот почему я сказал, что впервые слышу что-то подобное. Таннер, продолжил Молотов, нашел убежище под защитой потребительского кооператива „Эланто“, чтобы продолжить оттуда свою борьбу против Советского Союза. Я подчеркнул, что „Эланто“ – частная компания, директором которой Таннер был долгое время, и вполне естественно, что он вернулся к своим прежним обязанностям. Я добавил, что в совет директоров „Эланто“ вошли люди всех партий и убеждений, также левые социалисты, даже из круга „Вапаа Сана“ («Свободное слово»). Молотов возразил: „Но Таннер решает“.

Затем он сослался на выступления фон Борна и „еще одного члена правительства“. Я: „Фагерхольма?“ Молотов: „Да, именно, Фагерхольма“, в котором выражалась враждебность по отношению к Советскому Союзу. Я сказал, что слышал речь фон Борна и что он увидел в этой речи нечто такое, чего в ней не было. Речь Фагерхольма мне неизвестна. „Вы слышали речь Рюти в воскресенье? В ней он изложил позицию правительства, заявив, среди прочего, что правительство строго придерживается мирного договора“. Молотов ответил, что знает эту речь, „но Рюти упустил из виду главное“.

Поскольку разговор длился уже 50 минут, я не решился спросить, что он имел в виду под „главным“, но предполагаю, что это деятельность Общества мира и дружбы, поскольку Рюти безоговорочно признал Московский мир. Я решил разобраться в этом вопросе более подробно, когда появится возможность. Молотов выразил сожаление, что мы чиним препятствия внесению Общества в реестр объединений.

Когда мы продолжили беседу уже стоя, то есть после того, как оба встали, чтобы попрощаться, я заметил, что сам Молотов много раз заверял нас, что все русско-финляндские вопросы были решены на основе Московского мира. Я неоднократно сообщал об этом в Хельсинки, и правительство Финляндии, несомненно, придерживается того же мнения. Молотов не ответил, хотя я ожидал, что он подтвердит свое заявление. Я вернусь к этому вопросу в другой раз.

Как я телеграфировал, Бохеман был у Молотова за несколько дней до меня и также затронул финский вопрос. Разговор принял тот же оборот, что и между Молотовым и мной. Молотов считал плохим признаком, что „Финляндия значительно укрепляет оборону своих границ“, и отмечал, что если и происходят передвижения войск в Советском Союзе, то это связано с тем, что Советский Союз – большая страна и имеет большую армию, и военные иногда перемещают войска „по техническим причинам“. Ни о чем другом не может быть и речи.

Молотов указал Бохеману, что финское правительство ведет двойную игру: внешне оно заявляет, что хочет выполнить мирный договор, но в то же время спекулирует на возвращении старых границ. Он также упомянул часто цитируемое заявление бывшего члена правительства, что „тот не финн, кто признает Московский мир“.

В заключение Молотов заверил, что Советский Союз проявит „большое терпение в отношении Финляндии"».

В конце своего отчета я сделал некоторые выводы:

1. Наша злополучная война отравила наши отношения с Советским Союзом и привела к тому, что Кремль полностью утратил к нам доверие.

2. После судьбы Прибалтийских стран Советский Союз, очевидно, рассчитывает с помощью коммунистического движения добиться определенных результатов в нашей стране. Несмотря ни на что, мы должны попытаться вернуть здесь хоть какое-то доверие.

3. Деятельность Общества мира и дружбы должна регулироваться таким образом, чтобы можно было сказать, что оно действует так же, как и другие объединения, при условии соблюдения им законов.

4. Очевидно, что Советский Союз имеет в Финляндии обширную разведывательную службу. По этой причине, и не только по этой причине, следует быть очень осторожным в своих заявлениях. Имеет ли хоть какое-то основание утверждение Молотова, что в военных кругах произносятся неосторожные речи?

5. Надо разъяснить народу, что Московский мир – это факт, с которым надо считаться. Иная политика наверняка приведет нас в ближайшем будущем к новой войне, и тогда для нас все будет кончено.

6. Мы должны также учитывать тот факт, что, несмотря на все попытки удовлетворить Советский Союз, нам, возможно, не удастся избежать войны. Такая опасность существует. Наша последняя неудачная война показала, что Советский Союз может очень легко победить нас, если мы будем действовать в одиночку. Что тогда? Разве мы не можем привлечь Швецию на свою сторону? Если бы Советам стало ясно, что Швеция принимает во всем этом активное участие, я полагаю, Кремль оставил бы нас в покое. Здесь ничего не поможет, кроме угрозы военного вмешательства. Но условием нашей независимости является также то, чтобы мы сделали все, «что в человеческих силах», для выполнения Московского мира, то есть не дали никакого повода для нападения на нас.

