6 марта мы выехали в Турку и оттуда вылетели в Стокгольм. Начальник отдела Нюкопп сопровождал нас в качестве секретаря, а посланник Хаккарайнен – в качестве переводчика.

На следующий день мы специальным бортом вылетели из Стокгольма в Москву. В аэропорту нас встречали заместитель министра иностранных дел Лозовский и начальник протокола Марков, а также представитель посольства Швеции.

Министерство иностранных дел разместило нас в просторном частном доме, в царские времена принадлежавшем богатому купцу. Там все заботились о нашем комфорте и благополучии. Первый обед, как и все последующие, был вкусным и обильным. На отсутствие гостеприимства мы пожаловаться не могли.

Рюти нанес Молотову визит вежливости в его уже знакомом кабинете в Кремле. Политика не обсуждалась.

Уже второй раз я оказался на переговорах в Кремле в весьма печальных и невыносимых условиях. 4 марта русские войска пересекли Выборгский залив и в последующие дни все дальше и дальше продвигались по северо-западному берегу. Вечером по прибытии мы узнали из секретной телеграммы, что военная ситуация ухудшилась и что противник перебрасывает все больше и больше войск через Выборгский залив. Поэтому времени терять было нельзя.

Как мы узнали позже, противник вышел на территорию двух мысов, расположенных в западной части залива, и бросил в бой большие силы, орудия, пехоту и танки. Русские также продвинулись на восточной окраине Выборга у местечка Тали.

Значение для хода войны имело присутствие противника на материке к западу от Выборга, что соответствовало выходу вражеских войск к западной части Выборга и было понятно и несведущему в военном деле человеку. Положение было крайне серьезным.

Согласно последним сообщениям нашего Верховного командования, дальнейшие боевые действия приведут к постоянному ослаблению наших военных позиций и к новым территориальным потерям. Наши силы были истощены. Потери – велики. Из-за физической и моральной нагрузки боевой дух уже не был таким, как в начале войны. Значительные потери среди офицеров снизили боевую мощь поредевших частей. На критических участках фронта не хватало пулеметов и противотанковых орудий. Вся наша система обороны оказалась под угрозой краха. Поскольку наши береговые укрепления к западу от Выборга были слабы, войска численно невелики и проявляли признаки моральной усталости, вряд ли можно было ожидать там успеха. По словам командующего армейским корпусом на Карельском перешейке, он мог удерживать фронт еще неделю, но не дольше. Командир другого армейского корпуса заявил, что все висит на волоске. 9 марта мы получили телеграмму: «Ставка опубликовала письменное заявление о ситуации, не внушающей оптимизма в отношении возможности продолжения боевых действий».

14 марта мы получили еще одну телеграмму: «Положение на фронте крайне серьезное. Ситуация продолжает ухудшаться. Сдача Выборга – вопрос нескольких дней. Нельзя гарантировать успешную оборону в течение месяца, а предложенная помощь может поступить только через пять недель с условием, что будет получено разрешение на проход войск. В случае неудачи встанет вопрос о более жестких условиях и потере большей территории».

Эта телеграмма дошла до нас только после окончания второго раунда переговоров. Но даже завуалированные слова первой телеграммы давали нам достаточно ясную картину ситуации. У нас не было никаких иллюзий о неизбежном ходе войны, вопрос стоял не о чем другом, как о том непродолжительном времени, в течение которого мы проиграем войну. Вторая телеграмма подтвердила нашу уверенность, что мы не сможем продержаться даже до тех пор, пока к нам придет помощь из-за границы.

Первый раунд переговоров состоялся 8 марта в 19:00 в рабочем кабинете Молотова в Кремле. С русской стороны присутствовали: Молотов, Жданов (член Президиума Верховного Совета, руководитель ленинградской партийной организации) и комбриг Василевский.

Для нас было разочарованием отсутствие Сталина. Жданов не имел репутации друга Финляндии. В его высказываниях также сквозила антипатия к Финляндии. Состав делегации Советской России не предвещал нам ничего хорошего.

В начале заседания Молотов спросил, приняли ли мы условия, переданные нам через шведского посланника.

Рюти подтвердил, что они нам известны. Затем он зачитал подготовленное нами заявление, из которого стало ясно, что финское правительство рассматривает предложение Советского Союза как отправную точку для переговоров и в принципе принимает его. Мы искренне желаем мира, продолжил он, и хотим установить добрые отношения между нашими странами, в условиях и под эгидой которых могли бы успешно и постоянно развиваться товарооборот и иное экономическое сотрудничество.

Однако не можем не сказать, что с точки зрения этого начинания, которое мы считаем ценным для обеих сторон, сообщенные нам условия мира являются весьма суровыми. «История всегда отдавала величайшую дань уважения тем государственным деятелям, кто умел использовать свою власть и доминирующее положение дальновидно и умеренно, что помогало быстро залечивать раны и создавать, к счастью народов, стабильное положение, прочной основой которого является признаваемая всеми справедливость. Насильственный мир, напротив, нередко становится поводом для постоянной неуверенности, беспорядков и несчастий. Советскому Союзу ни при каких обстоятельствах не приходится опасаться нападения со стороны Финляндии. Но мы понимали, что Советский Союз, как великая держава, активно участвующая в мировой политике, в силу своего положения и интересов собственной безопасности, считал необходимым принимать во внимание и осуществлять некоторые военные цели. Мы, со своей стороны, также хорошо понимали и то, что, поскольку великий Советский Союз всегда был и будет соседом Финляндии, хорошие отношения между Финляндией и Советским Союзом, несомненно, должны быть нашей главной целью. По нашему разумению, интересам и пользе Советского Союза отвечает то, что у него здесь есть сосед, который может быть доволен своим существованием и находится с ним в политических и экономических отношениях.

«Но условия, предложенные Советским Союзом Финляндии, – продолжил Рюти, – представляются нам излишне жесткими, способными оставить в сердце народа Финляндии глубокую рану, а также в максимальной степени негативно повлиять на экономику Финляндии. Мы не могли понять, что все они столь необходимы для удовлетворения военных потребностей Советского Союза».

По этой причине мы надеялись, что Советский Союз благосклонно и беспристрастно примет во внимание те аспекты, которые мы намерены изложить. Надо попробовать в атмосфере доброй воли и согласия найти такое решение, которое в достаточной степени удовлетворит военные потребности Советского Союза, но вместе с тем будет способствовать достижению результата, удовлетворительного с точки зрения жизненно важных интересов народа Финляндии и финляндского государства, а также заложит предпосылки для установления постоянных хороших отношений между Финляндией и Советским Союзом, не оставляя в душе нашего народа излишнего чувства глубокой горечи.

На эти, по моему мнению, вполне разумные и правильные слова и мысли Молотов ответил так, что в ответе не ощущалось понимания позиции другой стороны. В его защиту могу сказать, что, по свидетельствам истории, именно так практически всегда думала и поступала после войны всякая великая держава-победитель.

Молотов объяснил, что в Советском Союзе никто не хотел войны. Прошлой осенью он неделями вел переговоры с финнами. Он надеялся, что Финляндия поймет важность условий русских, необходимых для обороны Советского Союза и Ленинграда.

«Прошлой осенью мы были терпеливы с вами, пытаясь прийти к соглашению. Но из переговоров ничего не вышло. Это было знаком враждебности Финляндии по отношению к Советскому Союзу, и враждебность была большей, чем мы могли подумать». Финляндия начала военные приготовления, собираясь по совместной договоренности предоставить свою территорию для агрессии против Советского Союза. Сейчас вопрос безопасности Ленинграда приобрел еще большее значение. На Карельском перешейке уже недостаточно прежних договоренностей, стоит вопрос о безопасности Мурманской железной дороги и самого Мурманска. Советский Союз требует, чтобы Финляндия приняла его условия полностью, иначе война продолжится: «Наше доверие было обмануто». Финляндия пожелала отдать свою территорию другим странам под плацдарм для агрессии. Она также принимала участие в планах захвата Ленинграда. Экономические вопросы можно было бы обсудить отдельно. Затем Молотов перечислил требования Советского Союза: 1) полуостров Ханко и гавань Лаппохья[49] и прибрежные острова; 2) вся территория к югу от линии, которая начинается между Виролахти и Паатио и в направлении Вайниккала – Нуйямаа-Энсо – Койтсанлахти – Уукунниеми – Вяртсиля – Корписелькя – Лахнаярви. Линия была практически прямой, без изгибов, напоминая в общих чертах границу Петра Великого; 3) ввиду близости Мурманской железной дороги – восточная часть Куусамо и к югу от Салла по линии: изгиб границы у реки Вирмайоки – озеро Йоукамоярви – западная оконечность озера Паанаярви – к северо-западу от Саллы и вплоть до государственной границы к юго-востоку от сопки Нуортунтури; 4) оба мыса полуострова Рыбачий. Остальная часть Петсамо[50] будет возвращена.

Молотов также выдвинул требование о праве на проход от границы России до Кемиярви, а также далее до Торнио и Швеции. Для этого мы должны были построить железную дорогу Салла – Кемиярви. Вместе с тем они ни словом не упоминали договор о взаимной помощи, от которого русские, следовательно, отказались. Молотов также заявил, что Советский Союз не желает вмешиваться во внутреннюю и внешнюю политику Финляндии.

Поскольку требования Советского Союза были неопределенными и в некоторых случаях выходили за рамки того, о чем мы были информированы ранее, возникла длительная дискуссия, которая порой принимала весьма резкие формы.

Мы решительно отвергли обвинения в якобы имевшейся в Финляндии враждебности по отношению к Советскому Союзу, а также в том, что Финляндия вместе с другими государствами планировала захват Ленинграда. Также мы отвергли утверждение, что иностранные державы способствовали развязыванию войны и влияли на нашу оборонную политику. Рюти подчеркнул, что все наши укрепления были построены за счет нашего собственного труда и ресурсов. Иностранная помощь ограничилась двумя шведскими усиленными добровольческими батальонами.

Исходя из того, что нам рассказывали о требованиях Советского Союза, и того, как мы их понимали, мы старались, чтобы уступаемая территория была как можно меньше.

Молотов: «Предложения я передал шведскому послу господину Ассарссону лично со словами: приблизительно по линии Петра Великого».

Я: «Граница, которую вы предлагаете, является искусственной и разделяет территории, которые экономически и культурно связаны друг с другом. Создание таких трудностей совершенно излишне. Выдвинутые требования также не являются необходимыми для обороны Советского Союза и Ленинграда. Почему мы просто не можем обсудить безопасность Ленинграда?»

