Президент поручил мне и Войонмаа провести обмен ратификационными грамотами мирного договора в Москве. 18 марта мы уже в пятый раз направились через Стокгольм в Москву.

В Стокгольме я встретился с министром иностранных дел Гюнтером. По его информации, именно советские военные потребовали провести границу как можно дальше на запад, как она сейчас установлена.

Гюнтер далее упомянул, что Молотов в беседе со шведским послом Ассарссоном поднял вопрос об оборонительном союзе между Финляндией, Швецией и Норвегией и заявил, что такой союз несовместим со шведским нейтралитетом. Ссылаясь на речь президента норвежского стортинга[55], он утверждал, что этот союз направлен против Советской России. По мнению Молотова, смешно даже представить, что Советский Союз может напасть на Финляндию.

Гюнтер считал, что, поскольку оборонительный союз носил бы именно оборонительный характер, то не противоречил бы статье 3 мирного договора. В Швеции в настоящее время ведется расследование по данному делу. Он спросил, изучают ли этот вопрос в Швеции в настоящее время, на что я не смог ответить.

Молотов также обсудил развитие экономических отношений между Советским Союзом и Швецией и Норвегией и высказал мнение, что новая железная дорога Салла – Кеми-ярви может иметь в этом отношении большое значение. Он добавил, что новая железнодорожная линия будет необходима, если другие маршруты будут заблокированы.

Посол Советского Союза госпожа Коллонтай, которую я хорошо знал по работе в Стокгольме, дала мне знать, что она надеется, что я навещу ее. Она, как и всегда, была исключительно любезна и высказывала сожаление по поводу произошедших событий. Мы не затрагивали политические вопросы. Однако госпожа Коллонтай заверяла меня, что сложившиеся решения между нашими странами в Советском Союзе считают окончательными, и в будущем никаких мер против Финляндии предприниматься не будет.

Из Стокгольма мы вылетели в Москву, где в аэропорту нас встретили заместитель наркома иностранных дел Лозовский и начальник протокола Барков. Нас снова разместили в знакомой нам уютной резиденции советского правительства и ухаживали за нами так же хорошо, как и во время мирных переговоров.

Обмен ратификационными грамотами состоялся 20 марта в 23:00.

После обмена и подписания документов мы обсудили с Молотовым вопросы, касающиеся реализации мирного договора. Так началась длительная серия переговоров, которая для меня длилась 15 месяцев. Войонмаа же вернулся в Финляндию через три недели.

Когда я покидал Хельсинки, то также намеревался вернуться сразу, как только в Москве будет назначен новый посол Финляндии. Было также решено, что правительство, сформированное в начале войны, членом которого я был, должно уйти в отставку после вступления в силу мирного договора. 29 марта в правительстве произошли перестановки. Премьер-министром остался Рюти, а министром иностранных дел стал профессор Рольф Виттинг. Таннер стал министром торговли и промышленности. Осенью прошлого года я уже подавал прошение об отставке с поста посла в Стокгольме. Я намеревался уйти на пенсию и стать свободным человеком, чтобы заняться своими книгами и литературной работой, которую я давно планировал, но постоянно откладывал.

Однако все вышло иначе. 29 марта я получил телеграмму: «Правительство настоятельно просит Паасикиви, как наиболее подходящего человека, занять на некоторое время пост посла в Москве». Я ответил в тот же день: «Я здесь с Войонмаа по особому поручению, en mission speciale, пока не будут прояснены текущие нерешенные вопросы, но роль постоянного посланника я взять на себя не могу».

Через несколько дней пришла новая телеграмма: «Мы искренне надеемся, что Вы все же согласитесь остаться в Москве в качестве посла на известный срок. Особенно трудно в нынешней критической ситуации найти другую личность или другое решение, которое было бы столь же приемлемым, как предлагаемое». После нескольких дней размышлений я спросил: «Каким будет самое короткое время, на которое вы хотели бы оставить меня здесь? Я очень измотан из-за напряжений последних 6 месяцев, а задача здесь трудная и напряженная». На что пришел ответ: «3 месяца».

Я посчитал, что должен выполнить просьбу правительства, поэтому остался в Москве. Вскоре приехала моя жена, и я понял, что уйти с этой должности после трех месяцев без ущерба для дела не получится, поэтому объявил, что хочу остаться до осени. Позднее я продлил свое пребывание до весны 1941 года. Таким образом, я активно работал в Москве в течение всего межвоенного периода[56]. Я покинул город за 18 дней до начала германо-советской войны.

