15 апреля 1940 года я вручил верительные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР, главе правительства Калинину в его кабинете в Кремле. Присутствовали заместитель наркома иностранных дел Деканозов и начальник протокола Барков, а также некоторые русские официальные лица. После официальной церемонии Калинин, Деканозов и я пошли в кабинет Калинина, где некоторое время беседовали, не касаясь особенно важных вопросов. Калинин спросил среди прочего: «Будем ли мы друзьями?» Я ответил: «Мы на это надеемся, и я делаю все возможное, чтобы достичь этой цели».
Калинин был старым революционером, он участвовал в революционном движении с 1895 года и принадлежал к старой ленинской гвардии. По первой профессии он был токарем на Путиловском заводе. В 1919 году был избран председателем Центрального исполнительного комитета Советской Республики и занимал эту должность непрерывно более двух десятилетий. Ленин считал его подходящим деятелем с точки зрения сотрудничества рабочих и крестьян, «потому что он умел по-товарищески подходить к широким массам рабочих». В нем, сыне мелкого крестьянина, «соединились рабочий из Петрограда и крестьянин из Твери». Он показался мне дружелюбным.
Итак, теперь я был уполномоченным представителем Финляндии при советском правительстве.
Я не раз замечал, как трудно людям из западных стран понимать русских, в том числе и большевиков. «С кремлевскими господами очень трудно вести переговоры, – сказал мне один посол и шутливо добавил: – Да ведь у вас уже есть опыт на этот счет». Большинство дипломатов в Москве, как послы, так и посланники, жаловались на подозрительность русских. Также считалось, что вопрос может легко превратиться в вопрос престижа, как это было в царской России. Я тоже узнал все это во время своей дипломатической работы в Москве.
В отношении большевиков к зарубежным странам ощущались, по крайней мере в то время, доктринальная жесткость и недоверие, которые, по-видимому, основывались отчасти на их идеологических взглядах, а отчасти на воспоминаниях о первых годах после Октябрьской революции, о времени гражданской войны, когда контрреволюционеры получали помощь из-за границы, хотя и не очень значительную. Большевики сильно преувеличили масштабы этой помощи. Они, по-видимому, были убеждены, что правительства «буржуазных» государств и их дипломаты не думают ни о чем другом, кроме как о свержении советской власти. В Большой советской энциклопедии (т. 22, изд. 1935 г.) буржуазная и советская дипломатия описываются следующим образом: «Со времени образования советских республик и раскола мира на два противоположных лагеря одной из основных задач империалистической дипломатии становится сколачивание антисоветских блоков, подготовка нападения на СССР как пролетарское государство… Советская дипломатия, представляющая среди империалистического окружения пролетарское государство, принципиально отлична и противоположна по своим классовым целям, методам работы и личному составу дипломатии буржуазных стран. Дипломатия Советского Союза последовательно проводит политику мира. Против антисоветских союзов, интриг и провокаций она проводит твердую линию, следуя сталинскому лозунгу: „Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим“. Вместе с тем Советское государство, международное значение которого на основе успехов социалистического строительства чрезвычайно укрепилось и возросло, неизменно выступало как величайшая антиимпериалистическая сила и фактор укрепления всеобщего мира». Среди прочего, в этом контексте упоминаются, в частности, выступления Литвинова и других советских представителей за разоружение, заключенные Советским Союзом договоры о ненападении, последовательная защита советской дипломатией равноправия народов и прав малых народов.
Относительно кадрового состава советской дипломатии тот же источник в качестве определяющего фактора называет классовую природу пролетарского государства. Значительная часть ведущих советских дипломатов является представителями старой гвардии пролетарских революционеров, которые прошли суровую школу и закалились на подпольной работе, а также как политики получили за рубежом необходимые навыки и знания. Дальнейшее формирование кадрового состава внешнеполитического аппарата происходит на основе тщательного отбора из числа классово сознательных сторонников. «Дипломатическая работа в наших условиях, являясь одним из самых ответственных и боевых секторов нашей общей социалистической стройки, недаром часто сравнивается с участком фронта», – говорится в вышеупомянутой энциклопедии.
