Реализация мирного договора породила множество вопросов, требовавших быстрого прояснения. Так что у нас было много работы. Я часто навещал Молотова в Кремле, иногда каждый день, иногда раз в два дня, а в перерывах – его первого заместителя Деканозова. Нередко встречи длились по несколько часов. Русские всегда ложились спать поздно. Меня это не беспокоило, потому что я тоже.

В связи с мирным договором предстояло решить ряд других вопросов, в основном экономических. Еще во время мирных переговоров мы предлагали, чтобы новый договор касался и экономических вопросов, но Молотов хотел оставить это для особых переговоров.

Первым шагом было обозначение новой границы на карте и ее демаркация на местности. Согласно статье 2 мирного договора, к работе должна была приступить смешанная комиссия, образованная в течение десяти дней со дня подписания договора. С финской стороны ее председателем был назначен командир бригады Илмари Бонсдорф, а с советской – комдив Василевский. Кроме того, в состав комиссии вошли еще по три представителя от каждой страны. Мы также согласовали сроки завершения демаркации границы – сначала на южном участке и несколько позже на северном.

Во избежание пограничных инцидентов мы предложили до урегулирования границы оставить между войсками обеих стран нейтральную полосу шириной 2 километра. Однако Молотов с этим предложением не согласился, он считал, что это может привести к новым инцидентам, и добавил, что в подобной зоне не было необходимости и между советскими и германскими войсками. Уже на этой встрече я заявил, что войска Советского Союза хотели занять Энсо (южнее Иматры), который, как мы считали, находился на финской стороне границы. Я просил советское правительство приказать своим войскам считать спорные районы нейтральной территорией до тех пор, пока пограничная комиссия не решит этот вопрос. Через несколько дней я вернулся к этому и заявил, что советские войска продвинулись на несколько километров дальше. Русские генералы сообщили нашим полномочным представителям, что больше не желают обсуждать этот вопрос. Я вспомнил предыдущие заявления Молотова, что цели Советского Союза были чисто военными и что они не хотели причинять нам ненужных экономических трудностей. Молотов четкого ответа не дал. Казалось, советское правительство с самого начала было настроено сохранить промышленные объекты в Энсо.

В начале апреля состоялось первое заседание смешанной комиссии, на котором делегация Советской России представила свои предложения по протоколу с описанием границы и приложением соответствующих карт. Однако обсуждение основывалось не на этом предложении, которое в основном соответствовало русской линии оккупации, а на линии границы, которая, согласно техническим измерениям обеих сторон, проходила на 1–2 километра к востоку от линии оккупации. Граница была определена в первую очередь в соответствии с этими измерениями, причем Финляндии было разрешено оставить за собой в общей сложности на 400 квадратных километров больше, чем первоначально предлагала советская делегация. Единственный вопрос, по которому комиссия не смогла достичь согласия, касался промышленных объектов Энсо.

Предприятия в Энсо с электростанцией на порогах реки были очень важны для нас. Компания «Энсо-Гутцейт», принадлежавшая в основном государству, в районе Вуоксенла-аксо, «финском Руре», построила большой производственный комплекс, вложив туда крупные средства. За несколько лет до Зимней войны я однажды спросил генерального директора «Энсо-Гутцейт» Котилайнена, как можно рисковать, инвестируя такие огромные суммы в предприятия, которые могли оказаться под угрозой в случае войны. Котилайнен ответил, что это обстоятельство не учитывалось. Я задал свой вопрос просто из врожденной осторожности. Я не мог себе представить катастрофу, подобную Московскому миру. Видимо, Котилайнен тогда не понял моего пессимизма. Его ответ отражал мнение большинства финского народа, который даже не рассматривал возможность войны.