Молотов заявил, что советское правительство «с радостью» дало согласие на мое назначение. Хоть я и «капиталист» и «буржуй», в Кремле я был персоной грата. Вероятно, это было связано с тем, что там совершенно правильно понимали мое стремление всегда избегать противоречий и искренне работать на благо установления добрых и дружественных отношений между Финляндией и Советским Союзом, а также тот факт, что я стремился к этой цели уже в ходе переговоров осенью 1939 года.

Я всегда интересовался государственными и другими общественными делами и в течение четырех десятков лет принимал в них то более, то менее активное участие. Я предполагал, что на посту посла в Москве мне придется столкнуться с новыми и трудными задачами.

После войны задача представителя в бывшей вражеской стране является одной из самых деликатных и сложных. Трудности были тем значительнее, что речь шла о представлении небольшого государства победившей сверхдержаве, сверхдержаве с совершенно иными идеалами и чуждой нам идеологией. Мое положение было бы проще, если бы диспропорция сил между двумя государствами не была столь колоссальной.

Отношения между Финляндией и Советским Союзом были сложными на протяжении всего моего пребывания в Москве, но особенно летом и осенью 1940 года. Вынужденные пойти на тяжелый мир после поражения в войне, истощенные в экономическом и военном отношениях, изолированные, не имея возможности получить помощь от кого-либо, мы оказались в тяжелом положении по отношению к нашему могущественному соседу. Кремль нам не доверял.

Моя точка зрения на отношения между Финляндией и Россией уже давно ясна. Судьба сделала нас соседями России. Необходимо было приложить все усилия, чтобы создать не просто сосуществование с Россией, но и хорошие, дружеские отношения.

Советская Россия, помимо обычного великодержавного империализма, имела свою собственную коммунистическо-большевистскую идеологию. Со своей стороны я считал, что Советская Россия, имевшая более чем достаточное поле деятельности во внутренних задачах, постепенно найдет форму, наиболее подходящую для ее обстоятельств. Я надеялся, что и там возобладает мнение, что «каждый ищет свое счастье по-своему». Я надеялся, что будут предприняты усилия для понимания и уважения жизненно важных интересов финского народа, чтобы в итоге достичь добрососедского сосуществования, которое было бы не только терпимым, но и выгодным для обеих сторон. Но это была надежда, а вот осуществится ли она, наверняка сказать было нельзя. Я всегда стремился делать все возможное для установления добрых отношений с Россией и всегда надеялся, что результаты будут достигнуты, поскольку считал их целесообразными и с точки зрения России. «Наша лучшая политика – добиться хороших отношений между Финляндией и Россией, чтобы снять любой повод для войны. К этому мы должны стремиться. Нынешняя война надолго посеет вражду и принесет нам большие трудности». Я записал это в своем дневнике 13 февраля 1940 года, в разгар Зимней войны, до начала поражений на Карельском перешейке. Это оставалось моей целью и после Московского мира.

Мир был для нас тяжелым и горьким, и, по моему мнению, Советский Союз зашел неоправданно далеко в своих требованиях. Но нам пришлось жить на этой основе. У нас не было возможности это исправить. Что принесет будущее, было неясно. Ход истории предсказать невозможно. Жизнь нашего народа, как и жизни малых стран в целом, зависит от крупных мировых событий, на которые мы не имеем существенного влияния.

Переговоры осенью 1939 года, Зимняя война и Московский мир не внесли окончательной ясности в истинные намерения Советской России, хотя русские уверяли, что Советский Союз преследует только оборонительные цели. Попытка сотрудничать с правительством Куусинена в ходе войны также порождала подозрения относительно намерений Кремля. Но обстоятельства приходилось принимать такими, какие они есть, и пытаться идти вперед.