Прошло всего пять лет с момента публикации этой энциклопедической статьи. За эти годы обстоятельства изменились. Советский Союз занял важное положение в международной политике великих держав и начал все больше действовать в качестве великой державы в числе других великих держав. В 1939–1940 годах, вопреки вышеупомянутым заверениям Сталина, она начала множество завоевательных войн против своих соседей. Хотя Сталин весной 1939 года заявил, что Советский Союз проводит политику мира и стремится укреплять отношения между всеми странами на объективной основе, уникальность условий и идеологии Советского Союза, различия и противоположности проводимой им идеологии по сравнению с другими государствами и вытекающее отсюда недоверие по-прежнему сохранялись.
У Кремля был свой менталитет. Иностранные государства считались врагами, и все их действия расценивались как направленные против Советской России. Опасались, что малые соседние страны проводят интересы больших. Все это, а также собственные расчеты и цели великой державы осложняли мое положение как представителя небольшого «буржуазного» соседнего государства.
Прежде всего, я поддерживал связь с наркомом иностранных дел Молотовым, который был также председателем Совета народных комиссаров (премьер-министром). Я много раз навещал его в Кремле. Наши встречи часто длились довольно долго, иногда час и больше. Поскольку я говорю по-русски и нам не нужен был переводчик (насколько мне известно, Молотов не говорил ни на одном иностранном языке), мы провели обширный обмен идеями. Молотов говорил довольно быстро. Со мной он был вежлив и доброжелателен, но вести с ним переговоры было трудно – «нп negociateur terrible»[61], – как выразился о нем один иностранный дипломат. Он был суровым, порой жестоким и даже грубым. Тогда разговор с обеих сторон становился напряженным. В начале ноября мы разговаривали так громко, что посланник Хюннинен, ожидавший в приемной, слышал нас, но не мог разобрать ни слова. В дополнение к постоянно повторяющейся теме никелевых рудников Петсамо Молотов также выдвинул обвинение, что в Финляндии разжигалась ненависть к Советскому Союзу, и в качестве доказательства он предъявил лежавшую на столе стопку финноязычной военной литературы и поистине отвратительный, грубый рисунок на обложке одной из книг. Однако в конце наших бесед мы всегда расставались по-дружески – часто после небольшой примирительной шутки.
Ближайшими соратниками Молотова были заместители иностранных комиссаров Деканозов и Вышинский. Мне пришлось много общаться с ними обоими. Они были влиятельными людьми в Советском Союзе. Деканозов был родом с Кавказа и, как говорят, имел хорошие отношения со своим соотечественником Сталиным. Летом 1940 года он сыграл ведущую роль в формировании нового правительства и проведении выборов в Литве, а также в объединении Литвы с Советским Союзом. Такую же миссию выполнял Вышинский в Латвии, а Жданов – в Эстонии. Деканозов, находившийся в Берлине вместе с Молотовым в ноябре 1940 года, был назначен там послом Советского Союза, после чего Вышинский взял на себя ведение финских дел, когда Молотов не занимался ими сам[62]. Вышинский был юристом, профессором уголовного права, действительным членом Академии наук СССР. Он был человеком принципа, всегда говорил, что он трезвенник и даже не курил. Он выступал обвинителем на громких процессах против известных большевиков.
Из 23 членов дипломатического корпуса в Москве 10 были послами и 13 – посланниками. Дипломаты, похоже, часто менялись. В соответствии со списком осени 1940 года (дипломатические представительства Прибалтийских государств к тому времени уже были распущены), свыше двух лет в стране были только два посла: дуайен дипломатического корпуса, германский посол граф фон дер Шуленбург, с 1934 года, и итальянский посол Россо, с 1936 года. 10 представителей иностранных государств вступили в должность в 1940 году и 7 – в 1939-м. Я не могу сказать, была ли эта резкая перемена обусловлена стремлением дипломатов, привыкших к иным условиям, уехать из Москвы. Учитывая особые сложности работы в Москве, полагаю, было бы важно обеспечить более продолжительный срок пребывания там.