Мой ближайший друг-дипломат Ассарссон сказал, что слышал много тревожных новостей о Финляндии в дипломатических кругах, хотя в последние дни ситуация успокоилась. Один из самых умных дипломатов в Москве, румынский посланник Гафенку, спросил меня с сомнением: «Говорил ли недавно Молотов, что все вопросы между Финляндией и Советским Союзом урегулированы Московским миром?» В конце августа даже один из военных атташе великих держав считал совершенно несомненным, что Советский Союз вторгнется в Финляндию в самом ближайшем будущем. Однако слухи о Финляндии постепенно утихли в дипломатических кругах и в других местах.

Внешняя деятельность Общества мира и дружбы… была ограничена с конца августа. Правительство приняло определенные меры. Для проведения публичных собраний требовалось официальное разрешение. Около пятидесяти должностных лиц Общества были арестованы, а еще несколько человек задержаны для допроса. В начале октября закрыли печатный орган ассоциации «Кансан Саномат» («Народная газета»), а также запретили тесно связанный с Обществом журнал «Сойхту» («Факел»). Социал-демократическая партия, социал-демократические круги и Финская конфедерация профсоюзов начали решительную контратаку. Ведущие социал-демократические газеты энергично подчеркивали, что цель Общества мира и дружбы – «явно коммунистическая». Единственной целью было создание беспорядков и инцидентов, подобных тем, что произошли в странах Балтии, что привело к потере Эстонией, Латвией и Литвой независимости.

Помимо Общества мира и дружбы внимание привлекало левое крыло социал-демократов. В эту группу входили несколько депутатов парламента, которые объединились вокруг политического еженедельного журнала «Вапаа Сана» («Свободное слово»). В нем были некоторые радикальные элементы, которые во внутренней политике выступали за острую классовую борьбу, исключающую сотрудничество с другими слоями народа, а во внешней политике занимали неопределенные позиции. Их руководящим принципом, возможно, было то, что, если бы Финляндии пришлось выбирать между советской или немецкой диктатурой, Москва была бы предпочтительнее Берлина. Совет Социал-демократической партии предупредил эту группировку по поводу ее раскольнической деятельности, а когда это не помогло, шесть ее лидеров были исключены из партии.

Постепенный спад общественной активности Общества мира и дружбы был обусловлен мерами, принимаемыми властями, и контрпропагандой. Однако возможно также, что ассоциация получила указания от советской русской стороны ограничить свои демонстрации. Я не могу придумать другого объяснения тому, почему вокруг него вдруг стало так тихо. Даже в советских газетах статьи об Обществе и о Финляндии в целом постепенно прекратились. Мы не знаем, что произошло за кулисами. Возможно, пришло понимание, что таким образом ничего не добиться. Сломить сопротивление финского народа изнутри оказалось невозможно! Молотов больше не поднимал со мной вопрос об Обществе мира и дружбы после того, как по возвращении из Хельсинки я со всей откровенностью изложил ему финскую точку зрения. Открытая поддержка, которую Общество получало от советской русской прессы в июле и августе, прекратилась.

Однако Общество продолжало свою деятельность тихо. Оно старалось укрепить свою организацию, распространяло пропагандистскую литературу и, прежде всего, вербовало новых членов. В конце октября в Хельсинки состоялось ежегодное собрание Общества, на котором были утверждены новые планы его деятельности. Делегация, сформированная представителями Общества, посетила русского посланника, который, как сообщается, нашел для них слова поддержки. По инициативе общества было создано несколько рабочих объединений представителей рабочего фронта, которые в конце сентября провели представительное собрание в Тампере. В резолюции содержалось требование прекратить все фортификационные работы на новых границах, «поскольку это может поставить под угрозу добрые отношения с Советским Союзом».

Поскольку Общество мира и дружбы не согласилось внести требуемые изменения в свой устав, как я уже говорил выше, ему было отказано в регистрации. Однако, поскольку Общество продолжало работать, государственные власти прибегли к юридическим мерам. В декабре городской суд Хельсинки объявил Общество распущенным, так как выяснилось, «что деятельность Общества осложняет и ставит под угрозу сохранение и развитие дружественных отношений между Финляндией и Союзом Советских Социалистических Республик, а также поскольку деятельность Общества осуществляется вопреки закону и добрым обычаям».