В письме, отправленном из Москвы министру иностранных дел Виттингу 18 апреля 1940 года, в котором я сообщал о некоторых моих неприятных беседах с Молотовым, я сказал: «Все это ухудшает атмосферу и поддерживает недоверие, которое царит по отношению к нам в руководящих кругах Советского Союза». Я считаю, что основной целью нашей политики должно быть устранение таких подозрений настолько, насколько это возможно, поскольку, как сказал мне Сталин прошлой осенью, «мы ничего не можем поделать с географией, и вы тоже ничего не можете». География показывает, что Россия была и остается нашим крупнейшим соседом, с которым нам так или иначе приходится уживаться, как бы сложно это ни было. Что делать? Положение наше после Московского мира значительно ослабло, и мы должны быть тем более осторожны в политике, чтобы за 1721 годом не последовали 1741–1743 и 1808–1809 годы[57].

В моем первом докладе от 14 мая я, среди прочего, писал:

«Из бесед с Молотовым, которые иногда были далеко не самыми приятными, я пришел к выводу, что Советский Союз, по крайней мере в настоящее время, не имеет иных намерений в отношении Финляндии, кроме как следовать Московскому миру, который гарантирует ему более чем достаточные преимущества. С другой стороны, Советский Союз, похоже, полон решимости полностью потребовать то, что считает содержанием мирного договора. Во время мирных переговоров русские заявляли, что интересы Советской России в Финляндии заключаются только в обеспечении военной безопасности, но теперь стало ясно, и Молотов говорил мне об этом несколько раз, что Советский Союз будет также отслеживать и хозяйственные вопросы, в первую очередь с точки зрения экономики отошедших к нему территорий Финляндии.

Нельзя отрицать, что „атмосфера” в руководящих кругах Москвы для Финляндии значительно хуже, чем во время переговоров прошлой осенью. Нельзя отрицать и того, что среди руководителей Советского Союза по-прежнему сохраняется большое недоверие к Финляндии.

Поэтому, хотя я и не верю, что у Советского Союза есть какие-либо конкретные намерения против нас, но считаю, что он не остановится перед тем, чтобы снова прибегнуть к силе, если споры не удастся урегулировать мирным путем. В настоящее время договоры не являются препятствием для великих держав и защитой для малых государств. В Финляндии прошлой осенью допустили большую ошибку, когда, полагаясь на договоры, заключенные с Советским Союзом, не учли, что говорили нам Сталин и Молотов самым серьезным образом. Зная жизнь и деятельность Сталина, приходишь к выводу, что он не из тех людей, которые отказываются от своего плана, когда он уже составлен.

Вот почему я считаю, что наше положение деликатное и требует большой осторожности. Более того, Россия отнюдь не слаба в военном отношении, как полагали в последние годы многие круги в Финляндии, хотя она вряд ли сможет – как и царская Россия – выжить в войне против великой державы. Однако следует отметить, что внешняя политика Советского Союза проводится более мудро, чем во времена царей, когда Россия бросалась из одного несчастья в другое (война с Японией, мировая война[58]). Сталин, по-видимому, хочет удержать Советский Союз от участия в текущей мировой войне и вообще избежать войны с крупными державами. Он может участвовать в небольших войнах, таких как война против Финляндии, которая была небольшой с точки зрения России и в которой можно было бы ожидать победы, поскольку тем самым он укрепляет свое положение и всю нынешнюю систему в России. Я не считаю невозможным, что теперь, когда великие державы Западной Европы разорвали друг друга на части и истощили друг друга, Советский Союз, например, приступит к завоеванию Бессарабии – несмотря на заверения Молотова в его речи 29 марта.

Иной вопрос: как будет завершен гигантский экономический и общественный эксперимент в России, крупнейший в истории. Конечно, было бы важнее всего составить определенное, обоснованное мнение по этому поводу, но это потребовало бы более длительного периода наблюдений, чем тот, который мне доступен. В любом случае ожидать каких-либо изменений в ближайшем будущем не приходится. Позиция Сталина, насколько можно судить, сильна. Его часто называют „великим Сталиным“, и, конечно, нельзя отрицать, что он действительно значительная личность.

„В настоящее время здесь нет оппозиции“, – сказал мне местный дипломат. Тоталитарные государства доказали, что людей можно убедить сделать практически что угодно, если государство использует пропаганду и препятствует любой контр пропаганде. По последним статистическим данным 1939 года, в Советском Союзе около 107 миллионов человек – то есть 63% от общей численности населения – в возрасте не старше 29 лет, на момент Октябрьской революции они были детьми не старше 7 лет. Они выросли после большевистской революции и не знают никакой другой системы, а если и слышали что-либо об условиях жизни в других странах, то только то, что эти страны живут в безграничной нищете.