Молотов: «Мы недооценили враждебность Финляндии. Стало ясно, что Финляндия оказалась более опасной в качестве инструмента других государств, чем мы ожидали. Война это доказала. Газета „The Times“ писала, что настал момент напасть на Советский Союз. Это было сказано с бесстыдной откровенностью. Вы являетесь орудием этой политики. В том же духе писала „Le Temps“»[51].

Рюти: «Возможно, английские и французские круги хотели использовать нас в своих целях. Мы не знаем, каковы эти цели, и они нас не интересуют. Мы просто хотим заниматься своими делами».

Молотов: «Осенью 1939 года вы не захотели с нами договориться. Это была не ваша собственная политика, а политика, на которую оказали влияние другие».

Жданов: «В финской прессе не появилось никаких протестов против статей в „The Times“ и „Le Temps“, где говорилось, что настало время напасть на Советский Союз. В финских военных кругах под влиянием финского правительства преобладали антисоветские настроения, и общее настроение в Финляндии было воинственным. Финляндия не проводила независимую политику, а придерживалась политики „The Times“ и „Le Temps“».

Рюти: «В настоящее время идет война между Англией, Францией и Германией. Возможно, существуют планы против Советского Союза, но мы не имеем к этому никакого отношения. Мы предложили переговоры для разрешения конфликта еще 1 декабря. Мы не хотим быть втянутыми в спор между великими державами».

Молотов: «Вы часто предлагали переговоры, но не было необходимости доводить дело до войны. У войны своя логика. Что касается вашей независимой политики, то она полностью совпадает с позицией „The Times“ и „Le Temps“. У нас есть соглашения со странами Прибалтики, но не с вами. Возможно, ваша политика независима. В любом случае она аналогична той, что публично рекомендуют „The Times“ и „Le Temps“».

Рюти: «Мы одни сражались с Россией. Если Англия и Франция пожелают, они, как вы говорите, вполне могут думать о том, что война будет расширяться, и Россия будет втянута в нее. Но это не наша ошибка. Мы все это время старались оставаться в стороне от войны».

Я: «Мы не несем ответственности за политику великих держав».

Жданов: «Я впервые слышу на официальном уровне, что Англия и Франция, если хотят расширения войны, могут использовать Финляндию в качестве опорного пункта для нападения на Советский Союз. Во время конфликта интерес Англии и Франции к этому вопросу постоянно возрастал. Некоторые газеты, вроде упомянутых „The Times“ и „Le Temps“, начали рассматривать Финляндию как своего возможного союзника в войне. Нет никаких доказательств, что Финляндия противодействовала бы военному вмешательству, нацеленному на Советский Союз. Финская печать ни разу, несмотря на многочисленные возможности, не выступила с разъяснениями, что она не хотела бы вмешиваться в агрессивные планы».

Рюти: «Предыдущее правительство Финляндии не хотело войны с Советским Союзом, но хотело достичь взаимопонимания с вами. Оно не верило, что вы начнете войну. Задачей нынешнего правительства было выяснить при посредничестве шведского правительства, готово ли советское правительство продолжать переговоры, и одновременно оно заявило, что у него имеются новые позитивные предложения. При посредничестве американского правительства также было предложено начать переговоры заново. Совсем недавно министр иностранных дел Таннер предложил провести новые переговоры в своем радиообращении в середине декабря. Мы желаем только мира. Пограничные укрепления возведены исключительно в целях обороны. Мы также будем воевать против любого другого государства, которое нападет на Финляндию, независимо от того, идет ли речь о Германии, Англии или Франции».

Я: «В ходе переговоров прошлой осенью мы много раз подчеркивали, что Финляндия, как и Швеция, сохраняет абсолютный нейтралитет в спорах с великими державами, и я добавил, что если какое-либо государство попробует через нашу территорию напасть на Советский Союз, мы будем сражаться и за вас. Мы хотим оставаться в стороне от конфликта между великими державами, работать и развивать нашу культуру».

Молотов: «Я не хочу возвращаться к прежним переговорам. Таннер отнесся к ним негативно. Если война началась, ее нелегко закончить, потому что у войны своя логика. Таннер позволил событиям перерасти в войну, а затем заговорил о новых предложениях. У нас не было изначально точных сведений о том, на что было готово согласиться правительство Финляндии. Наше поведение основывалось на опыте, полученном от вас. Ваша политика может быть самостоятельной, но она в точности соответствует той политике, которую поддерживают наиболее агрессивные круги Англии и Франции, как рекомендуют „The Times” и „Le Temps“. Я хочу получить четкий ответ: вы принимаете условия мира?»

Я: «Вы ошибаетесь, утверждая, что Таннер не хотел договора с вами. Надо учитывать, что у нас демократическая система, которая предполагает, что на обсуждение дел отводится достаточно времени. Каждый раз, когда прошлой осенью мы возвращались в Москву во время переговоров, мы привозили с собой новые предложения. Если бы мы могли приехать снова, то пошли бы на новые уступки».

Жданов: «Насколько мне удалось следить за финской прессой во время переговоров и во время военных действий, эта пресса опирается именно на те английские и французские круги и те заявления в английских и французских газетах, которые хотели не мирного решения, а продолжения войны».

Рюти: «После начала войны мы не могли сделать вам никаких предложений, поскольку вы не признавали финское правительство и не хотели иметь с ним ничего общего. И я хотел бы отметить, что пресса в нашей стране не контролируется и зарубежные страны ее не эксплуатируют. Мы хотим мира. Было бы глупостью и самоубийством желать войны против великой державы. Этот конфликт является результатом трагического недоразумения».

После того как обсуждение некоторое время продолжалось в том же духе, Молотов повторил: «Вы можете сейчас дать внятный ответ на наши требования?»

Рюти: «Мы могли бы дать ответ, если бы ваши требования были такими, как те, которые нам ранее сообщили, но сейчас подняты совершенно новые вопросы. Мы понимаем, что ваше предложение означает перенос границы вплоть до Сортавалы и передачу Карельского перешейка до самого Выборга. По Ханко мы можем дать ответ. Хотели бы доказать, что Выборг намного важнее для нас экономически, чем для вас стратегически».

Молотов утверждал, что он проинформировал госпожу Коллонтай и шведского посланника в Москве Ассарссона обо всех условиях и сказал: «Примерно по границе Петра Великого». Озеро Куолаярви не упоминалось, но это не было столь важно. Они готовы вернуть Петсамо, если получат Куолаярви.

Поговорив еще некоторое время, мы сообщили, что сможем дать ответ, когда познакомимся с условиями Советского Союза.

Встреча продолжалась более двух часов.

Как выяснилось, нас обвиняли, что мы в своей фанатичной ненависти планировали нападение на Советский Союз совместно с другими государствами, такими как Англия и Франция. Даже провал переговоров прошлой осенью приписывался влиянию этих иностранных держав. Финляндия якобы проводила не собственную политику, а политику Англии и Франции.

Когда мы услышали эти обвинения, то с удивлением спросили себя: действительно ли Молотов и Жданов верили в то, что говорят? Войну начали не мы, а Советский Союз. Это было установлено Лигой Наций. Но с точки зрения русских, война была также войной с Англией и Францией против Советской России, которую мы якобы преднамеренно спровоцировали осенью 1939 года под влиянием западных держав, чтобы эти державы могли напасть на Советскую Россию через Финляндию. С нашей точки зрения, это было фантастическое и абсурдное подозрение. Дальнейшее обсуждение, однако, только ухудшило бы наше положение. На последнем заседании Молотов, отвечая на заявление Рюти, смягчил обвинения, признав, что Финляндия, возможно, не заключила агрессивный договор с западными великими державами, но политика финского правительства шла точно в том же направлении, что и западных держав. Он не выразился яснее. В конце концов не Финляндия напала на Советский Союз, а Советский Союз напал на нас. Тогда о планах нападения Англии и Франции на Советскую Россию мы знали так же мало, как и позже.

Расплывчатые заявления Молотова, по-видимому, были всего лишь обычным предлогом, который ищут крупные державы. Советский Союз выиграл войну и хотел воспользоваться плодами своей победы. Однако великие державы нуждаются в каком-то оправдании своих насильственных действий.

Когда я впоследствии вновь об этом задумался, то решил, что, возможно, тут также нашло отражение глубоко укоренившееся недоверие Кремля к так называемым буржуазным западным державам – старая вера в то, что эти державы постоянно ждут возможности уничтожить коммунистическую Советскую Россию. Хотя смутные намеки в западных газетах могли дать для этого некоторый повод, нападение пришлось бы осуществить через Скандинавию и Финляндию, а Германия, против которой оно фактически планировалось, не осталась бы в стороне. В обстоятельствах того времени нецелесообразность, если не сказать невозможность, такого предприятия, по размышлении, была совершенно очевидной.

В первый день переговоров мы получили из Хельсинки телеграмму, в которой говорилось, что западные державы согласились на то, чтобы подписать договор о взаимной помощи не позднее 12 марта. В то же время сообщалось, что послу США Штейнгардту было поручено передать Молотову, что Советский Союз произведет хорошее впечатление, если проявит щедрость по отношению к Финляндии. В телеграмме также говорилось, что американская общественность все чаще критикует продолжение пароходного сообщения с Советским Союзом. В то время Соединенные Штаты вели переговоры с Советским Союзом о расширении торговых отношений, и финский вопрос мог повлиять на их ход. Поэтому США снова поддержали нас по дипломатическим каналам. Но поскольку за этим не стояло реальной угрозы применения силы, в Кремле это, как, впрочем, и раньше, не произвело особого эффекта.

Следующий день, 9 марта, мы провели в Москве в тревоге и напряженной работе. То же самое относилось и к правительству в Хельсинки. Тем временем западные державы выступили с более четкими и обязывающими предложениями о помощи. Они обещали 57 тысяч человек, из которых 15 тысяч могли прибыть в течение трех недель, а остальные – в зависимости от пропускной способности железных дорог. При необходимости число может быть увеличено. Если просьба о помощи не поступит немедленно, а будет заключен невыгодный мир с коварным врагом, союзники не гарантируют, что по окончании войны Финляндия сможет вернуть уступленные России территории.