14 апреля 1940 года я записал в своем дневнике: «Сейчас Энсо под серьезной угрозой. Русские считают, что он принадлежит им. Посмотрим, как все обернется… Наши действия, несомненно, были безрассудными на протяжении многих лет. Мы вложили большой капитал в Восточную Финляндию, хотя это самая уязвимая часть нашей страны. Но раз уж мы так поступили, нам следовало бы проводить политику, которая позволила бы избежать войны с Россией, – осторожную политику».

9 апреля Молотов объявил, что пограничная комиссия уже обозначила линию границы на карте и не может быть никаких сомнений в том, что заводы Энсо и железнодорожная станция принадлежат русской стороне. Я еще раз пояснил, что русская сторона часто подчеркивала, что она желает оценивать эти вопросы с военной, а не с экономической точки зрения. Военного значения Энсо не имеет, но его экономическое значение для Финляндии очень велико. Молотов проявил жесткость и вновь заявил, что Советский Союз не может пойти ни на какие уступки в этом вопросе.

Через несколько дней я передал Молотову докладную записку. По нашему мнению, граница в Энсо должна быть установлена по тем же принципам, что и другие участки границы, об этом знала и русская сторона смешанной комиссии. На приложенной к мирному договору карте станция Энсо была обозначена неправильно. Эта карта составлена в таком мелком масштабе, что линия границы составляет от 1,5 до 2 километров в ширину. Теперь вопрос в том, должна ли граница проходить к северу или к югу от станции. После того как Молотов прочитал мою записку, он заявил, что вопрос решен, потому что смешанная комиссия подписала окончательный протокол без оговорок, и это было решающим фактором. «Вы должны сами прочитать, тогда поверите», – сказал Молотов и попросил своего секретаря принести бумаги. Через некоторое время секретарь вернулся без протокола, поскольку ответственное лицо уже покинуло Кремль (было 22:30), и Молотов выразил секретарю свое недовольство. Он обещал дать письменный ответ, который я получил через несколько дней. Советский Союз не сдался.

Через несколько дней в Москву прибыли финские члены пограничной комиссии. Они утверждали, что сделали все возможное, чтобы спасти Энсо, но, очевидно, русские делегаты получили строгие инструкции от своего правительства. В связи с политической ситуацией правительство Финляндии считало, что необходимо соглашение по пограничному вопросу. Поэтому финские члены комиссии считали, что, если бы их особое мнение было зафиксировано в протоколе, это нанесло бы ущерб всему делу.

Я сделал еще одну попытку и снова поднял этот вопрос в разговоре с Молотовым. И снова последовала долгая, но, к сожалению, бесплодная дискуссия. Поняв, что ничего сделать нельзя, я согласился подписать пограничный протокол и сопроводительные карточки.

Из моего дневника от 29 апреля 1940 года: «Энсо потерян. Жалкий документ – пограничный протокол, и все же он лишь следствие мирного договора и нашей несчастной войны, которая, в свою очередь, была следствием нашей плохой внешней политики».

Позже русская сторона предложила изменить границу в районе Энсо, чтобы в обмен на компенсацию территория площадью 3,5 тысячи квадратных километров, которые органически принадлежали городу Энсо, должны быть переданы Советскому Союзу. Первоначально русские предлагали компенсацию в размере 18 квадратных километров, а Молотов увеличил предложение на площадь в 9 квадратных километров и 1 миллион рублей в качестве компенсации. Я долго торговался по этому поводу с Молотовым и генеральным секретарем Наркомата иностранных дел Соболевым. Но и здесь стало ясно, насколько сложно вести переговоры с русскими.

На территории, которую нам предстояло уступить, имелось большое количество древесины в виде как сырья, так и полуфабрикатов. Поскольку нам было бы трудно вывезти лес из воды в районе, который был передан Советскому Союзу с помощью кранов и другого технического оборудования, мы предложили, чтобы Советский Союз предоставил нам соответствующее количество леса со складов, расположенных в Энсо. Советское правительство ответило, что не будет возражать против вывоза Финляндией своего леса, но не согласилось на предложенный обмен. Как опытный экономист, я был поражен, что никто не хотел принять столь хорошо мотивированное предложение, которое в обычных деловых отношениях было бы воспринято как должное. Но в конце концов Советский Союз согласился разрешить нам закупить спорную древесину.