Нам также следует помнить, что, хотя Советский Союз является страной многонациональной (по статистическим данным 1939 года, в нем проживает 50 различных этнических групп), численность наших ближайших соседей – великороссов – составляет 90 миллионов человек (58,4%). Кроме того, в стране проживает 28 миллионов украинцев (16,5%). Остальные национальности весьма незначительны, их численность колеблется от 3,1% до 0,01%».

В своем письме министру иностранных дел Виттингу от 30 июня 1940 года я еще раз подчеркнул, что «Советский Союз не остановится перед применением силы против нас, если вопросы не удастся урегулировать мирным путем. Мы всегда должны об этом помнить. События в Прибалтике, Бессарабии и Северной Буковине – лишнее тому подтверждение. Заявления Молотова в его большой внешнеполитической речи не помешали правительству Советской России выразить в ультимативном обращении к Румынии пожелание, чтобы румынское правительство добровольно уступило Бессарабию и Северную Буковину и „тем самым сделает возможным мирным путем разрешить имеющиеся между Советским Союзом и Румынией разногласия“. 26 июня Молотов передал этот ультиматум румынскому послу Давидеску, потребовав от него ответа в течение следующего дня. Насколько известно, никаких других переговоров здесь не проводилось. 27 июня румынский посланник устно заявил в дополнение к несколько расплывчатому письменному ответу румынского правительства, что Румыния принимает ультиматум Советского Союза. В 2 часа дня 28 июня советские российские войска начали переходить границу Румынии.

В том же письме я писал: «Я знаю, что в настоящее время в Финляндии в различных кругах ходит много слухов о предстоящей войне между Германией и Советским Союзом. Эти домыслы могут легко стать здесь известными и усилить недоверие к нам. Теперь у нас остается только один выход – жить строго на основе Московского мира и всеми силами стараться ужиться с Советским Союзом. Вторая по величине держава – Германия, независимо от того, является ли она империей, Веймарской республикой или гитлеровской диктатурой. Англия и Франция, а тем более Соединенные Штаты Америки, географически далеки от нас».

В своей работе я следовал этому руководящему принципу. Избежание нового конфликта было для нас вопросом жизни и смерти.

Из-за отсутствия знаний о реальной ситуации военная мощь Советского Союза в целом недооценивалась в Финляндии, как и в других странах после Зимней войны, которая, очевидно, была плохо спланирована и изначально плохо проведена Россией. Во время германо-советской войны мы увидели, насколько на самом деле сильны были большевистские армии.

В Финляндии считали, что наше мужественное сопротивление заслужило уважение русских. Это предположение было преувеличением. Хотя в беседе с нашим военным атташе маршал Тимошенко похвалил финскую армию, ее храбрость и эффективность, а также ее хорошее руководство, заключил он следующими словами: «Чтобы победить, армия должна быть большой».

Говорили, что советские военные были недовольны столь ранним окончанием финской войны. Весной и летом 1940 года военное положение Советского Союза было чрезвычайно выгодным. Национальная гордость и уверенность в собственных силах достигли пика. Большевики также очень заботились о своей великодержавной чести. В Кремле, оправдывая требования России, мне иногда прямо говорили, что Советский Союз – великая держава, а Финляндия – маленькое государство.

Дошли до того, что ущемление прав малых государств и даже лишение их независимости стали рассматривать как общий приемлемый метод и допустимые действия. Мир и благополучие народа, созданные либерализмом в XIX веке, принципы, считавшиеся главной целью действий государства в сосуществовании наций в XIX веке, отошли на второй план, а война и насилие вновь стали решающими факторами. Один шведский военный историк писал, что военная литература великих держав стала своего рода форумом, на котором сегодня решаются вопросы морали и методов ведения войны, например принцип, согласно которому независимость и территориальная целостность других государств должны уступать место военным интересам. Дело дошло до того, что нарушение суверенитета и территориальной целостности другого государства, особенно небольшого, не способного защитить себя силой оружия, считается естественной, даже законной мерой, способной в лучшем случае вызвать возмущение и неодобрение другой стороны. Когда летом 1940 года появились слухи, что Советский Союз намерен снова напасть на Финляндию, это не особенно удивило третьи страны!