В Хельсинки предполагалось немедленно направить западным державам запрос о помощи в надежде, что в этом случае Советский Союз смягчит свои требования. Однако были большие сомнения относительно этой двойной игры, поскольку она, скорее всего, привела бы к срыву переговоров и неизбежной последующей интервенции. «Время уходит, – говорилось в телеграмме, – попытайтесь как можно скорее прояснить направление развития событий». Мы ответили в тот же день, что постараемся как можно скорее добиться полной ясности относительно того, на что согласится советское правительство. «Если условия будут неудовлетворительны, а военный и гражданский фронты выдержат длительную войну, мы можем прервать переговоры и перейти к другой линии. Штейнгардт рекомендует заключить мир», – телеграфировали мы в Хельсинки.

Мы провели целый день, изучая советские условия и готовя письменный ответ, обдумывая, в каких пунктах мы могли бы надеяться на смягчение и, прежде всего, чем они отличались от условий, представленных нам ранее.

Вторая встреча делегаций состоялась 10 марта в 14:00 в Кремле.

Вначале Рюти представил подготовленный нами меморандум, который я зачитал на русском языке. В нем говорилось, что финское правительство считает возможным принять в качестве исходного пункта и в принципе предложения советского правительства, сделанные 23 февраля. Рассмотрев карту, представленную нам на предыдущем заседании, и основываясь на требованиях, высказанных Советским Союзом устно, мы заявили следующее:

1. В предложениях, сделанных нам 23 февраля, говорится об «аренде Ханко». Поскольку границы и размеры уступаемой территории Ханко были точно определены еще осенью 1939 года, финское правительство предположило, что речь идет об аренде данной территории, тем более что никаких указаний на иное дано не было. Но сейчас территория, в отношении которой высказано требование, увеличилась в размерах по сравнению с той, о которой шла речь. Кроме того, к ней отнесены и прилежащие к полуострову Ханко важные острова. Поэтому мы констатировали, что делегация Советского Союза пошла дальше того, на обсуждение чего правительство Финляндии имело полномочия. Только вчера мы узнали от шведского посла, что Молотов сообщил ему, что требование относительно Ханко распространяется также на близлежащие острова. Правительство Финляндии не знало об этом требовании и поэтому не имело возможности прокомментировать этот вопрос.

2. В требованиях, ранее представленных финскому правительству, упоминалось, что Финляндия должна будет уступить Карельский перешеек с городом Выборгом и северный берег Ладожского озера с городом Сортавалой, причем имелась в виду граница Петра Великого. Поскольку Карельский перешеек с Выборгом является точно определенным географическим понятием и северный берег Ладожского озера с городом Сортавалой также представляет собой точно определенную территорию, за исключением ее северной границы, которая еще не определена, мы не могли прийти к иному решению, как к тому, что указание на линию Петра Великого означало северную границу этой территории. Насколько нам известно, ранее не было сделано никаких намеков на уступку Выборгского залива. Поэтому мы вынуждены констатировать, что требования Советского Союза в этом отношении выходили гораздо дальше того предложения, которое было представлено финскому правительству в качестве отправной точки для переговоров и которое было в принципе принято правительством. О требовании относительно Выборгского залива мы узнали только вчера от посла Швеции.

3. В предложениях, которые Советский Союз сделал финскому правительству, прямо говорилось, что Советский Союз выведет свои войска со всех других завоеванных им территорий. Однако теперь советская делегация требует уступки большой территории муниципалитетов Куолаярви и Куусамо, а также всей финской части полуострова Рыбачий. Советский Союз и в этом случае значительно расширил свои требования.

Рюти повторил, что мы хотим мира и не хотим ввязываться в войну в Европе и именно по этой причине стремимся положить конец войне между Финляндией и Советским Союзом. Поэтому готовы хоть сегодня подписать мирный договор на основе переданных нам условий. Мы готовы передать полуостров Ханко в тех размерах, как того требовал Советский Союз на переговорах осенью 1939 года. Мы также были бы готовы уступить перешеек с городом Выборгом. Однако сам город Выборг не имел военного значения для Советского Союза. Но для Финляндии он имеет неизмеримую историческую, культурную и экономическую ценность. Недалеко от Выборга в Финский залив впадает Сайменский канал. Поэтому мы просим исключить Выборг из подлежащей передаче территории. Что касается границы на северной стороне Ладожского озера, то мы предложили, чтобы в некоторых местах она проходила иначе, чем на предоставленной нам карте.

Поэтому мы готовы принять все требования. Мы проинформировали наше правительство о новых требованиях, но пока не получили ответа.

Молотов заявил, что содержание нашего меморандума не соответствует действительности. В отношении Ханко Советский Союз больше не признавал предложения осени 1939 года. Сейчас требования возросли. И министру Ассарссону, и госпоже Коллонтай сообщено, что на текущих мирных переговорах больше не признаются условия 1939 года. Он также отклонил второй пункт нашего меморандума. Граница Петра Великого распространяется на все протяжение новой границы, а не только на ее восточную часть.

По третьему пункту Молотов отметил, что для защиты Мурманской области необходимо отодвинуть границу до Куолаярви. Если мы не примем предложения Советского Союза, переговоры не могут быть продолжены. Предложения должны быть приняты безоговорочно. Советский Союз не боится, даже если Финляндия будет вовлечена в мировую войну. Любой намек на это лишь подкрепит заявления русской стороны.

Молотов также сослался на договор с народным правительством Финляндии. Если переговоры затянутся на несколько дней, вопрос придется рассмотреть с другой точки зрения. Молотов также говорил о транзитном движении до Кемиярви и оттуда до Торнио, а также о железной дороге от советской границы до Кемиярви, которую должна будет построить Финляндия. Советский Союз, если необходимо, поможет нам построить железную дорогу, чтобы она была завершена вовремя. Он добавил, что у Советского Союза нет политических требований, а его единственный интерес заключается в защите Ленинграда и Мурманской железной дороги. Советский Союз не собирался выплачивать Финляндии, равно как и частным лицам, никакой компенсации за что бы то ни было из того, что обсуждалось осенью 1939 года. Финское государство должно урегулировать этот вопрос с финским народом, поскольку, сказал Молотов, сейчас действовали законы войны.

Я: «Петр Великий в 1721 году при заключении Ништадтского мира выплатил Швеции большую компенсацию».

Молотов (шутя): «Напишите Петру Великому. Если он прикажет, мы выплатим компенсацию».

В ходе беседы Молотов неоднократно повторял, что переговоры будут прерваны, если мы не примем его условий. После двух часов переговоров мы пообещали дать окончательный ответ, как только получим новости от нашего правительства.

После встречи мы получили телеграмму из Хельсинки, в которой, помимо сообщения об обещании помощи со стороны западных держав и вышеупомянутого заявления Ставки о положении на фронтах, сообщалось, что правительство рассмотрело условия Советского Союза, а также приводились те же самые аргументы, которые мы представили на переговорах. В телеграмме говорилось: «Поскольку продолжать войну даже при обещанной помощи трудно, а связь плохая, мы уполномочиваем вас действовать под свою ответственность, если вы едины во мнении. Прекращение огня должно быть достигнуто немедленно». К этому было дополнение: «Нашу телеграмму следует понимать так, что вы также уполномочены принять новые условия, если изменений не удастся достигнуть». В то же время нам сообщили, что Англия не возражает, если мы придем к соглашению с Россией. Если соглашения не удастся достигнуть, просьбу на получение помощи необходимо подать не позднее 12 марта. В случае поступления такой просьбы Англия готова направить помощь, но прибытие войск помощи будет зависеть от позиции Норвегии и Швеции. Если эти страны выступят против или окажут пассивное сопротивление, помощь может не состояться. Однако Англия готова оказать на Швецию и Норвегию всевозможное давление.

Хотя мы были свободны в принятии решения по своему усмотрению, но ввиду важности вопроса предпочли определенное решение правительства. Поэтому мы составили телеграмму, в которой описали ход встречи следующим образом: «Если, по мнению правительства, необходимо прийти к миру и прекращению боевых действий быстро, то единственный выход – принять предъявленные нам требования. Мы не считаем, что можем добиться больше нескольких незначительных изменений. Мы ожидаем немедленного ответа, поскольку нам кажется удобнее отложить встречу на завтра, а не на послезавтра». На это мы получили ответ: «Сложившаяся ситуация вынуждает правительство принять требования. Предварительное условие: перемирие при сохранении статус-кво, чтобы у нас было время для эвакуации районов».

Нам, находившимся в Москве, было ясно, что заключение мира является безусловной необходимостью. Судя по вчерашней телеграмме, у нас были на это полномочия правительства. После второго заседания мы обсуждали, имеет ли смысл запросить у правительства конкретную информацию, заключать ли мир на условиях русских. Наша телеграмма обсуждалась правительством на заседании 11 марта в 8 часов утра.

Прочитав позже протокол этого заседания, я убедился, что мы поступили правильно. Меня удивило, что еще тогда, когда был получен рапорт о положении на фронтах, не оставлявший никакого места для благих пожеланий, как и информация о недостаточности и неэффективности помощи западных держав, со стороны президента и некоторых членов правительства возникали сомнения, стоит ли заключать мир на тяжелых условиях. Хотя я никогда не уклонялся от ответственности, в данном случае для общего дела было бы лучше, если бы правительство ответственность за решение разделило с народом. Члены правительства Ниукканен и Ханнула по-прежнему были против, хотя у них, как и раньше, не было никаких других аргументов, кроме «лучше сражаться, чем идти на условия русских».

Третья встреча состоялась 11 марта в 18:00. Время до нее мы использовали для подробных обсуждений между собой.

Рюти объявил, что мы принимаем предложение Советского Союза по полуострову Ханко с условием, что будет подписан договор об аренде и аренда будет соответствовать приемлемым ценам, а также что условия аренды будут соответствующими.

Молотов заявил, что Советский Союз готов арендовать Ханко на 30 лет, и добавил, что после того, как 23 февраля советское правительство получило первые известия о готовности финского правительства вести переговоры, и госпожа Коллонтай, и шведский посланник были проинформированы, что требование распространялось на весь полуостров Ханко и близлежащие острова. «Как вы можете говорить, что не знали о требовании, касающемся Ханко? В этом отношении не может быть никакой двусмысленности», – заявил Молотов.

Рюти: «Нас информировали только об „уступке, касающейся Ханко“, вследствие чего мы предположили, что речь идет о предложении советского правительства по Ханко, озвученном на переговорах прошлой осенью. Здесь произошло недоразумение».