Граф фон дер Шуленбург был старый и опытный дипломат, полный симпатий к Финляндии, но осторожный и сдержанный в своих высказываниях, он был знаком с ситуацией в Восточной Европе, поскольку работал там долгое время. Итальянский посол Россо был отозван из Москвы своим правительством во время финской Зимней войны, которую Муссолини не одобрял. Посол находился в Италии много месяцев. После окончания Зимней войны весной 1940 года Россо вновь направили в Москву для улучшения итало-советских отношений. Когда я приехал, послом Японии был Того, который затем вернулся на родину и после вступления Японии в мировую войну стал министром иностранных дел. На его место был назначен военный, генерал-лейтенант Татэкава. Английским послом был сэр Стаффорд Гриппе, а американским послом – Штейнгардт, бывший посол в Стокгольме. За время моего пребывания в Москве дважды сменился представитель Франции, которая оказалась в сложной ситуации. Истинно французская вежливость: по этикету я должен был первым нанести визит послу Франции, но он опередил меня. «Финляндия после своей героической борьбы стала великой державой, и ее посланник сравним с послом», – сказал он.
Моим лучшим другом среди дипломатов был шведский посол Ассарссон, который уже принимал активное участие в наших делах во время мирных переговоров. Мои отношения с ним были близкими, доверительными и приятными. Я долгое время считал, что внешнеполитические интересы Финляндии и Швеции не могут ни в чем разойтись, успех одного государства может только идти на пользу другому. Датским посланником был Болт-Йоргенсен, а норвежским – Масенг. Их государства в апреле 1940 года прошли через жестокие испытания, и положение двух дипломатов было весьма непростым. Из других посланников мне особенно запомнились венгерский посланник де Кристоффи, словацкий посланник Тисо, родственник президента, болгарский посланник Стаменов и новый румынский посланник, бывший министр иностранных дел Гафенку, прибывший в августе 1940 года. У меня были с ними обширные и интересные беседы.
Финское посольство располагалось в собственном здании, а все остальные посольства и миссии, насколько я знаю, размещались в зданиях, арендованных у советского правительства. Некоторые здания посольств были шикарными дворцами, некогда принадлежавшими богатым московским промышленникам и купцам, а после Октябрьской революции перешедшими в собственность государства. Один посол рассказывал, что 45-летняя дочь бывшего покойного владельца особняка работает в его посольстве машинисткой. Она родилась и выросла в этом доме и теперь была счастлива, что ей разрешили жить в старом родительском доме. Посол добавил, что этот факт хорошо иллюстрирует характер русского человека, который живет сегодняшним днем, быстро забывает свое прошлое и легко покоряется всему происходящему.
Наш собственный дом уже был приведен в порядок после войны, но переехать в него мы смогли только несколько недель спустя. До тех пор мы продолжали оставаться гостями советского правительства. Длительное гостеприимство начало вызывать у меня некоторую неловкость, хотя в плане комфорта и обращения все было хорошо. Поэтому я сообщил хозяину резиденции, что мы переезжаем в отель. Он спросил, чем я недоволен. Когда я ответил, что мы всем довольны, он сообщил, что имеет указание заботиться о нас вплоть до нашего переезда в собственное посольское здание. Если мы сейчас отправимся в отель, ему придется сопровождать нас туда вместе со всем обслуживающим персоналом вплоть до поваров. Поэтому он умолял меня остаться, на что я с радостью согласился.