Необходимо также помнить, какова была общая политическая ситуация в то время. Действовал договор между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 года. Никто точно не знал, что именно этот договор содержал. Несмотря на официальные опровержения Германии, ходили слухи, что договор содержал секретные положения, которые также затрагивали нашу страну.

Не будь моя задача столь трудной, мое пребывание в Москве могло бы быть приятным и интересным. Попытка выяснить, что на самом деле происходит и что еще произойдет в этой загадочной гигантской империи, была отнюдь не лишена привлекательности. Я пытался получить представление, что происходило в Советской России, из книг. В моей библиотеке было собрание сочинений Ленина – 30 толстых, трудных для чтения томов, знакомство с которыми у меня получилось весьма поверхностным. Насколько удачным оказался гигантский общественно-экономический эксперимент в Советской России, как он осуществлялся – получить хотя бы приблизительное представление об этом было бы интересно и важно, особенно важно для соседних с Советским Союзом стран.

Следя за ведущими газетами «Правда» и «Известия», ежедневное чтение которых было весьма тяжелым занятием, а также погружаясь в периодические издания и нормативные труды большевиков, я пытался понять их намерения. Но у меня было много работы и других забот, и мое пребывание там, как я уже говорил, было пятнадцать месяцев. Поэтому результаты моего исследования оказались менее удовлетворительными, чем я надеялся. Добывать информацию в Советской России было непросто. «Таинственная и совершенно непредсказуемая для западной мысли и чувства Москва» (Шпенглер) всегда была сфинксом, а Россия большевиков – тем более.

На сессии органа народного представительства – Верховного Совета, начавшейся 29 марта, Молотов от имени правительства сделал всесторонний доклад о внешней политике Советского Союза за предыдущие пять месяцев. Большая часть его доклада, около двух третей, касалась финской войны. Идеи и утверждения по сути не отличались от тех, которые он и Жданов выдвигали во время мирных переговоров и на которые мы уже подробно ответили в то время. Красной нитью проходило утверждение, что империалистические великие державы Англия и Франция и их приспешники, включая Финляндию, замышляли нападение на социалистический СССР, который они ненавидели, и что для достижения своих целей они превратили Финляндию с ее линией Маннергейма, считавшейся ими неприступной, в сильную и хорошо оснащенную базу для нападения. Финляндия, подстрекаемая врагами СССР, развязала войну против Советской России. Советский Союз – миролюбивая держава, но в интересах самообороны был вынужден начать военные действия, «прибегнуть к силе» после того, как под влиянием врагов Советского Союза Финляндия в ходе переговоров осенью 1939 года отказалась принять минимальные и умеренные предложения Советского Союза. Таким образом, для Советского Союза война с Финляндией носила оборонительный характер и велась с целью защиты Ленинграда, северо-западной границы Советской России, Мурманска, единственного незамерзающего морского порта на западе страны, а также Мурманской железной дороги. В финской войне Красная армия сражалась не только против финских войск, но и против объединенных сил многих государств, а именно Англии, Франции, Швеции и Италии, против сил, поддерживаемых социал-демократами II Интернационала – Эттли, Ситрина, Блюма, Йохаукса, Транмеля, Хёглунда и других. Молотов перечислил оружие, полученное Финляндией от вышеупомянутых государств, со ссылкой на речь Чемберлена и газетные сообщения. Однако Красная армия и Красный флот разгромили эти объединенные силы противника многих государств. Тем самым они «вписали новую, славную страницу в свою историю и доказали, что в нашем народе источник отваги, самоотверженности и героизма неисчерпаем».

Молотов заверил, что у Советского Союза нет иных намерений, кроме обеспечения безопасности Ленинграда и северо-западной границы России. Мирное соглашение не означало уничтожения независимости Финляндии. Советский Союз, разгромивший финскую армию и имевший все возможности завоевать всю Финляндию, этого не сделал и не потребовал никаких репараций, как это сделало бы любое другое государство, а ограничил свои требования минимумом, проявив благородство по отношению к Финляндии. Советский Союз также добровольно вернул Петсамо, поскольку считал, что для Финляндии необходим незамерзающий порт, что свидетельствует о том, что Советский Союз рассматривал Финляндию не только как прибалтийскую, но и как северную страну. Отправной точкой мирного договора стала независимость финского государства и признание принципа его внешне– и внутриполитической автономии. Но поскольку кровь пролилась «не по нашей вине», сказал Молотов, и поскольку стало ясно, насколько далеко зашла враждебность финского правительства по отношению к Советскому Союзу, Советский Союз не мог больше соглашаться на условия осени 1939 года и был вынужден поставить безопасность Ленинграда и северо-западной границы на прочную основу.