«Что касается границы по Петру Великому, – продолжил Рюти, – то мы готовы принять предложения Советского Союза в целом. Мы надеемся, что граница, проведенная с учетом военных соображений, не будет такой, которая причинит нам ненужные экономические неудобства, разделяя территории, органически связанные друг с другом. Поэтому мы хотели бы предложить некоторые изменения. Мы постарались учесть военные аспекты Советского Союза. Вы, со своей стороны, должны принять во внимание экономические обстоятельства, которые важны для нас, чтобы мы не подвергались большим трудностям, чем это абсолютно необходимо».

Рюти показал на карте, как мы видим границу в районе Энсо, заметив, что предложенная Советским Союзом граница разделит эту промышленную зону таким образом, что, например, места, где проживают работники завода, окажутся на территории Советского Союза. Коммуна Яаски с ее промышленными предприятиями и плотной жилой застройкой также окажутся на советской территории. То же самое касается сырьевых районов, важных для промышленности долины реки Вуокса.

«Эти районы стратегически ничтожны и находятся вдалеке от железной дороги Выборг – Элисенваара. Для нас же эти районы с экономической точки зрения очень важны. Надеемся, Советский Союз может отказаться от этих требований».

Молотов: «Мы не хотим ни увеличивать, ни уменьшать наши требования. Мы не можем проводить границу ближе к железной дороге».

Жданов: «Абсолютно невозможно».

Рюти: «Разве мы не можем изменить границу в этом месте? Граница Петра Великого также не была прямой линией».

Молотов: «Граница Петра Великого отклонялась то в ту, то в другую сторону. Мы попытались в общих чертах следовать ей, насколько это было возможно».

Рюти: «Если мы согласимся в каких-то местах дать вам больше, чем предполагается изначально, вы тогда могли бы отказаться от каких-то важных для нас территорий?»

Молотов: «Что вы хотите обменять?»

Рюти показал на карте районы Энсо и Яаски в пределах промышленной зоны Вяртсиля.

Молотов: «Боюсь, мы не можем с этим согласиться, но подумаем об этом. Почему эти области так важны для вас?»

Рюти: «Это важные промышленные районы. Яаски также является густонаселенным жилым центром, а его изолированность от промышленных зон может стать серьезным недостатком».

Вальден: «По вашему предложению граница разделит Сайменский канал на две части».

Молотов: «Этого изменить нельзя».

Вальден: «А Яаски? Может, вы боитесь, что мы построим там укрепления?»

Молотов: «Вы можете построить столько укреплений, сколько захотите. В этом отношении мы ничего не просим. Но 10–12 километров от железнодорожной линии – слишком малое расстояние. Чего еще вы хотите?»

Рюти: «Мы хотели бы иметь Сайменский канал в виде коридора, а также место разгрузки и погрузки в Уурасе».

Молотов: «Чтобы получить повод для спора? У вас же есть порт Котка».

Рюти: «Транспортировка древесины и других товаров из Восточной Финляндии в основном осуществляется по воде, и Сайменский канал является органической частью этой транспортной системы как последнее звено».

Молотов: «Если бы не было войны, у нас не было бы таких неприятных проблем. Опыт коридоров достаточно плох. Коридоры становятся вечным яблоком раздора».

Рюти: «Помимо канала, мы также хотим узкую полосу берега по обеим сторонам канала для охраны. Мы также будем готовы построить необходимые мосты через канал».

Молотов: «Сегодня мелкие экономические вопросы второстепенны по сравнению с вопросами безопасности».

Рюти: «Для нас эти вопросы не мелкие».

Молотов: «Относительно мелкие. Если захотите, вы найдете новые пути. Транспорт может идти через Котку».

Я: «Как это должно работать на практике?»

Молотов: «Я не знаю этого вопроса подробно, но убежден, что вы сами найдете решение этого вопроса».

Рюти: «А разве мы не можем арендовать погрузочно-разгрузочную площадку и склад в Уурасе?»

Молотов: «Невозможно. Это лишь породит новые споры. Мы рассмотрим и другие ваши предложения. Однако провести границу между Энсо и Яаски так, как вы предлагаете, не представляется возможным. Если бы мы приняли ваше предложение, это означало бы, что граница проходила бы в 8 километрах от железнодорожной линии, что слишком мало. Компетентные военные власти считают, что с точки зрения безопасности минимальным расстоянием является 25 километров, но мы согласны на границу всего в 16 километрах от железнодорожной линии. Предложение о Вяртсиля мы рассмотрим. У вас есть еще вопросы?»

Рюти показал на карте, как пройдет граница в районе Саллы по новому предложению. «По нашему предложению, расстояние от границы до Мурманской железной дороги составит ПО километров. Демаркация границы по Вашему предложению на данный момент является для нас совершенно новой, она не была нам сообщена заранее. Вы даже не оккупировали эту территорию во время войны».

Молотов: «Часть ее была оккупирована вплоть до озера Мяркяярви. Мы также выводим наши войска из Петсамо. Граница Петра Великого фактически проходила так, – он показал на карте северную границу Финляндии, подтвержденную Столбовским миром, – и тогда финская территория на севере была меньше».

Войонмаа: «Это не граница Петра Великого. Указанная вами линия границы была установлена в Столбовском договоре».

Молотов: «Сейчас речь идет только о безопасности Мурманской железной дороги. Мы видели, как ваши войска пытались помешать движению на этом участке дороги. Ни одна великая держава на нашем месте не выдвинула бы столь умеренных требований, как мы. Ни Англия, ни Франция, ни Германия, ни США не вступили бы в переговоры со страной размером с Финляндию. Мы заинтересованы в безопасности железнодорожной линии. У нас только один незамерзающий порт – Мурманск, а у вас другой – Петсамо. Мы должны обеспечить защиту доступа к океану. Ни одна другая крупная держава не была бы готова вывести свои войска из завоеванного незамерзающего порта. Ваше предложение принять невозможно».

Рюти: «Мы ценим вашу готовность вывести свои войска из Петсамо. Наша территория там и так мала. Если вам так нужна эта территория, то не могли бы вы компенсировать ее в другом месте?»

Молотов: «До войны компромисс был бы возможен, но не сейчас».

Рюти: «Эти требования не являются частью ваших первоначальных предложений».

Молотов: «23 февраля мы не выдвигали этого требования прямо, но заявили, что вернем Финляндии часть захваченных нашими войсками территорий. Мы не уточнили, какие именно. Мы не говорили: все оккупированные территории».

Рюти: «Я понимаю, но эти районы в наших руках».

Молотов: «Вы хотите, чтобы мы сначала их взяли, а потом вели с вами переговоры?»

Я: «Вы также требуете другие территории, которые не завоевали, например Сортавалу. Требуемые вами территории ничего не значат для вас, но для нас они важны. Ваше согласие на наше встречное предложение произвело бы в Финляндии хорошее впечатление. Мы понимаем важность безопасности Мурманской железной дороги и интересы великой державы, но вам тоже надо понять, что и малые народы имеют право на существование. Мы хотим только жить в мире и заниматься своими делами».

Молотов: «Вчера вы сказали, что можете присоединиться к войне великих держав».

Я: «В случае войны каждый ищет помощь там, где может ее найти».

Молотов: «Безопасность Мурманской железной дороги делает для нас невозможным уменьшение наших требований».

Рюти: «Мы понимаем ваши опасения по поводу безопасности, но расстояние в ПО километров от железнодорожной линии, что соответствовало бы нашему предложению, было бы вполне достаточным. Нам будет трудно вернуться домой, если вы не уступите ни в одном пункте».

Молотов: «Любая другая великая держава на нашем месте потребовала бы военных репараций или всей Финляндии. Если мы продолжим войну, нет сомнения, что мы победим».

Рюти: «Мы понимаем, что должны быть учтены потребности Советского Союза, но можно их удовлетворить, не причиняя ущерба Финляндии, и можно также ожидать определенных уступок со стороны Советского Союза. Ведь Советский Союз всегда провозглашал, что считает право наций на самоопределение своим главным принципом».

Молотов: «Мы изложили наши минимальные условия. Более мелкие вопросы будем рассматривать в свете больших вопросов безопасности».

Рюти: «Мы хотели как можно быстрее внести в этот вопрос ясность. Теперь, когда мы достигли соглашения по важнейшим вопросам, больше нет причин продолжать войну».

Молотов: «Сначала должен быть готов договор. Только после этого могут прекратиться военные действия. В противном случае переговоры могут легко зайти в тупик. Сначала лучше договориться, а затем прекратить военные действия».

Затем были обсуждены технические детали, связанные с составлением договора. Наконец Молотов сказал: «Поскольку мы сейчас пришли к взаимопониманию, хочу выразить благодарность советского правительства правительству Швеции за его содействие восстановлению мира между двумя странами. Советское правительство высоко оценивает действия министра иностранных дел Гюнтера, министра Ассарссона и госпожи Коллонтай в этом деле. По мнению советского правительства, мир можно скоро восстановить».

Рюти: «Хотя в связи с посреднической деятельностью Швеции возникли некоторые прискорбные недоразумения, мы не хотим придавать им слишком большого значения. Теперь, когда договор почти готов, мы также хотели бы выразить благодарность и признательность шведскому правительству за посредничество».

После встречи мы отправили правительству телеграмму: «Они не пошли ни на какие уступки, условия пришлось принять. Однако они пообещали рассмотреть три более мелкие уступки к завтрашнему дню. Завтра мы получим окончательное предложение по договору. Они не согласны на прекращение огня, но военные действия завершатся с подписанием договора, что мы стараемся всячески ускорить».

Итак, вопрос был решен. На следующий день, 12 марта, мы получили телеграфное сообщение, с информацией о заявлении, сделанном премьер-министром Чемберленом в парламенте накануне. В нем говорилось: «Палата общин знает, что правительства Франции и Великобритании постоянно направляли и направляют Финляндии материальную помощь. Она имеет огромное значение для Вооруженных сил Финляндии. Как уже сообщали финскому правительству правительство его величества и правительство Франции, они готовы по просьбе правительства Финляндии совместно и безотлагательно оказать помощь Финляндии всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Такое заявление в пользу Финляндии, сделанное в палате общин премьер-министром Великобритании от имени двух великих держав, имело для нас моральное и идеологическое значение, какие бы иные намерения ни преследовали при этом западные великие державы. Это показало, что Финляндия поднялась из безвестности, которая является участью малых государств. К сожалению, реальность такова, что Англия и Франция, как и США, не имели возможности фактически и успешно реализовать свое намерение помочь Финляндии. Нам пришлось взглянуть фактам в лицо. Ход событий изменить было невозможно.