Мы договорились установить границы арендуемой территории Ханко, назначив специальную комиссию в составе двух представителей от каждой стороны.

Финская сторона посчитала, что, поскольку речь идет об аренде территории Ханко, вопрос необходимо рассматривать с юридической точки зрения. Мы были готовы позволить Советскому Союзу распоряжаться землей и зданиями, принадлежащими финскому государству, но считали, что во всех случаях, когда русскими военными или администрацией будет конфискована частная собственность, владельцы должны получить компенсацию. По истечении срока аренды государственная и частная собственность должна быть восстановлена до прежнего состояния или потеря стоимости компенсирована. Мы также считали, что жителям Ханко, которые по-прежнему являлись гражданами Финляндии, должны быть гарантированы права собственности по законам Финляндии, а также право на свободу торговли, свободу вероисповедания и образование на родном языке. Жители должны были подчиняться финскому законодательству во всех отношениях, за исключением вопросов советского военного управления. Кроме того, должна быть создана основа для сотрудничества между финляндскими и советскими административными и судебными властями. На эту территорию не допускались никакие иностранные граждане, за исключением военно-морских, сухопутных и военно-воздушных сил, предусмотренных мирным договором. Финским и иностранным торговым судам, а также судам прибрежного плавания должны оставаться открытыми определенные фарватеры. Мы передали Молотову составленный в Хельсинки меморандум, в котором предлагалось заключить особое соглашение по всем этим вопросам. То же самое относилось и к уплате арендной платы.

Однако Молотов считал, что вопрос о Ханко будет решен, как только будет достигнут обмен нотами о взимании арендной платы и о точном определении границ этой территории. Советский Союз не желал соглашаться на компенсацию жителям этого района, а также не желал разрешать финским кораблям проход в водах арендованной территории. По этому поводу были продолжительные дискуссии. Когда я объяснил, что все же необходимо как-то гарантировать права финских граждан в районе Ханко, урегулировать вопросы школьного образования и т. д., Молотов ответил, что после того, как Финляндия эвакуирует население, в Ханко в любом случае останутся только «финский офицер связи» и несколько старушек.

«Но люди могут вернуться туда позже», – сказал я, на что Молотов ответил, что этот вопрос можно будет обсудить, когда жители действительно вернутся позже. Когда я спросил, как должны регулироваться отношения между финскими административными и судебными властями – с одной стороны, и советскими властями, с другой, Молотов ответил: «Там не будет никакой другой власти, кроме советских военно-морских властей». Я ответил: «Советский Союз, например, арендует территорию на Шпицбергене, но норвежские власти по-прежнему имеют там свои гарантированные права».

Молотов: «Мы не арендуем на Шпицбергене никаких военно-морских баз, как это имеет место на Ханко». И все, этот вопрос больше не обсуждался. Были подписаны протокол демаркации границ и карты арендуемой территории и путем обмена нотами достигнута договоренность, что арендная плата будет выплачиваться раз в полгода. Учитывая реальный баланс сил, подготовленные нами предложения имели лишь теоретическое значение.

Согласно статье 4 мирного договора, Финляндия должна была вывести свои войска из фланговой зоны через десять дней после вступления соглашения в силу, после чего оконечность Ханко и прибрежные острова перешли к Советскому Союзу. Передача состоялась в полночь 22 марта 1940 года. Еще до этого русская военная комиссия, уполномоченная специальным разрешением, прибыла на самолете в Ханко для подготовки прибытия и размещения оккупационных войск.