«Положение иностранных представителей здесь, в Москве, существенно иное и более трудное, чем в других странах, – писал я в своем втором отчете от 18 июня 1940 года. – Дипломатический корпус или по крайней мере большинство его членов не имеют существенных контактов с официальными кругами, кроме тех, которые связаны с решением конкретных официальных вопросов, при этом обсуждение ограничивается этими вопросами. Разговор, уклоняющийся от темы, тем более общего характера, невозможен, поскольку представители Наркоминдела на это не идут. Сам Кремль герметично закрыт». Один посланник как-то рассказал мне, что заместитель наркома иностранных дел отреагировал на его попытку начать политическую дискуссию замечанием: «Читайте „Правду“ и „Известия“. Из них вы узнаете все, что вам необходимо». Я хотел бы добавить, что – по крайней мере в то время – не было того общеевропейского и общезападного чувства единства, основанного на общей культуре, которое, несмотря на все разногласия, нельзя не заметить у западных народов и их представителей в ходе общения и которое сближает их и порождает у них определенную солидарность.
Естественно, представители великих держав, которые имели с Советским Союзом общие политические интересы, в ходе своих переговоров более подробно обсуждали и общие вопросы. В этом плане интересны опубликованные в 1941 году доклады и другие документы бывшего посла США в Москве Дж. Э. Дэвиса за 1937–1938 годы. Похоже, у Дэвиса было больше возможностей, чем у других дипломатов. Советское правительство относилось к нему с особым вниманием и крайне любезно. В его книге упоминается четырнадцать дипломатических завтраков, обедов и других мероприятий, организованных им с высшими советскими властями за короткий период его деятельности – фактически в Москве он пробыл двенадцать месяцев. Насколько мне известно, для Москвы это было необычно. Однако со Сталиным он встречался лишь однажды, когда нанес Молотову прощальный визит. В распоряжении Дэвиса был большой штат сотрудников посольства и «аппарат» представителей американской печати в Москве.
Естественно, другие представители великих держав имели аналогичные возможности, в то время как посольства малых государств с их немногочисленными сотрудниками находились в этом отношении в ином положении. Дэвис сообщает, что, когда Калинин нанес ему прощальный визит, тот сказал, что хорошо понимает: пребывание Дэвиса на новом месте – в Брюсселе – будет гораздо приятнее, чем в Москве. Калинин понимал, что дипломатическая жизнь в Москве вряд ли была особенно приятной и продуктивной, поскольку контакты между советскими чиновниками и дипломатическим корпусом в целом были не такими оживленными, как в других странах. Дэвис ответил, что он полностью согласен с Калининым, что дипломатический корпус в Москве находится в сложном положении. Это наносило ущерб не только дипломатическому корпусу, но и советскому правительству; непонимание ситуации в Советском Союзе, которое проявили некоторые дипломаты и министры иностранных дел, может быть устранено только в том случае, если руководящие круги лучше узнают друг друга посредством личных контактов.
По мнению Калинина, причина такого положения дел в следующем: русский народ считал, что его окружают агрессивные и враждебные государства, и это было главной причиной отсутствия свободного общения с дипломатами. Другая причина заключается в том, что ответственные деятели в Советском Союзе принадлежали, в отличие от некоторых капиталистических стран, к «первому поколению», они работают весь день и у них нет времени на праздничные обеды и светские мероприятия, к которым привык дипломатический корпус.
Я привел здесь высказывания Калинина из книги Дэвиса, потому что они объясняют и описывают ситуацию в Москве так, как я ее пережил сам.
«Еще одной особенностью здешних условий, – продолжал я в своем отчете от 18 июня 1940 года, – является полное отсутствие контактов с русскими, занимающими неофициальные должности. На самом деле здесь вообще нет никаких неофициальных лиц, потому что все зависят от государства, „подчиняются короне“. Здесь нет „обществ“, существующих в других странах мира, где дипломаты встречаются с официальными лицами и другими людьми, где они узнают косвенно или напрямую, что происходит и что „носится в воздухе“. В результате дипломатический корпус здесь образует замкнутый круг, изолированный от внешнего мира. Это также означает, что знания местной ситуации и ее развития в дипломатическом корпусе, по-видимому, совершенно недостаточно. Так же недостаточно у них информации о политике Советского Союза, она поступает только из „Правды“ и „Известий“. Поэтому разговоры здесь очень поверхностны и полны предубеждений. Когда мы беседовали на эту тему с одним посланником, он рассказал, что с удивлением услышал в компании дипломатов в искаженном виде свою же историю, которую ранее рассказал кому-то из коллег.