Четвертая встреча состоялась 12 марта в 17:00 в Кремле. Проект мирного договора и прилагаемый к нему протокол от советской делегации мы получили всего примерно за час до встречи и рассмотрели лишь самые важные пункты. Поэтому обсуждение на этой сессии было ограничено общими вопросами, а окончательное обсуждение перенесено на второе заседание в тот же день.

Русский проект в целом соответствовал окончательному мирному договору, за исключением третьей статьи, которая содержала лишь запрет на создание союзов и участие в коалициях, направленных против стороны по договору, но в нем не упоминалось требование воздерживаться от нападения. Арендная плата за Ханко устанавливалась в 5 миллионов марок. Кроме того, финские войска должны были быть выведены из Ханко в течение трех дней, а железная дорога Салла – Кемиярви построена в течение 1940 года. Обмен ратификационными грамотами должен был состояться через три дня после подписания договора. В проекте указывались слишком короткие сроки эвакуации войск.

В начале встречи Рюти вновь предложил внести в проект изменения, которые мы предлагали ранее. Мы считали, что в некоторых местах линию границы можно изменить, что позволило бы избежать невыгодных условий для Финляндии, но никоим образом не ухудшило бы обороноспособность Ленинграда.

Молотов: «Правительство Советского Союза не приняло ваших предложений. Поэтому мы не можем вносить никаких изменений, которые повлекли бы за собой уступки Финляндии. Напротив, я вынужден заметить, что в нашем государстве в широких, особенно очень широких военных кругах господствует точка зрения, что Петсамо не следует возвращать Финляндии. Хотя мы никогда не делаем ничего, что противоречило бы мнению народа, советское правительство тем не менее готово оставить Финляндии район Петсамо. Более того, 23 февраля мы передали наши минимальные требования и сейчас не можем от них отступать. Переговоры длятся долго. Нехорошо поднимать новые вопросы или выдвигать новые предложения».

Рюти: «Я предлагаю, чтобы при определении границы не нарушались, насколько это возможно, интересы муниципалитетов. Например, в Энсо предлагаемая линия границы пройдет через территорию больницы и завода».

Молотов: «Разумеется, границу нельзя проводить бессмысленно. Комиссия по демаркации границы может решить такие вопросы позднее».

Рюти: «Обмен ратификационными грамотами в течение трех дней технически невозможен. В Финляндии это невозможно за столь короткое время ни при каких обстоятельствах».

Молотов: «Пожалуйста, предложите новую дату».

Я: «В Финляндии для ратификации требуется участие парламента. После рассмотрения вопроса в парламенте соглашение ратифицирует президент Республики».

Рюти: «Я предлагаю, чтобы во избежание ненужного кровопролития соглашение о прекращении огня было заключено немедленно до ратификации мирного договора. Я считаю, что, как только начались мирные переговоры, больше нет никаких причин продолжать военные действия и кровопролитие».

Молотов: «Мирный договор и перемирие вступят в силу одновременно. До заключения мирного договора мы огонь не прекратим».

Мы также поинтересовались положением гражданских властей в районе Ханко, после чего Молотов заявил, что Советский Союз также готов купить Ханко, если финское правительство на это согласится. Территория размером с Аляску уже продавалась другой державе. Как только Ханко будет передан в аренду Советскому Союзу, управление перейдет к русским военным властям.

Рюти ответил, что ситуация с Аляской совершенно иная, поскольку эта территория находится далеко от Центральной России. В Финляндии до обретения независимости, например в Выборге, наряду с финскими военными находились и русские военные, однако это обстоятельство не влияло на деятельность гражданских властей и местного самоуправления.

Молотов сказал, что тогда все было совсем иначе, поскольку Финляндия была Великим княжеством в составе России.

Я спросил, что люди думают о положении гражданского населения Ханко и как следует регулировать отношения собственности.

Молотов: «На территории Ханко власть будет принадлежать военно-морским силам Советского Союза. Если возникнет ущерб гражданам Финляндии, то правительство Финляндии может позаботиться о компенсации».

Рюти: «Предложенная сумма в 5 миллионов марок совершенно недостаточна».

Молотов: «Война создала нынешнюю ситуацию, и наши требования соответствующие. Я предлагаю ежегодно выплачивать 6 миллионов марок».

Рюти: «Аренда должна соответствовать нормальным ценам».

Молотов: «Положение было совершенно иным до войны. У войны свои законы. Сейчас я предлагаю 6 миллионов. Хочу лишь заметить в этой связи, что любая другая великая держава потребовала бы еще и контрибуцию. Как я сказал, мы готовы купить территорию».

Я: «Каково взаимоотношение заключаемого сейчас мирного договора и Тартуского мирного договора? Останутся ли положения этого договора в силе, если они не будут сейчас изменены или отменены?»

Молотов: «Нет, не останутся, так как новый договор заменяет собой Тартуский мирный договор, который вследствие войны прекратил свое существование. Если будут другие вопросы, то мы можем договориться о них позже».

Мы также заметили, что в связи с договором надо решить ряд гражданских вопросов, но Молотов ответил, что по этим вопросам можно поговорить позже.

Рюти: «Какова будет численность гарнизона, размещение которого предполагается в Ханко?»

Молотов: «Да там много и не поместится».

Рюти: «Можно ли предположить, что там, возможно, будут дислоцированы силы, которые предполагается применять против Финляндии?»

Молотов: «Об этом не может идти и речи».

Я спросил, как предполагается решать вопросы, вытекающие из права оптации, то есть выбора гражданства населения, на что Молотов ответил, что они будут согласовываться отдельно.

Потом говорили об упомянутых в проекте протокола сроках, в течение которых должны быть отведены войска. Вальден предложил их продление.

Более подробное обсуждение этого вопроса перенесли на новое заседание, которое должно было состояться в тот же вечер в 22:00. После чего мы направили в Хельсинки следующую телеграмму: «В 5 часов пополудни новое заседание. Никаких уступок. Вечером подпишем договор. Договор вступит в силу, и военные действия прекратятся 13.03.1940 в 12:00, хотя сама ратификация состоится позже».

После того как в оставшийся промежуток времени мы рассмотрели проект договора, в тот же вечер 12 марта в 22:00 началась пятая и последняя встреча.

Вальден сделал повторное предложение относительно продления сроков отвода войск, с которым Молотов согласился.

Вальден также предложил урегулировать обмен военнопленными. В этом контексте Молотов заявил, что среди них есть и неграждане Финляндии и что следует также обсудить вопрос о помиловании некоторых арестованных в Финляндии лиц и их возвращении в Советский Союз, например Антикайнена.

Рюти: «В Финляндии помилование осуществляется в установленном законом порядке и не связано с обменом пленными. Посмотрим, что можно сделать».

Затем мирный договор стали рассматривать по пунктам. Мы предложили дополнить вторую статью словами, что лица, проживающие на территориях, переходящих Советскому Союзу, должны иметь право в течение года выбрать финское гражданство и переехать вместе со своим движимым имуществом на территорию Финляндии, а также сохранить свои права на недвижимое имущество, которое они оставят на передаваемых территориях.

Молотов считал, что такие детали следует рассматривать в принципе и решать так же, как это было недавно между Советским Союзом и Германией. Однако добавил, что земля в Советском Союзе не может принадлежать частным лицам или компаниям.

Мы также предложили включить в мирный договор положения о возвращении архивов, обнаруженных на уступаемых территориях, о свободе вероисповедания и языковых правах любого оставшегося там населения. Молотов ответил, что эти люди могут подчиняться только положениям советского закона.

Мы предложили внести дополнение в третью статью мирного договора о том, что договаривающиеся стороны обязуются не нападать друг на друга, на что Молотов согласился.

Что касается четвертой статьи, об аренде Ханко, мы утверждали, что арендная плата в 5 миллионов финских марок слишком мала, и предложили 250 тысяч золотых долларов.

Молотов: «Мы можем увеличить сумму до 6 миллионов».

Я указал, что Финляндии придется создать новый зимний порт вместо Ханко и что это будет очень дорогостоящим мероприятием.

Молотов увеличил арендную плату до 8 миллионов финских марок.

Я: «А разве мы не можем договориться о 200 тысячах долларов золотом?»

Молотов: «Мы не можем платить больше 8 миллионов финских марок в год».

Последовала оживленная дискуссия. Рюти вернулся к тому факту, что в ходе переговоров русская сторона утверждала, что Финляндия находится под влиянием других великих держав, которые хотели использовать ее только для нападения на Советский Союз. «В связи с этим, – сказал Рюти, – я должен заявить, что эти утверждения не соответствуют действительности. Как известно, у Финляндии была возможность получить военную помощь от некоторых крупных держав, но мы не захотели ею воспользоваться. В Финляндии невозможно во всех подробностях проследить политику великих держав, но очевидно, что Финляндия не хотела играть в игру великих держав и не пыталась вмешиваться в войну великих держав».

Молотов: «Возможно, в Финляндии не планировали и не заключали прямое соглашение с великими державами, но политика финского правительства аналогична политике некоторых великих держав и велась в том же русле. Нам самим от Финляндии ничего не нужно: ни лесов, ни земли, ни людей, но мы должны защитить Ленинград и Мурманскую железную дорогу, а также наш единственный арктический порт – Мурманск».

«Заключаемый ныне мирный договор не плох, – продолжал Молотов, – напротив, он соответствует интересам обеих договаривающихся сторон при условии, что Финляндия не будет цепляться за союз великих держав. Советский Союз не боится Финляндии, но великие державы могут использовать Финляндию как плацдарм для нападения на нас. Я убежден, что договор учитывает интересы обеих стран, и полагаю, что на этой основе отношения между нашими странами в будущем будут дружественными. Это не фантастическая идея, а осуществимая мысль. Но поскольку в Европе сейчас бушует великая война, мы должны думать о безопасности Ленинграда и Мурманской железной дороги, а также города Мурманска. Это наша главная цель, но мы не хотим вмешиваться в большую войну или в дела других государств. Я считаю, что наше поведение наилучшим образом отвечает интересам наших соседей, как больших, так и малых, но особенно наших малых соседей».

Рюти: «Мы высоко оцениваем, что председатель, господин Молотов, сказал, как он видит будущее отношений между обеими странами. Утверждение, что финское правительство хочет присоединиться к войне великих держав, является заблуждением. Напротив, я сказал бы, что действия Финляндии были направлены на предотвращение эскалации войны, и считаю, что Финляндия оказала Советскому Союзу большую услугу, отказавшись от предложенной военной помощи.