Если бы Советский Союз действительно намеревался создать хорошие отношения на основе независимости Финляндии, Кремлю пришлось бы сотрудничать с теми кругами в Финляндии, которые представляли большинство финского народа и пользовались хорошей репутацией. Только таким образом можно было достичь результатов. Планы такого сотрудничества были и в Финляндии. Летом 1940 года был сформирован комитет под председательством профессора Хямяляйнена для разработки предложений. Была разработана разнообразная программа культурного сотрудничества – торговое соглашение было подписано еще в июне. Однако, по нашему мнению, Советский Союз не проявил должного интереса к этим усилиям. И работа комитета полностью сосредоточилась на деятельности Общества мира и дружбы. Таким образом, она не привела к каким-либо практическим результатам.

Из-за различий в идеологии и мировоззрении сотрудничество Советского Союза с другими странами всегда было затруднено. Народ Советского Союза жил совершенно изолированно. Он всегда был враждебен к чужеземным народам. Такое впечатление сложилось и у всех народов Советского Союза. Финляндия не была исключением, хотя у нас было больше причин, чем у других стран, поддерживать тесные контакты с нашим большим соседом.

Широко распространено мнение, что именно из-за этой разницы в мировоззрении и взглядах на жизнь не могло сложиться то чувство общности между Советским Союзом и Европой, которое существует у народов западного мира, несмотря на все противоречие интересов.

Спустя 25 лет после революции 1789 года Франция смогла возобновить сотрудничество с другими государствами. Однако в Советской России потрясения революции все еще ощущались в 1940-м и начале 1941 года. Вот почему было трудно наладить обмен с Советским Союзом в области культуры и других областях. Русская революция оказала более глубокое влияние, чем французская, поскольку коренным образом изменила как социальные, так и экономические условия. Поэтому разрыв между Советским Союзом и остальным миром был больше. Создаст ли опыт Советского Союза во Второй мировой войне и сотрудничество с западными державами более благоприятные условия для других отношений с остальным миром и позволит ли мирно и плодотворно сотрудничать? Признает ли Советский Союз право других народов жить по-своему? Все мы надеемся на это и ждём этого. Нормальная жизнь Европы, да и всего мира невозможна без великого Советского Союза и взаимодействия с ним.

Вмешательство Советского Союза в дела Финляндии, о котором я уже говорил, представлялось финнам странным. Но я должен еще раз привести смягчающие обстоятельства. Советский Союз не больший грешник, чем другие великие державы. Великие державы не очень тактичны в своих отношениях с малыми странами. Подстрекательство и пропаганда являются частью их обычного образа жизни.

«Использование агентов любого рода для создания беспорядков и оказания таким образом давления на другие государства не является новым изобретением правительства», – заявил Ллойд Джордж в английской палате общин 26 мая 1927 года, когда во время обыска в русской торговой делегации были обнаружены определенные документы. При этом он привел несколько примеров из истории Великобритании. Бывший заместитель министра иностранных дел Великобритании Артур Понсонби был еще откровеннее, сказав, что «в каждом министерстве иностранных дел и в каждой канцелярии во всем мире используют подделки, кражи, ложь, подкуп и соблазн». Гул прошел по всей нижней палате. Дипломатическая ложа превратилась в одно ухо. Понсонби продолжил: «Заявляю, что наши представители за рубежом игнорировали бы свои служебные обязанности, если бы они в соответствии с общепризнанным моральным кодексом не добывали тайные сведения из иностранных архивов». «Манчестер гардиан» отметила, что «все государства регулярно используют свои дипломатические привилегии для совершения подобных краж (это был захват документов военного министерства), и у нас, вероятно, столько же секретных русских документов, сколько у русских британских»[72].

Я выбрал несколько примеров на английском языке, потому что они были у меня под рукой. Аналогичные случаи можно найти и у других крупных держав. Поэтому мы не хотим больше, чем необходимо, удивляться или злиться по поводу действий Советского Союза, но надеемся, что все великие державы будут придавать большее значение морали. И возможно, нам, малым нациям, следует также заглянуть внутрь себя. Может, мы столь безупречны только по причине нашей ничтожности и слабости.

Так обстоят дела сейчас, как бы грустно это ни было для нас, наивных и невинных северян. Историческое исследование не использует моральные стандарты, а хладнокровно изучает результаты и определяет, соответствуют ли они использованным средствам согласно законам причины и следствия. Исследователи игнорируют безнравственные поступки, так что даже самые темные махинации во имя «государственных интересов» (которые часто существуют только в воображении) или «в контексте более широкой исторической картины» описываются и одобряются по мере необходимости. Исторические события следует оценивать по меркам того времени. В настоящее время, независимо от любых попыток улучшить международную мораль, мы можем использовать только тот стандарт ценностей, который ввел Макиавелли более 400 лет назад.