Посольство Германии, по-видимому, лучше всего информировано об общих политических вопросах, что, конечно, объясняется нынешними отношениями Германии и Советского Союза». Договор от августа 1939 года был в силе. Однако немецкие дипломаты были крайне осторожны в высказываниях. Осенью 1939 года посольство Германии было убеждено, что, если не будет заключен договор, Советский Союз начнет войну против Финляндии, и эта точка зрения, к сожалению, оказалась верной. Между тем большинство других дипломатов считали войну невозможной.
Работа дипломатов – информировать свои правительства о том, что они слышат. Иногда требуются немалые усилия, чтобы найти что-то достойное внимания, чем стоит поделиться. В Москве, даже в большей степени, чем где-либо еще, источником информации служили беседы между дипломатами, часто исходящие лишь из собственных догадок и предположений, возможно основанных на газетных статьях и новостных сообщениях, а также на радиопередачах. В подобных условиях легко возникали и распространялись слухи. Летом и осенью 1940 года Финляндия стала предметом самых разных слухов, которые активно циркулировали в московском дипломатическом корпусе. При этом никто не преследовал злого умысла. Напротив, наша страна пользовалась в дипломатическом корпусе всеобщей симпатией, а грозившие нам опасности вызывали подлинную обеспокоенность. Мне не рассказывали всех слухов напрямую, но мой ближайший друг среди дипломатов Ассарссон держал меня в курсе. Такое распространение слухов – если не сказать сплетен – в дипломатических кругах, с которыми у меня уже был не очень приятный опыт в Хельсинки, когда я работал банкиром, – печальное явление в кризисные времена, но с этим ничего не поделаешь.
Как я заметил, из бесед с дипломатами мало что можно извлечь конкретного, поскольку они не говорят о том, что знают лучше всего, – о ситуации в своей стране. Как правило, с дипломатом не стоит говорить о его собственной стране, поскольку о ней он говорит только хорошее, о плохом он либо умалчивает, либо его приукрашивает. Так, в конце мая 1940 года тогдашний посол Румынии Давидеску заверил меня, что Румынии нечего опасаться Советского Союза в бессарабском вопросе, тем более что Молотов незадолго до этого в речи на сессии Верховного Совета заявил, что Советский Союз не начнет из-за этого войну. Положение Румынии также устойчиво и в других отношениях, поскольку у нее нет претензий ни к одной другой стране. Я не удержался и сказал, что мы тоже ничего ни от кого не хотели, но тем не менее подверглись нападению со стороны Советского Союза. Еще 12 июня 1940 года Давидеску был настроен столь же оптимистично, как и прежде. Две недели спустя Молотов предъявил ему ультиматум по вопросу Бессарабии. Немецкие дипломаты намекали Бухаресту о намерениях Советского Союза с декабря 1939 года и выражали свои мысли все более и более ясно весной 1940-го, пока один из представителей Риббентропа не сообщил соответствующим властям в Бухаресте о своих опасениях, «что русские решили вернуть себе все границы 1914 года».
Вопрос о Бессарабии был к тому времени решен в договоре между Советским Союзом и Германией от 23 августа 1939 года. Не стоит думать, что посланник Румынии в Москве не был в курсе происходящего, но понятно, что ему не хотелось выкладывать мне свои плохие предчувствия, и он твердо заверил меня, что Румынии нечего бояться.