Помимо Энсо, занятого русскими войсками до окончательной демаркации границы, советские войска хотели занять также места, которые, согласно карте мирного договора, находились на финской стороне, несмотря на контраргументы финских военных властей. Я несколько раз выражал Молотову протест по этому поводу. В одном случае местный русский военачальник оправдывал отклонение от линии, установленной в мирном договоре, тем, что получил соответствующие приказы сверху. Подобные аргументы продолжали выдвигаться даже спустя несколько дней после установления точной демаркационной линии. Во избежание более серьезных инцидентов нашим войскам было запрещено применять оружие. Мы неоднократно требовали от советского правительства дать категорическое распоряжение уважать демаркационную линию и, в случае разногласий, ждать решения смешанной комиссии.

Молотов обещал принять немедленные меры в случае установленных отклонений по карте, прилагаемой к соглашению. Все эти вопросы также были решены, за исключением вопроса, касающегося Энсо.

Первое время много неприятностей было с нарушениями границы военными и – меньше – гражданскими лицами. Причиной были в основном недоразумения, поскольку новая граница не была ясно обозначена. В большинстве случаев это было связано с неправильным представлением о направлении прохождения границы, в других – с ошибками ориентации. Даже осенью они все еще держали в плену сорок человек. Я предпринял несколько шагов к ее освобождению. Но недоверчиво относящееся к нам советское правительство заняло бескомпромиссную позицию – оно, очевидно, подозревало нас в каких-то тайных намерениях.

17 апреля у меня состоялся самый неприятный разговор с Молотовым. Он поднял три острых вопроса: Энсо, пограничные инциденты и промышленные объекты, которые были вывезены с уступленных территорий после подписания мирного договора.

«Молотов ни в одной беседе ранее, даже в день начала мирных переговоров 8 марта, не выглядел так мрачно, как вчера», – написал я по этому поводу министру иностранных дел. Молотов раздраженно и резко, даже угрожающе, высказывался о пограничных инцидентах, которые, по его словам, советское правительство считает весьма серьезными. Он расценил эти случаи как провокацию и шпионаж. Среди людей, пересекших границу, был человек с русской фамилией, которого он считал бывшим белогвардейцем. Молотов потребовал немедленно прекратить эти нарушения границы, в противном случае они могут иметь плачевные последствия. Он особо подчеркнул, что обращается ко мне как к финскому посланнику и официальному представителю финского правительства.

Я ответил, что мы в равной степени заинтересованы в предотвращении пограничных инцидентов. Поэтому уже приняли решение об усилении пограничных войск и отводе пограничной охраны на 0,5 километра от границы. И на следующий день сообщил, что отвод осуществлен на 1 километр. Новая граница не везде ясно обозначена, и это может вести к недоразумениям. Молотов подчеркнул, что советские пограничные войска никогда не нарушали границу, тогда как финские войска часто делали это в течение нескольких дней.

Я написал нашему министру иностранных дел. «Однако я не думаю, что они имеют цель спровоцировать конфликты в качестве повода для каких-то новых действий, – писал я в докладе министру. – Тем не менее очевидно, что они по-прежнему имеют в отношении нас подозрения, рассеять или даже уменьшить которые совсем не просто».

Несколько дней спустя у меня состоялся еще один долгий разговор с Молотовым об инцидентах на границе. Мне удалось сообщить ему, что солдат с русской фамилией, которого советские власти приняли за «белогвардейца», был финским гражданином, родившимся в Финляндии и всю жизнь прожившим в Финляндии. Молотов, казалось, несколько успокоился и выразил надежду, что теперь эти пограничные инциденты прекратятся. Когда в ходе дальнейшей беседы я объяснил ему, что нарушения границы произошли из-за незнания границы и связаны с неопределенностью линии границы, Молотов заявил, что это были финские шпионы, которых будут судить по законам Советского Союза.

После того как новая граница была обозначена на местности, подобных инцидентов стало меньше, а затем и они вовсе прекратились. Но, несмотря на наши усилия, нам не удалось спасти всех захваченных на границе. Советские власти сообщили нам, что в результате инцидентов четыре финна погибли. Где находятся остальные и живы ли они еще, нам выяснить не удалось.