Степень враждебности руководящих деятелей и военных кругов Финляндии была также очевидна, продолжал Молотов, из многочисленных актов жестокости и зверства, совершенных «белофиннами»[59] в отношении раненых и попавших в плен красногвардейцев и даже советских медсестер, чему Молотов привел ряд примеров, добавив: «Таковы финские защитники „западной цивилизации“». Но эти заявления Молотова были столь же далеки от истины, как и его цифры военных потерь: Красная армия якобы потеряла 49 тысяч погибшими и 159 тысяч ранеными, а Финляндия по крайней мере 60 тысяч погибшими и не менее 250 тысяч ранеными. Таким образом, финская армия из 600 тысяч своих военнослужащих якобы потеряла более половины погибшими или ранеными. Верховный Совет единогласно одобрил внешнюю политику правительства.

Когда я прочитал речь Молотова в «Правде» – я на сессии Верховного Совета не присутствовал, – она произвела на меня тревожное и гнетущее впечатление. Нам, финнам, было трудно понять эту речь, так же, как казалось, и русским было трудно понять нас. Неделей ранее в Кремле состоялся разговор об оборонительном союзе североевропейских государств, удививший и неприятно подействовавший на меня. Я спросил себя: что произойдет, когда с обеих сторон будут совершенно противоположные взгляды на факты, не говоря уже о недоверии к намерениям друг друга? Информация и обвинения, высказанные в речи Молотова, не соответствуют действительности.

Странно было думать, что Финляндия, получавшая во время войны материальную помощь в основном от Швеции и в меньшей степени от Англии и Франции (у Италии было закуплено 50 самолетов, но их доставке в Финляндию воспрепятствовала Германия), могла стать частью крупной группировки сил, выступавшей против Советского Союза. Очевидно, Финляндия не могла ничего сделать, кроме как попытаться получить помощь, когда на нее напал Советский Союз. Я не знаю, откуда взялась информация о насилии финнов в отношении русских военнопленных и медсестер. Также трудно было понять, как советский Генеральный штаб мог утверждать, что число убитых и раненых финнов превысило 300 тысяч человек[60]. Мне пришла в голову мысль, что все это – преднамеренное введение в заблуждение. Но с какой целью?

Вероятно, целью было произвести впечатление на свой народ и направить его мысли в нужное русло – пропаганда сегодня, по-видимому, обычная практика почти во всех странах. Преувеличение и превосходные степени, очевидно, часть советской пропаганды и употребления русского языка в целом. Нападение Советского Союза на Финляндию оправдывали намерением Финляндии и «великих империалистических держав» напасть на Советский Союз и ролью Финляндии как мощно укрепленного плацдарма, то есть принятием ею чисто оборонительных мер. Первоначально неудачные боевые действия советской армии превратились в блестящую битву, поскольку на стороне противника была не только Финляндия, но и группа крупных держав, которые, как и считавшуюся непреодолимой линию Маннергейма, Красная армия сокрушила. Предполагаемые чудовищные потери финской армии затмевали потери советских войск. Финские зверства показывали сильную, примитивную ненависть финнов к русским и могли бы уравновесить одобрения и поддержки, высказываемые по всему миру к финскому народу.

Поскольку всегда нужно стараться быть объективным, даже по отношению к другой стороне, и находить лучшее в каждой ситуации, я все время думал о речи Молотова. Печальным последствием каждой войны становится упадок общественной морали. Лицемерие, проявившееся во время Второй мировой войны, шокирует. Признаваемое необходимым для отечества и общего дела грубое извращение истины считается допустимым, потому что «частная мораль» расходится с «общественной моралью». Старая иезуитская максима «цель оправдывает средства», приводимая на школьных уроках как пример безнравственности, в общественной жизни представляет собой неискоренимую практику на протяжении веков. Когда люди следуют этому правилу в государственной и особенно в международной жизни, они как бы находятся под влиянием некоего психологического закона и часто верят в то, что сами говорят. По крайней мере, они не признают, что отклоняются от истины. Это пугающий факт, но, раз уж это так, его надо учитывать.