Мы хорошо понимаем ваши взгляды на безопасность Ленинграда. Оборону этого города нельзя доверить войскам, размещенным в пригородах. Но сейчас к нам относятся столь холодно, что от нас под предлогом защиты Ленинграда требуют и то, что вовсе не является необходимым для этого, но приносит нам безграничный ущерб, особенно когда у нас отбирают на Карельском перешейке Выборг и Сортавалу, а также много других населенных пунктов, имеющих для нас первостепенное значение».

Молотов: «Если бы осенью Финляндия согласилась на наши предложения, то условия были бы весьма умеренными. Но война и пролитая кровь требуют большего. С этим ничего не поделаешь».

Затем обсуждение проекта договора продолжилось. Срок передачи Ханко, составлявший в проекте соглашения 3 дня, был продлен до 10 дней.

В отношении статьи 7 Договора мы заявили, что железную дорогу от Саллы до Кемиярви не успеть построить к концу 1940 года. После продолжительной дискуссии договорились, что железная дорога будет построена «по возможности в течение 1940 года».

Далее мы предложили включить в договор пункт, в соответствии с которым торговым судам было бы предоставлено право свободной навигации в фарватерах Выборгского залива, а также в переходящей в распоряжение Советского Союза части Сайменского канала и что Финляндия могла бы арендовать в Уурасе и на прилегающих островах участки, которые до настоящего времени использовались для разгрузки и погрузки.

Однако Молотов не был готов к переговорам по этому вопросу.

Мы также предложили, чтобы финские граждане продолжали иметь право ловить рыбу в старых рыболовных угодьях в Финском заливе и чтобы оставались в силе права на рыболовство, изложенные в статье 6 Тартуского мирного договора, согласно которой финские и советские граждане имели право ловить рыбу в прибрежной зоне Северного Ледовитого океана. Молотов не смог рассмотреть подобные вопросы в данном контексте и сообщил нам, что их придется обсудить позже. Такого же мнения он придерживался и относительно наших предложений по урегулированию других экономических вопросов, по которым в Тартуском мирном договоре содержались специальные положения.

В ответ на наше предложение разрешить возможные пограничные конфликты Молотов в принципе согласился провести переговоры по этому вопросу позднее, но заявил, что это не может быть включено в мирный договор.

Наконец, мы предложили увеличить срок обмена ратификационными грамотами с трех до десяти дней, Молотов с этим согласился.

Переговоры закончились в 24 часа, и русскоязычный экземпляр договора, датированный 12 марта, поскольку встреча началась именно в этот день, был подписан в 2 часа ночи 13 марта.

После этого мы покинули Кремль. Мы с Войонмаа составили экземпляр договора на финском языке. Эта работа закончилась между 5 и 6 часами утра. После того как документ был просмотрен и отпечатан на машинке (в Министерстве иностранных дел имелись сотрудники, знавшие финский язык), в 12 часов дня этот экземпляр был подписан в Кремле.

Мы всячески пытались ускорить подготовку и подписание договора, чтобы положить конец безнадежной войне, которая в последние дни была особенно кровопролитной. Мы только что получили мандат на подписание, который правительство утвердило этим утром при двух голосах – Ниукканена и Ханнулы – против.

В тот же день в 14 часов мы вылетели в Стокгольм, откуда продолжили путь в Турку и дальше в Хельсинки.

Наши усилия в Москве оказались напрасны. Переговоры не имели особого успеха. Собственно, это не были настоящие переговоры, в ходе которых учитывались бы точки зрения и контраргументы обеих сторон и предпринимались бы попытки разрешить разногласия путем компромиссов и сохранить объективный взгляд на вещи. Советский Союз не отошел от своих требований. Подписанный мирный договор содержал в себе все, о чем Кремль говорил нам четыре недели назад. Мир, навязанный диктатом.

Лишь договор о взаимной помощи выпал из переговоров. Кремль отказался от него по собственной инициативе, и для нас это было важно. В этом не было никакой заслуги нашей делегации. Никаких изменений границ нам добиться не удалось. Положение о ненападении в статье 3 было единственным, добавленным по нашему предложению, но его значение едва ли было больше, чем более раннего пакта о ненападении, который не помешал Советскому Союзу напасть на нас.

В остальном наши успехи были незначительными: увеличение суммы аренды Ханко с 5 до 8 миллионов и продление практически невыполнимых сроков на несколько дней. Это было все. Результатом нашей поездки стало подписание продиктованного нам мирного договора. Это была трудная обязанность. Но окончание безнадежной и мужественной войны, прояснение неотвратимой ситуации и избежание дальнейших, еще более страшных несчастий все же дали нам чувство облегчения. «Начало всякой мудрости – взглянуть фактам в лицо».

То, что произошло в истории однажды, не так просто стереть. Ништадтский мир 1721 года и линия Петра Великого спустя два столетия отбросили свою тень на решение 1940 года. Московский мир стал новым фактом, который еще окажет свое воздействие на последующие события.

Министр иностранных дел Таннер был первым, кто довел мирный договор до сведения финского народа в своем радиообращении поздно вечером 13 марта. На следующий день правительство опубликовало заявление, а президент выступил с речью по радио. В тот же день главнокомандующий фельдмаршал Маннергейм отдал свой последний приказ.

Страшный удар и трагическая судьба, постигшая наш народ, придали этим сообщениям характер грусти и уныния. В них отмечались как суровый характер нашей борьбы, так и блестящий героизм армии. Превосходство было слишком велико. За исключением двух усиленных шведских батальонов, нам пришлось сражаться в одиночку. Наш народ слишком мал для такой борьбы. С благодарностью была отмечена материальная помощь, полученная от Швеции, а также западных держав.

Определенная горечь прозвучала в словах Таннера, когда он коснулся готовности наших соседей оказать военную помощь: «Мы неоднократно просили о помощи. Наши соседи, Скандинавские страны, которым в силу их географического положения было бы легко направить войска для нашей поддержки, не смогли этого сделать… Многочисленные просьбы и призывы остались безрезультатными. Отрицательный ответ был даже обнародован, что нанесло большой ущерб военному положению нашей страны». И добавил, что проход войск, обещанных для помощи нам западными державами, был категорически запрещен шведским и норвежским правительствами.

Разочарование, вызванное запретом прохода, пусть не столь явно, проявлялось в выступлении президента Каллио и приказе по войскам маршала Маннергейма.

Ввиду шокирующих событий того времени горечь и разочарование понятны, хотя следует признать, что военная помощь западных держав, даже будь она оказана, не принесла бы Финляндии никакой практической пользы.

Однако мир на тяжелых условиях все равно лучше безнадежной борьбы. «Когда финское правительство решило прекратить военные действия и заключить мир, – говорится в заявлении правительства, – это произошло при глубоком убеждении, что наш народ сможет избежать еще больших страданий… Благодаря совместным усилиям нашей героической армии, ее руководства и всего народа, а также из-за кровавых жертв нашей молодежи нам удалось отстоять самое драгоценное из всех благ – свободу и честь нашего народа… История учит нас, что наш народ ценой непоколебимой стойкости и ранее выходил из трудных испытаний».

Ежедневный приказ по войскам фельдмаршала Маннергейма был впечатляющим и красивым, его невозможно читать без волнения. Он свидетельствует о великой любви к отечеству, воинском духе и гуманизме:

«Между нашей страной и Советской Россией заключен суровый мир, передавший Советской России почти все поля боев, на которых вы проливали свою кровь во имя всего того, что для нас дорого и свято…

Солдаты! Я сражался на многих полях, но еще не видел таких солдат, которые могли бы сравниться с вами. Я горжусь вами так, как если бы вы были моими детьми. Одинаково горжусь я жертвами, которые принесли как выходцы с гор Лапландии, так и сыновья широких полей Остроботнии, лесов Карелии… как выходцы из бедного жилища, так и из богатого дома…

Несмотря на всю храбрость и самопожертвование, правительство вынуждено было заключить мир на жестоких условиях.

Наша армия была небольшой, ее резервы и кадры были недостаточными. Мы не были готовы к войне с великой державой. В то время как наши мужественные солдаты защищали наши границы, нам приходилось с огромным напряжением добывать то, чего им недоставало. Мы должны были возводить оборонительные линии, которых не было. Мы должны были пытаться получить помощь, которая не пришла. Мы должны были добывать оружие и снаряжение в то время, когда все страны лихорадочно вооружались против бури, грохочущей над миром. Ваши героические дела вызвали восхищение во всем мире, но и после трех с половиной месяцев войны мы остаемся практически одни. За исключением двух усиленных батальонов с артиллерией и авиацией, мы не получили никакой иностранной помощи для наших фронтов, на которых наши люди вели борьбу днем и ночью, без возможности замены, и, напрягая до предела свои физические и душевные силы, принимали на себя атаки все новых и новых соединений противника.

Наша судьба сурова, так как мы вынуждены оставить чужой расе, имеющей иное мировоззрение и иные нравственные ценности, землю, которую мы столетиями возделывали трудом и потом. Но мы должны, расправив плечи, приняться за созидательную работу, возвести на оставшейся территории жилища для оставшихся без крова, обеспечить всех лучшими средствами к существованию, будучи, как и прежде, готовы защищать наше уменьшившееся Отечество с теми же самыми решимостью и силой, с какими мы защищали наше единое Отечество».

15 марта мирный договор обсуждался в парламенте. Премьер-министр Рюти сделал заявление от имени правительства, в котором сказал, что главной задачей правительства было восстановление мира, и объяснил усилия, предпринятые для достижения этой цели: «Когда произошло противозаконное нападение на нашу страну, мы были плохо подготовлены к войне. Мы верили в справедливость нашего дела и в то, что Россия не нападет. Когда началась война, никто не обещал нам никакой помощи и гарантий. Никто не просил и не советовал нам восставать против требований Советского Союза. В глазах всего мира дело Финляндии было безнадежным. Мы получили массу сочувствия, но никакой эффективной помощи. Только гуманитарная и материальная помощь шла обильным потоком из Швеции и западных стран».

Рюти рассказал об обещаниях западных держав: «Эта помощь была бы минимальной, пришла бы слишком поздно и, вероятно, втянула бы нас в большую войну. Кроме того, прибытие этих войск было под вопросом, поскольку Швеция и Норвегия запретили транзит. Поэтому правительство оказалось не в состоянии рассчитывать на эту помощь и пойти на риск, который повлек бы за собой продолжение войны. Учитывая наши ограниченные возможности, правительство после серьезных размышлений пришло к выводу, что, несмотря на тяжелые условия мира, мы должны воспользоваться этой возможностью, чтобы положить конец войне».