Сразу после ратификации мирного договора Финляндия предложила – в целях предотвращения инцидентов на границе – соглашение, аналогичное тем, которые были заключены в 1922 и 1928 годах после Тартуского мира. Мы предложили назначить пограничных уполномоченных, а также специальную комиссию, которая рассматривала бы пограничные конфликты. Советы в принципе согласились, и осенью я представил наше предложение Молотову, но мы не пришли к соглашению. Тем не менее в качестве временной договоренности было решено назначить специальных пограничных уполномоченных: с финской стороны – генерал-майора Лаатикайнена, с советской – комдива Степанова.

Почти все население покинуло уступленную территорию – частью во время войны, частью после заключения мира. На русской стороне границы осталось всего лишь чуть более 2 тысяч жителей. В самом начале наших переговоров Молотов заявил, что Советский Союз хочет предоставить финнам, которые еще не уехали, возможность выехать в Финляндию на определенных условиях и в течение определенного периода времени. Советское правительство составило подробный список имущества, которое разрешалось взять с собой каждому переезжающему в Финляндию. При этом были соблюдены те же принципы, что и в соглашении с Германией по аналогичным случаям переселения. Тот факт, что население уступленных территорий захотело переехать в Финляндию, по-видимому, вызвал в Кремле удивление.

Эвакуацию пришлось проводить очень быстро, поскольку во многие местаа русские войска вступили раньше, чем было предусмотрено протоколом. В таких случаях у населения уже не было возможности взять с собой семена, сельскохозяйственную технику и т. д. Поэтому я попытался добиться, чтобы населению, особенно в районах вокруг Сортавалы, не оккупированных до заключения мира, было разрешено забрать свое имущество позднее, ссылаясь на то, что сам Молотов подчеркивал, что действия русских определялись в первую очередь военными, а не экономическими соображениями. Молотов сомневался, что мое предложение будет одобрено русскими военными, но обещал в этом вопросе разобраться. Но на том все и закончилось.

В соответствии с протоколом, прилагаемым к мирному договору, обмен военнопленными должен был быть произведен в кратчайшие сроки на основе отдельного соглашения. Мы предложили, чтобы обе стороны имели право пригласить гражданина третьей, нейтральной державы, чтобы он присутствовал в качестве наблюдателя и удостоверился, что пленные действительно желают вернуться в свою страну. Советское правительство не приняло ни это, ни некоторые другие наши предложения. Обмен был завершен к 7 июня, Советский Союз передал 847 финнов, что примерно соответствовало нашим подсчетам. Финляндия, в свою очередь, передала 5468 российских военнопленных. Обращает на себя внимание небольшое число пленных с каждой стороны по сравнению с числом погибших и раненых.

Поскольку число пленных на финской стороне было больше, чем на другой стороне, мы попытались использовать обмен, чтобы вернуть финнов, перебежавших в Советский Союз в годы кризиса[64], так называемых «перебежчиков». Это было около 5 тысяч человек. Многие из них получили советское гражданство, и большинство из них хотели вернуться на свою старую родину, поскольку условия в Советском Союзе не соответствовали их ожиданиям. Ранее мы неоднократно обращались с просьбой разрешить этим лицам покинуть Советский Союз, однако советское правительство отказало. Позиция Советской России полностью отличалась от западной точки зрения, согласно которой ни одному человеку не должно быть отказано в переезде в другую страну, при условии, что эта страна его примет. Не удалось это и теперь. Молотов ответил, что вопрос о праве советских граждан на выезд из своей страны будет решаться Президиумом Верховного Совета, причем каждый случай будет рассматриваться отдельно. У Советского Союза были протяженные границы и – в целях поддержания порядка – строгие правила пересечения границ.