Более того, метод действий Молотова, между прочим, проявляется повсюду: объяснять и искать общепризнанные, приемлемые, в том числе в моральном отношении, причины для действий своей страны и своего правительства. Ни одно правительство и ни один народ открыто не признаются в совершении деяний, осуждаемых мировым общественным мнением. Поэтому все агрессивные войны представляют оборонительными. Хотя эта попытка найти морально приемлемое оправдание своим действиям недостаточна для предотвращения несправедливости, возможно, подразумеваемое им принципиальное признание морали сможет сформировать, среди прочего, основу для усилий по созданию лучшего международного порядка.

Необходимо также осознавать, насколько русские не похожи на народы западных стран. Их мировоззрение и менталитет отличаются от наших. У них необычайно сильно недоверие. Самооценка и великодержавная гордость, обострившиеся после финской войны, находились на высоком уровне, поэтому неудивительно, что я с самого начала беспокоился о нашем будущем. Но мне хотелось сделать все возможное, чтобы предотвратить дальнейшие несчастья.

Пропаганда в Советском Союзе организована эффективно и целенаправленно. Ее механизмы привели в движение, и на заводах, в колхозах и других местах по всей стране прошли митинги. После обсуждений внешняя политика правительства и заявления Молотова неизменно единогласно одобрялись, а подвиги Красной армии и окончание финской войны гордо возвеличивались. «Трудящиеся одобряют внешнюю политику советского правительства», – гласил крупный заголовок в «Правде», а под ним шли сообщения о митингах по всему Советскому Союзу, вплоть до Владивостока, и о принятых резолюциях. В Советском Союзе (как и в большинстве других стран) преувеличение и употребление громких слов являются частью пропагандистского приема, направленного на простого человека. Победа 183-миллионного народа над Финляндией праздновалась как беспрецедентный военный героизм. «Слава Красной армии с новой силой разносится над миром». «Красная армия победила не только финскую, она разбила значительную часть мировой военщины, – писала 31 марта в передовой статье „Правда“ и продолжала: – В результате героического наступления технически хорошо оснащенной Красной армии пали многочисленные укрепления „линии Маннергейма“, которую иностранные военные авторитеты провозгласили неприступной».

Эта колоссальная пропагандистская работа укрепила патриотизм и энтузиазм советских русских. Однако, как это часто бывало в Советском Союзе, пропаганда преследовала и более практические, повседневные цели. Участники собраний принимали обязательства своим самоотверженным трудом способствовать повышению производства и тем самым крепить военную мощь своей страны.

Мы, находящиеся в Москве финны, поражались, читая в «Правде» и «Известиях» об этом громкоголосом шуме. Остальной мир тоже был немало удивлен, если получал информацию об этом. Финская война, безусловно, не продемонстрировала силу Красной армии. Повсюду – хотя и ошибочно – это расценили как свидетельство слабости, что, очевидно, способствовало недооценке реальной военной мощи Советского Союза.

На сессии Верховного Совета СССР было также принято решение об объединении уступленных Финляндией по мирному договору территорий с Карельской АССР, за исключением части Карельского перешейка, расположенной по прежней границе до линии Суванто – Койвисто, присоединенной к РСФСР. Это был примерно тот самый район, который Сталин на переговорах осенью 1939 года назвал минимальным требованием своих военных. Одновременно было принято решение о преобразовании Карельской Автономной Республики в союзную республику под названием Карело-Финской Советской Социалистической Республики, которая стала 12-й республикой в составе Союза Советских Социалистических Республик.

На этом заседании от имени правительства также выступил Жданов. «Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают» – так в протоколе описывался выход Жданова на трибуну. Его речь, а также выступления двух карельских представителей и одного с юга России не содержали ничего примечательного. Они звучали в одном ключе и восхваляли «рост культуры и благосостояния», «веселую, счастливую и зажиточную жизнь народа» в Советском Союзе, превозносили руководителей государства и партии, прежде всего Сталина. Для нас, скандинавов, подобные выступления были чуждыми, но, как я и раньше говорил, каждый народ следует оценивать и понимать со всеми его особенностями. Парламентаризм в подобной форме имел свой смысл в Советском Союзе.