Мы также должны помнить, какова была общая ситуация в Европе после Московского мира весной и летом 1940 года. В апреле Германия оккупировала Данию и Норвегию, а в мае – Нидерланды и Бельгию. К июню была раздроблена Франция. Ситуация кардинально изменилась с тех пор, как Германия и Советский Союз в августе 1939 года подписали Пакт о ненападении и в сентябре 1939 года разделили между собой Польшу. «Советский Союз не в восторге от этих великих побед Германии» – таково было общее мнение в дипломатическом корпусе в Москве.

Понятно, что огромная мощь Германии, которой Советский Союз боялся долгие годы, вновь стала вызывать беспокойство в Кремле и порождать домыслы.

«Сейчас у нас с Германией хорошие отношения, но все в этом мире может измениться», – сказал мне Сталин во время переговоров осенью 1939 года. Вероятно, что события в Западной Европе и наступление Германии на европейском континенте стали мотивом внешнеполитической деятельности Советского Союза? Это возможно. Или они повлияли только на сроки принятия мер? Фактом остается то, что весной и летом 1940 года Советский Союз вел очень активную внешнюю политику как на северо-западе, так и на юго-западе.

Кремль, как я уже отмечал, питал большое недоверие к Финляндии. Это стало ясно из приведенных здесь бесед с Молотовым. Правительство Финляндии обвинили в двуличии. Короче говоря, в Финляндии пропагандируют реванш по отношению к Советскому Союзу и надеются, что смогут достичь своей цели посредством нынешней мировой войны. Таков был смысл слов Молотова. Деятельность Общества мира и дружбы была необходимым противовесом мыслям о реванше и влиянии Германии в Финляндии.

Молотов во время мирных переговоров в марте 1940 года и много раз позже заверял меня, что все споры между Финляндией и Советским Союзом урегулированы Московским миром. Говорилось ли это искренне? Мне приходится задавать себе этот вопрос снова и снова. Советское правительство торжественно заверило, что заключенные осенью 1939 года соглашения с Эстонией, Латвией и Литвой не будут угрожать независимости этих государств и не изменят их внутреннего положения. И все же страны Балтии были аннексированы.

Кремль создал теневое правительство Куусинена против Финляндии и даже после нападения на Финляндию в своем ответе Лиге Наций утверждал, что Советская Россия вообще не находится в состоянии войны с Финляндией! В своей внешнеполитической речи в Верховном Совете 29 марта 1940 года Молотов заявил, что советское правительство никогда не намеревалось возвращать Бессарабию военным путем. Несмотря на это, в июне следующего года советское правительство предъявило Румынии ультиматум, требуя, чтобы румынское правительство добровольно отказалось от Бессарабии и Северной Буковины и «тем самым позволило бы мирно разрешить конфликт между Советским Союзом и Румынией».

Гафенку рассказывает, что на карте, переданной румынскому посланнику, Молотов красным карандашом провел линию, которая в дополнение к перечисленным в ноте районам отрезала северный угол Молдавии. В связи с протестами Гафенку Молотов не отрицал, что, возможно, произошла ошибка, но добавил, что вопрос уже решен. Так что ничего поделать нельзя.

Поэтому неудивительно, что мы задались вопросом: какое на самом деле значение имеют слова и заверения. Кремль, возможно, осознает, что обстоятельства изменились, и поэтому изменит свою позицию. Конечно, все договоры между странами заключаются с оговоркой rebus sic stantibus (обстоятельства остаются без изменения). Однако, учитывая короткие периоды времени, о которых мы здесь говорим, трудно согласиться с обоснованностью этого возражения.

Что касается меня, то мне трудно распознавать ложь – возможно, это недостаток для меня как дипломата и политика. Поэтому у меня сложилось впечатление, что Молотов говорил искренне в наших многочисленных, очень откровенных и ясных беседах. Но, принимая во внимание все факты, которые я здесь представил, неудивительно, что мне были неясны истинные намерения Кремля в отношении Финляндии. Когда в июне 1941 года я прочитал запись о переговорах Гитлера с Молотовым в Берлине в ноябре 1940 года, то был одновременно встревожен и возмущен, хотя и сомневался, что Гитлер добросовестно изложил переговоры во всем объеме. Я вернусь к этому позже.