Поскольку Московский договор не регулировал отношения между Финляндией и Советским Союзом во всех подробностях, как Тартуский, каждый вопрос приходилось прояснять отдельно. На первой же встрече мы подняли ряд организационных вопросов, таких как урегулирование почтовых и железнодорожных сообщений. Вопрос о совместном железнодорожном транспорте стал поводом для долгих и утомительных переговоров. Советское правительство в принципе согласилось обсудить вопрос о возвращении архивов, оставшихся на уступленных территориях, но хотя мы и настаивали на ускоренном решении, но не пришли к соглашению. Мы также предложили – снова безуспешно – провести переговоры о правах на рыболовство в Финском заливе и Северном Ледовитом океане.

Поскольку нам ранее не удалось достичь соглашения о рыболовстве в Финском заливе, Молотов счел за лучшее, чтобы граждане обеих стран ловили рыбу в своих территориальных водах, чтобы избежать неудобств. На мое возражение, что наши рыбаки с давних времен ловят рыбу в Финском заливе, Молотов просто ответил, что решение по этим водам должны принимать военные власти: «Рыбакам там делать нечего. Позднее посмотрим, есть ли основания для переговоров». Отрицательное отношение советского правительства, очевидно, исходило из военных соображений, и присутствие финнов в своих территориальных водах рассматривалось как беспокоящее обстоятельство.

Мы также предложили провести переговоры о сплаве по водам, протекающим по территории обеих стран. Молотов изначально был настроен положительно по этому вопросу, и мы сделали подробное предложение. Тем не менее мы не пришли ни к какому решению. Молотов пояснил, что советское правительство не может рассматривать этот вопрос только с экономической точки зрения. Мы также утверждали, что было бы желательно урегулировать вопросы, которые были рассмотрены в статьях 19, 20 и 21 Тартуского договора: таможенный надзор, судоходство за пределами территориальных границ, паспортные и таможенные формальности и вообще приграничное движение на Карельском перешейке и на других участках границы. Поскольку территориальные воды в Финском заливе существенно изменились после Московского договора, мы внесли предложение по урегулированию этого вопроса. Молотов опять же обещал разобраться в этом вопросе, но, опять же, больше мы об этом ничего не слышали.

Мы несколько раз пытались добиться права пользования финскими торговыми судами той частью Сайменского канала, которая теперь перешла к русской стороне, а также Выборгским заливом, мы интересовались возможностью аренды погрузочной площадки в Уурасе, чтобы можно было продолжить крупный экспорт лесоматериалов, который ранее осуществлялся по этому маршруту. Однако, как и ожидалось, эти усилия также не увенчались успехом. Молотов пояснил, что русские военные выступают против предоставления таких прав, поскольку они уже приступили к укреплению территорий в Выборгском заливе и на Сайменском канале и поэтому не могут позволить иностранцам присутствовать на этих работах. Наконец, я предложил предоставить нам такое право хотя бы на один год, поскольку мы не могли перевозить наши экспортные товары иным способом. Но Молотов считал, что мы переоцениваем значение этого грузопотока, он не верил, что наш экспорт лесоматериалов в 1940 году будет очень значительным, «ведь и у вас в последнее время были другие дела, помимо рубки леса», как он выразился. Я ответил, что наш годовой экспорт лесоматериалов составил не менее 1 миллиона 200 тысяч стандартных фунтов, а поскольку в 1940 году производство достигнет двух третей от этого объема, то в этом году наш экспорт должен достичь 800 тысяч стандартных фунтов. Молотов ответил и подчеркнул, что советские власти и этот вопрос оценивают с военной точки зрения и поэтому не могут согласиться с нашим предложением.