Учитывая условия Москвы, представительские мероприятия и светская жизнь дипкорпуса были скромнее, чем в западных странах. Молотов и другие высшие должностные лица редко принимали приглашения, и, как уже упоминалось, неофициальных русских салонов не существовало. Таким образом, светская жизнь в основном ограничивалась дипломатическим корпусом. Поэтому представительские функции в Москве выполнять было легче. Мы с женой свели их к минимуму. Внимательное чтение газет и журналов, знакомство с наиболее значимой русской советской литературой отнимали у меня все оставшееся после работы и многочисленных забот время. К сожалению, мне не удалось углубиться в русскую советскую художественную литературу, хотя художественная литература – один из лучших способов понять душу и условия жизни народа. С другой стороны, мы с женой ходили на оперу и балет, которые были на высоком уровне. Министерство иностранных дел иногда приглашало дипломатический корпус на музыкальные мероприятия. Мы также не упустили возможность посетить московские художественные и другие музеи.
В годовщину Октябрьской революции, 7 ноября, Молотов дал большой прием членам дипломатического корпуса в великолепных банкетных залах Наркомата иностранных дел, который, насколько я понимаю, был бывшим дворцом известного московского магната и промышленника Морозова, по названию улицы именуемым Спиридоновка. Присутствовали также ближайшие соратники Молотова Вышинский, Деканозов и Лозовский, а также маршал Тимошенко и другие высокопоставленные армейские командующие. Вечерний прием был запланирован на 22:00, в 23:00 началась музыкальная программа, а после его окончания в 00:30 ночи все сели за стол, чтобы насладиться обильным ужином из множества хороших блюд и напитков – вина были только русские. После ужина в 3:30 утра начались танцы, которые продолжались до раннего утра. Большевики остались верны старой русской традиции поздно ложиться спать.
Первой задачей нового посланника является посещение своих коллег – дипломатических представителей других стран. Во время моих первых визитов большинство дипломатов говорили красивые слова и произносили почти праздничные речи о финской войне. «Но нет причин придавать этому большое значение. Большие события в Европе отодвинули финскую локальную войну на второй план», – написал я в своем докладе. Из своих заметок я хотел бы добавить следующее:
«Большинство дипломатов поражены военной слабостью Англии и Франции и их недальновидностью. Очевидно, ослепленные своим великим прошлым, Англия и Франция – как мне говорили, и, по-моему, справедливо, – проводят более масштабную политику, чем это позволяют их вооруженные силы. Особой критике подвергаются щедрые обещания (Чехословакия, Польша, Норвегия, Бельгия, Голландия), которые не удалось выполнить. „Вам повезло, что у англичан не было возможности вмешаться в ваши дела. Что бы с вами тогда стало?“ – сказал венгерский посол. С другой стороны, силу Германии недооценивали. Вина за это лежит в основном на немецких эмигрантах, которые повсюду распространяли слухи о слабости Германии. Это заявление венгерского посла, по моему мнению, верно – русские эмигранты также в значительной степени повинны в недооценке Советского Союза».
После того как в конце апреля мы переехали в собственное здание миссии, нам также удалось решить кадровый вопрос. Старшим дипломатом финского посольства в Москве был опытный и знающий свое дело советник миссии, с осени 1939 года работавший нашим секретарем, Нюкопп. Посланник Хаккарайнен, который прекрасно говорил по-русски и очень хорошо знал Россию, особенно Москву, вернулся в Хельсинки. На ответственную должность военного атташе я предложил офицера в звании полковника. На эту должность был назначен полковник Люйтинен. Оставшиеся вакансии государственных служащих и сотрудников также были заполнены летом. Были определенные трудности, поскольку требовалось знание русского языка, по моему мнению, без них невозможно удовлетворительно выполнить поставленные задачи.
В середине октября 1940 года в Москву для оказания мне помощи прибыл советник-посланник П.И. Хюннинен, наш бывший посол в Таллине (Ревеле). Я был очень этим доволен. Я знал его еще раньше как опытного и уравновешенного человека, и давно знал его как опытного рассудительного человека, а также как хорошего друга. Хюннинен был моим помощником в Москве вплоть до моего отъезда, а затем – поверенным в делах до начала войны[63]. Мы с ним подробно обсуждали все важнейшие дела и политику, и между нами никогда не возникало разногласий.