После того как Комитет по иностранным делам единогласно рекомендовал принять мирный договор, этот вопрос в тот же день был обсужден на пленарном заседании, и мирный договор был принят 145 голосами против 3.

Известие об условиях мира стало тяжелым ударом для финского народа. Общественное мнение считало суровыми и те условия, которые были предъявлены на переговорах осенью 1939 года. Как уже упоминалось выше, некоторые люди считали, что принятие требований Советского Союза было бы равносильно отказу от свободы и независимости страны. Сейчас условия мира стали еще суровее. Страна была расчленена, большая и важная часть ее оторвана, создана искусственная граница. Финский народ не мог спокойно принять такой мир, тем более что у него было ложное представление о военной ситуации.

Мы героически и успешно сражались до начала февраля. В середине февраля произошел неожиданный поворот. Чтобы поддерживать боевой дух народа, в официальных заявлениях во время войны соблюдается определенная осторожность. Это часть технологии войны. Однако по сравнению с тем, что делалось в пропагандистском плане в Советском Союзе, у нас были детские игры. Информационные сообщения Ставки были достоверными, если их внимательно читать, имея карту перед глазами. Но отступления и другие неблагоприятные для нас события, конечно, особо не освещались. Общественное мнение формировалось главным образом на основе того, что писали газеты, и столь же, а может, и более важным, чем информационные сообщения Ставки, были крупные заголовки, которые, по мнению читателя, суммировали самые важные моменты новостей.

Решающими событиями тех критических дней стали отступление на Карельском перешейке и наступление русских через Выборгский залив. Отход на Карельском перешейке неоднократно упоминался в информационных сообщениях Ставки, а впервые – на следующий день после вклинивания войск противника в оборону у Суммы 14 февраля, когда было сообщено, что врагу удалось захватить несколько наших передовых опорных пунктов. 17 февраля сообщалось, что наши войска отошли на новые, промежуточные позиции. 29 февраля, а также 2 и 3 марта сообщалось, что наши войска опять отошли на новые позиции. Тогда произошел отход на линию Выборг – Тали – Вуокса.

О наступлении противника через Выборгский залив упоминалось в бюллетенях Ставки начиная с 27 февраля. С 5 по 10 марта сообщалось: «Противник атакует острова в заливе и северо-западное побережье. Бои продолжаются на мысах у выхода из залива».

Перед заключением мира, с 9 по 12 марта, в армейском донесении сообщалось, что противник закрепился на северо-западном берегу залива. Об этих значимых наступлениях по льду Выборгского залива, которые привели к тому, что русским постепенно удалось выдвинуть несколько дивизий на северо-заладное побережье Выборгского залива и на расположенные там острова, в газетах не сообщалось ничего, за исключением того, что в районе Выборгского залива имели место атаки противника, которые преимущественно были отражены.

«Ууси Суоми» в передовице от 14 февраля, на следующий день после прорыва у Суммы, так описывала героическое сражение на фронте: «Нет никаких причин сомневаться, что эти атаки будут отражаться и сегодня, и в последующие дни и ночи, пока силы противника не иссякнут». 18 февраля по поводу отвода войск на промежуточные позиции газета сообщила о своей безоговорочной уверенности, что «великая освободительная борьба Финляндии будет доведена до победоносного конца. Враг никогда не сможет прорвать эту систему обороны». Еще 21 февраля редакционная статья завершалась словами: «Мы выстоим и победим».

Неудивительно, что общественное мнение было встревожено суровыми условиями мира. Они показались мне громом среди ясного неба. Я повторяю, что такого рода репортажи считаются необходимыми во время войны для поддержания морального духа народа, и другие газеты делают то же самое, «Ууси Суоми» я упомянул здесь только в качестве примера. Современные технологии прессы, очевидно, требуют броских заголовков, которые люди прочитывают в первую очередь и которые оказывают на них самое эффективное воздействие. Этот факт нельзя недооценивать.

По случаю Московского мира в иностранных газетах появилось множество статей, выражающих большую симпатию Финляндии.

Исключением были немецкие газеты. Позиция контролируемой государством немецкой прессы определялась, с одной стороны, союзом Германии и Советской России, что означало одобрение Германией действий Советской России и даже оправдание претензий Кремля, а с другой – войной Германии против западных держав и планами Франции и Англии по оказанию помощи Финляндии, грозившими втянуть Германию в военные действия на севере.

Известие о возможном вмешательстве западных сил в финскую войну постепенно становилось все более и более тревожным для Германии. Угрозы в адрес Швеции и Норвегии стали еще более серьезными во время Зимней войны, а тон прессы в отношении Финляндии стал еще резче. Германия с чувством облегчения приветствовала мирные переговоры и их результаты и рассматривала этот вопрос прежде всего как поражение англо-французской политики. Об этом было написано:

«Лишь западные державы, желавшие расширения войны и нового „приключения в Салониках“, сожалели об окончании войны между Финляндией и Советской Россией. Финны поступили бы умнее, прими они в ноябре 1939 года условия русских. Несомненно, они так и поступили бы, если бы западные державы не подстрекали и не советовали не соглашаться с этими условиями. Это была „бессовестная игра“. У Финляндии не было причин вступать в войну, да и ее положение изначально было безнадежным. Также и при заключении Московского мира Советская Россия проявила большую сдержанность: ее требования были весьма мягки. Она не хотела ничего иного, кроме того, что было стратегически необходимо для ее безопасности. Условия мира, которыми было достигнуто необходимое изменение границ, отвечали интересам обеих стран и справедливым образом удовлетворяли потребности великой державы России. Независимость Финляндии была сохранена». Таково было сообщение полуофициального рупора МИДа, газеты «Дойче Дипломатиш-Политише Корреспонденц», партийной «Фёлькишер Беобахтер», «Берлинер Нахта-усгабе», «Берлинер Бёрзенцайтунг» и «Дойче Альгемайне». Ни слова о нашей героической борьбе и, конечно же, ни тени сочувствия нам. Напротив, было отмечено, что сдержанная позиция Германии – следствие поведения Финляндии по отношению к Германии за последние 20 лет.

Исключением была «Франкфуртер Цайтунг». Хотя требования русских также считались весьма умеренными, существовало понимание, что финны подписали мирный договор с тяжелым сердцем: «Но у них все еще нет причин отчаиваться. То мужество, с которым они защищались, уровень подготовки командного и рядового состава – все это в глазах остального мира дает гарантию сохранения их государственной независимости, что гораздо важнее, чем красивые декларации и отпечатанные на бумаге постановления».

Благожелательное отношение немецких газет к действиям Советского Союза было связано с национал-социалистической политикой «жизненного пространства». Эссенская «Националь Цайтунг» так объясняла этот вопрос: «Восточноевропейские народы от Северного Ледовитого океана до Черного моря должны приспособиться к той великой территории силы, которая находится в зоне пересечения двух крупных центров ее излучения, Берлина и Москвы, к тому мощному потоку энергии, который со все возрастающей силой циркулирует между Германией и Россией».

Германия «умиротворила» и «привела в порядок» Чехословакию и, совместно с Советским Союзом, Польшу, а Советский Союз в одиночку разобрался с Прибалтийскими странами и Финляндией. Юго-Западная Европа все еще «дезорганизована». Финляндия и Прибалтика отрезали Русскую империю от Балтийского моря, и этого нельзя было допустить: «В результате нелепой исторической ошибки эти государства (Финляндия и Прибалтика) рассматривались либо как колыбель культуры, либо как совесть мира для защиты малых государств». Вероятно, пройдет некоторое время, пока все поймут, что естественное развитие невозможно остановить. Прежде всего, нельзя ожидать, что финский народ – после героической, но безнадежной и бессмысленной борьбы – поймет эту «благородную идею». Но фальшивые вопли и стенания нейтралов не достойны одобрения. Как Польша, так и Финляндия, Эстония, Латвия и Литва со своим жизненным пространством должны быть присоединены к большому совместному пространству, германо-российской территории силы, где их международное сотрудничество может сформироваться «пусть на основе более ограниченных, но здоровых и ясных принципов».

Статья завершалась похвалой дальновидности, которую представляла единая «политика умиротворения», проводимая Россией и Германией. Финляндия была отделена от Скандинавских стран и включена в русский сектор русско-германской зоны.

Холодное – если не сказать враждебное – отношение, проявленное Германией во время Зимней войны, вскоре сменилось ее прежним безразличным нейтралитетом. Газеты также снова стали немного объективнее.

По моему мнению, Московский мир стал самым тяжелым ударом для Финляндии. Правда, во времена Великого лихолетья[52] Финляндии пришлось пережить длительную вражескую оккупацию и разрушения, вызванные войной. Ништадтский мир 1721 года оторвал от нашей страны столь же большой кусок Карелии, как и при Московском мире, Ханко, однако, остался Финляндии. Но тогда Финляндия имела опору в едином Шведском государстве, хотя, находившееся в ослабленном состоянии, оно не могло адекватно выполнять свои обязательства по отношению к восточной части своей империи. При заключении Московского мира самостоятельная и одинокая Финляндия потеряла Карелию и Ханко, острова в Финском заливе, территории Куусамо и Саллы, да еще и части Петсамо. В языковом и этническом отношении население уступленных территорий имело финское происхождение. Выборг и его окрестности, а также западная часть Карельского перешейка с давних времен политически принадлежали Финляндии, за исключением 90 лет от Ништадского мира до возвращения в ее состав Старой Финляндии в 1811 году. Другая часть Карелии, бывшая провинция Кякисалми, вошла в состав Швеции и Финляндии только по Столбовскому миру 1617 года и была возвращена России по Ништадтскому миру 1721 года, но в 1811 году также воссоединилась с Финляндией. Поэтому эти территории несколько раз меняли свою принадлежность на протяжении истории.

На отошедших территориях проживало около 450 тысяч человек, что составляет примерно 12% населения нашей страны. Все они покинули свои дома – редкий случай в истории – и поселились в других частях Финляндии. С национальной точки зрения это было преимуществом для Финляндии, хотя и повлекло за собой значительные экономические трудности. Так, обезлюдевшая Карелия досталась Советскому Союзу, что облегчило ее русификацию.