На том же совещании 17 апреля, когда Молотов раздраженно и угрожающе говорил об инцидентах на границе, он поднял и другой неприятный вопрос: он пожаловался, что Финляндия вывезла с уступленных территорий станки и другое промышленное оборудование. Он передал мне два меморандума со списками якобы вывезенного оборудования и в категорической форме потребовал его возврата. Этот вопрос превратился в долгую и неприятную проблему, решение которой продолжалось на протяжении всего моего пребывания в Москве. Согласно пункту 6 протокола, приложенного к мирному договору, высшие военные командования обеих договаривающихся сторон должны были взять на себя ответственность за обеспечение того, чтобы при отводе вооруженных сил за государственную границу не был нанесен ущерб наземным сооружениям как военного, так и хозяйственного назначения (мостам, плотинам, аэродромам, казармам, складам, железнодорожным узлам, промышленным предприятиям, радиоустановкам и электростанциям). По нашему мнению, не может быть ни малейшей двусмысленности относительно того факта, что этот пункт мог применяться только к тем промышленным объектам, которые находились на уступленных территориях по состоянию на конец войны, то есть на 10:00 утра по финскому времени 13 марта 1940 года; о защите других объектов от повреждений и разрушений при отводе вооруженных сил за государственную границу речи не шло. Возможны были разногласия относительно того, что подразумевается под «промышленными сооружениями», то есть относительно того, имеем ли мы право вывозить станки и другое движимое имущество после прекращения военных действий. Мы истолковали соответствующий параграф как то, что станки и отдельные части оборудования могут быть вывезены, что основано на положениях финского законодательства, касающихся права собственности на движимое имущество. Однако в данном случае такое толкование вряд ли применимо, поскольку очевидным намерением было оставить эти объекты в том же состоянии, в котором они были в конце войны. Советское правительство придерживалось иного мнения, а формулировка статьи 6 в русскоязычном тексте, которой лучше соответствовал бы финский термин «промышленное оборудование», вряд ли давала основания для финской трактовки. В любом случае в Финляндии вскоре решили после установления мира вернуть вывезенные станки и их части.

Советская сторона считала, что промышленные объекты на отставляемых территориях должны быть переданы в том состоянии, в котором они находились к началу войны. Однако восстановления сооружений, разрушенных в ходе бомбардировок, не требовалось. Такова была точка зрения Кремля, которую мне передал Деканозов. Он и Молотов утверждали, что советские власти, со своей стороны, восстановили объекты в Петсамо в их прежнем состоянии до вывода оттуда войск.

Советское правительство с большой поспешностью и упорством занялось этим сложным вопросом. Кремль присылал нам одну записку за другой по поводу вывезенной техники, а в начале июня требования распространились и на имущество в районе Ханко.

К концу апреля я сообщил Молотову, что большое количество станков было вывезено для ремонта и т. д. независимо от войны, а другие мы вывезли в связи с эвакуацией. Более того, некоторые из русских заявлений были основаны на недопонимании. Многие из выявленных русской стороной объектов никогда не находились в указанных местах. 7 мая «Правда» опубликовала длинную враждебную статью, сопровождаемую фотографиями, в которой нас обвиняли в уничтожении оборудования на нескольких промышленных предприятиях, упомянутых в статье, что является вопиющим нарушением мирного договора. Статья вызвала у нас неловкость еще и потому, что я уже дал Молотову письменный ответ на этот вопрос. Я отправил ответ в «Правду». Учитывая наш предыдущий опыт, мы не верили, что газета этот ответ опубликует. Однако, к моей радости, опровержение появилось уже на следующий день. Аналогичные обвинения затем прозвучали в сообщениях ТАСС и по советскому радио.

Поскольку вопрос не мог быть решен дипломатическим путем, по нашему предложению была создана смешанная комиссия в составе двух человек с каждой стороны. Комиссии было поручено много работы. Русская сторона продолжала выдвигать новые требования, которые коснулись также небольших лесопилок, некоторых санаториев и больниц, кинотеатров, гостиниц и т. д. Мы хотим решить эти проблемы как можно скорее.

Около семидесяти промышленных предприятий были возвращены либо полностью, либо им вернули оборудование. В офисе финской делегации около двадцати человек работали практически день и ночь, проводя детальные расследования с целью опровержения русских утверждений. По поручению Кремля делегаты Советской России также предъявили претензии на имущество, которое было вывезено еще до войны. В конце концов советские власти согласились с тем, что Финляндии должна быть выплачена компенсация за такие товары. При этом условии были также поставлены станки и оборудование, вывезенные до заключения мирного соглашения.

Этот вопрос также требовал правового регулирования внутри нашей страны, поскольку в значительной степени речь шла о частной собственности, станках и оборудовании, за которые государство должно было предоставить компенсацию. Большинство компаний было готово вернуть движимое имущество, которое было вывезено до заключения мирного соглашения. Однако некоторые отказались, поэтому пришлось разработать четкие правовые положения об обязательствах по поставке и компенсации.

В начале июня Наркомат иностранных дел поднял вопрос о ликвидации промышленных предприятий в Ханко и потребовал, чтобы положения, действующие в отношении карельских областей, были распространены и на них. По этому вопросу произошел обмен нотами, поскольку мы придерживались мнения, что Ханко был передан на совершенно других условиях. Генеральный секретарь Наркомата иностранных дел Соболев – кстати, приятный и дружелюбный в личном общении – считал, что весь район Ханко представляет собой оборонно-экономическую единицу, за которую Советский Союз платит аренду. Я ответил, что Соболеву не следует делать из мухи слона, и он это понимает. Русские требования распространялись, например, и на мыловаренный завод, который вряд ли мог быть охвачен арендой. Соболев заверил их: «Мы не хотим поднимать шум». Мы предложили, чтобы претензии, предъявляемые в отношении Ханко, также были переданы на рассмотрение смешанной комиссии, и Советский Союз в конце концов согласился на компромиссное предложение нашего правительства: мы отремонтируем или заменим вывезенное государственное имущество, но не частную собственность.

То, как решались эти вопросы, показывает, что с нашей стороны не было недостатка в доброй воле. Эвакуация движимого имущества, кроме того, объясняется ожесточением, которое естественным образом возникло после нашей несчастной войны. Тем не менее мы были готовы немедленно урегулировать этот вопрос. С другой стороны, было трудно понять позицию России в отношении имущества, вывезенного до войны. Советское правительство, вероятно, исходило из того, что оно должно было иметь Карелию со всем, что относилось к этой части страны, включая промышленность и другие сооружения, в том же состоянии, в каком она была до войны, за исключением разрушений, причиненных войной. Русские также считали, что они арендовали территорию Ханко тоже в том состоянии, в каком он был до них. Нашим юристам было трудно понять русскую точку зрения, но следует признать, что правовые позиции различаются в разных странах.

На наш взгляд, было очевидно, что мы имеем право действовать по своему усмотрению на этих территориях, пока они принадлежат нам, и что русские не имеют права голоса в этом вопросе. Я не хочу утверждать, что советские были с недобрыми намерениями, то есть хотели ужесточить свои требования сверх положений Московского мирного договора, и поэтому считаю, что в этом контексте некорректно говорить о своего рода «военных репарациях». Если бы мы подозревали, что эти вопросы вызовут такой спор, то действовали бы иначе. Однако подход Советской России не продемонстрировал никакой щедрости, хотя такого отношения можно было ожидать от великой державы, особенно той, которая приобрела столь важные и ценные территории в результате войны. Этого ей должно было быть достаточно. Для Советского Союза было бы несложно отремонтировать объекты на новых территориях. Советские явно не понимали положения и ситуации финнов после всего произошедшего, да и не пытались их понять. Они были плохими психологами, потому что их не волновало настроение финского народа. Если бы они вели себя по-другому, это произвело бы хорошее впечатление в Финляндии. Раньше говорили о «широте натуры» русских. В этом вопросе, как и в некоторых других, большевикам определенно не хватало этой «широты натуры».