Потерянная Карелия была сельскохозяйственным краем и составляла десятую часть всей обрабатываемой площади Финляндии. 60% населения было занято в сельском хозяйстве. Это была зона типичного мелкого земледелия – почти 84% хозяйств не превышали по площади 10 гектаров, где проживало и владело землей здоровое крестьянское население. После обретения независимости Карелия добилась особенно заметного прогресса как в экономическом, так и в социальном и культурном планах. На утраченной территории также находились 11% общей площади лесов.

Наряду с сельским хозяйством в последние годы развивалась и промышленность. На переданную территорию приходилось 15% продукции деревообрабатывающей промышленности, не говоря уже о других промышленных товарах. Было потеряно 17% мощностей по производству электроэнергии. На большой территории был прерван сплав. Выборг, оживленный торговый город и крупнейший порт Финляндии по экспорту древесины, перешел под контроль Советской России. Был перекрыт Сайменский канал, имеющий большое значение для экономической жизни всей Финляндии. Новая граница нанесла огромный ущерб сети железных дорог, из которых было потеряно 17%.

Яркие и талантливые карелы вели целенаправленную и интенсивную работу во многих областях культурной жизни. Особенно серьезны были потери церкви и школьной системы: 600 школьных зданий, 6 образовательных центров для взрослых и 8 образовательных центров для рабочих и взрослых, 100 зданий профсоюзов, центров молодежного движения, четверть газетной прессы, включая крупнейшую провинциальную газету Финляндии «Карелия», ценный национальный архив, исторический музей, музыкальное училище, церковная музыкальная школа, больницы и санатории, 33 детских дома и т. д.

Город Ханко благодаря своему порту имел большое значение как транспортный центр. Здесь также были различные отрасли промышленности.

Удар, нанесенный Московским миром, был исключительно сильным по своим экономическим и социальным последствиям. Было ясно, что это окажет пагубное влияние на уровень жизни в ближайшем будущем. К этому добавились политические последствия.

С военной точки зрения положение Финляндии изменилось и ослабло. Кремль считал, что Финляндия входит в сферу интересов Советского Союза и поэтому должна находиться под его влиянием. Этот факт был подтвержден в соглашении, заключенном между Германией и Советским Союзом в августе 1939 года. Теперь Московский мир создает реальные условия для осуществления политики России в отношении Финляндии.

Протяженная новая граница в Карелии – зияющая рана во фланге финского государственного тела – и база Ханко сделали давление Советской России на нашу страну еще более ощутимым. Железнодорожное сообщение от Кандалакши до Кемиярви и оттуда через Рованиеми до Торнио создавало возможность при необходимости отрезать Финляндию от сухопутных путей сообщения с западом и окружить военным путем основную часть страны. Все это было для нас тем более тревожным, что победа в войне усилила у советских правителей и русского народа чувство могущества, их национальную гордость и их антипатию к нам.

Этот страшный удар обрушился на нашу страну, хотя мы были защищены договорами и не мы начали войну, о чем торжественно заявила перед всем миром Лига Наций. Неудивительно, что вместе с горем поднималась и озлобленность, народ усомнился в высшей справедливости и оцепенел. В чем тогда смысл исторического развития, приведшего к возникновению малых государств, а затем бросившего их на произвол мощи великих держав? «Но цель истории – трансцендентальная, метафизическая мировая тайна, дальше этого историческая наука еще не продвинулась», – писал Фридрих Мейнеке[53].

Профессор Войонмаа, историк, член делегации на мирных переговорах, председатель парламентской комиссии по иностранным делам, в ноябре 1941 года при обсуждении в парламенте правительственной информации о политическом положении и целях нашей новой войны заявил, что Московский мир с полным правом называют «принудительным». «Мир, чтобы он был прочным, должен содержать в себе какое-то правомочное основание, определенную умеренность. Здесь же их и в помине не было. Этот мир был актом политического изнасилования Финляндии».

На последнем заседании мирных переговоров Молотов, как уже упоминалось, высказал мнение, что мирный договор не плох и, наоборот, соответствует реальным интересам обеих договаривающихся сторон. Он выразил убеждение, что на основе этого договора отношения между нашими двумя странами в будущем будут вполне дружественными при условии, что Финляндия не вступит в союз с великими державами. Во время мирных переговоров и позднее он также говорил, что условия были бы гораздо более умеренными, если бы Финляндия приняла русские предложения осенью 1939 года, но война и кровопролитие требуют большего. Он также неоднократно заявлял, что ни одна другая великая держава на месте России не вступила бы с нами в переговоры и не выдвинула бы столь умеренных требований. Он заверил нас, что Советский Союз не будет вмешиваться в наши дела, даже если мы построим укрепления по всей нашей границе.

Моральные принципы, в таком виде, как мы, малые народы, их понимаем, нельзя искать в политике великих держав, по крайней мере в их отношениях с малыми странами. У Кремля, кроме этого, был один факт для опровержения обвинений в том, что у него были намерения уничтожить Финляндию. При заключении Московского мира он вернул Петсамо, северную часть которого захватил во время войны и который мог спокойно взять себе. Этот жест также был призван доказать, что Советский Союз не намерен расширять свою военную мощь на запад вдоль побережья Арктики.

Слова Войонмаа справедливы в той части, что Московский мир был политическим изнасилованием Финляндии. Но его заявление, что мирный договор, чтобы быть прочным, должен содержать в себе законность и справедливость, является опять-таки лишь признаком свойственного нам и другим малым народам идеалистического и гуманного мировоззрения, веры в победу закона и порядка, справедливости. Однако ход истории показывает, что мы ошибаемся, особенно в том, что касается отношений между государствами и международной морали, если не сказать аморальности. Ништадтский мир 1721 года в общих чертах был аналогичен Московскому миру и продлился 90 лет. Постоянство или пересмотр несправедливого и нечестного мирного договора зависит от международных обстоятельств. В истории мы можем найти множество несправедливых и нечестных мирных договоров, которые выдержали испытание временем. Никто еще не смог определить, что в суде истории в итоге справедливо, а что нет.

Но Московский мир был, по моему мнению, не только несправедливым по отношению к Финляндии, но и нецелесообразным с точки зрения Советского Союза. То же самое можно сказать и относительно более поздних событий. В этом контексте можно упомянуть, что в 1721 году Петр Великий был готов вернуть Выборг Швеции, поскольку на этом настаивали шведские переговорщики. Он отправил гонца с соответствующими полномочиями в Ништадт, но главный русский представитель Остерман устроил так, что губернатор Выборга задержал любившего веселые празднества гонца на два дня. Когда посланник наконец прибыл в Ништадт, мир уже был подписан.

В свете последующих событий возникает вопрос, какую выгоду Советский Союз извлек из Московского мира? Целью России была защита своих границ от угрозы со стороны Германии. Какая еще великая держава могла бы напасть на Россию с этой стороны? На переговорах осенью 1939 года Сталин и Молотов также говорили об английской угрозе, однако это не следовало воспринимать всерьез. В любом случае война между Германией и Россией показала, где пролегает путь немецкой армии в Россию и где происходят боевые действия. Советский Союз не получил никакой выгоды ни от базы Ханко, ни от искусственно и произвольно проведенной сухопутной границы. Русские утверждали, что Ленинград не удалось бы защитить столь успешно, если бы граница не была проведена так, как предписано в Московском мирном договоре. Но это неправда, потому что территории, уступленные по Московскому миру, были возвращены в течение короткого времени, а фронт был отодвинут вперед к прежней линии обороны на перешейке. Тем не менее Ленинград не подвергся нападению со стороны Финляндии. Ханко пал всего через несколько месяцев в 1941 году. Он также не исполнил своего назначения.

По-моему, политика Советского Союза в отношении Финляндии 1939–1940 годов с точки зрения его собственной безопасности и военных целей не привела к ожидаемому результату. Если бы Советский Союз на мирных переговорах отказался от позиции великой державы, проявил выдержку и умеренность, а также ограничил свои требования действительно необходимым – требования Советского Союза осенью 1939 года по сравнению с условиями мирного договора показывают, что там было определенное пространство для договоренности, – и если бы вдобавок к этому советское правительство проявило на мирных переговорах благородство, а после заключения мира повело себя так, чтобы в Финляндии возникло доверие, то положение было бы иным и, думаю, более выгодным с позиции самого Советского Союза. Но Советская Россия, как присуще великой державе, смотрела на Финляндию снисходительно, очевидно считая ее «презренно малой величиной». В защиту советского правительства следует все же сказать, что, как свидетельствует история, победившие великие державы всегда относились к побежденным так же, как Советский Союз относился к нам. Редко победителю удается заключить справедливый и хороший мир.

Политика Советского Союза в отношении Финляндии в 1939–1940 годах ничем не отличалась от политики крупных держав. В октябре 1943 года известный английский еженедельный журнал «Обсервер» опубликовал статью, в которой решительно выступал против «суверенных прав» малых стран, утверждая, что эти страны не способны выполнять обязанности государства. Какие обязанности? Конечно, долг защищать себя с оружием в руках от великих держав и гигантских империй. В статье забыли упомянуть, что даже Франция, которую не причисляют к малым государствам, не выдержала нападения Германии в 1940 году. «Обсервер» – всего лишь еженедельная газета, но весьма авторитетна: подобные взгляды на малые государства высказывались в Англии десятилетия назад.

Сталин и Молотов придерживались того же мнения в отношении Финляндии в 1939–1940 годах, по этому принципу завоевывал малые государства и Гитлер. Финляндия не могла защитить себя от крупной державы, но существовала опасность, что ее могли использовать в качестве транзитной страны для нападения на Советский Союз. Такова была причина, почему, по мнению Кремля, Советский Союз был вынужден и почему имел право при необходимости предпринять действия против Финляндии. Обоснованием был некий «закон жизни великой державы», на который опираются требования и предпринимаемые меры и на основе которого берут по-плохому то, что нельзя получить по-хорошему. До тех пор, пока война и то, чего можно достичь силой оружия, будут считаться высшей государственной целью, перед которой все остальное должно отступить, подобные аргументация и действия весьма логичны. Поэтому нет оснований ставить к позорному столбу один Советский Союз или даже впереди других за то, что он прибег к насилию против нас.

Мы, малые страны, не можем признать эти принципы. Однако давайте встанем на позицию России как великой державы. Что мы поняли бы, даже если не считали бы это правильным? Мы, конечно, поняли бы, если бы в Московском мирном договоре Советский Союз ограничился тем, что было только абсолютно необходимо.

В 1939 году Сталин назвал линию Суванто – Койвисто минимальным требованием и, по-видимому, склонился к уступке по Ханко. Так что недостатка в свободе действий явно не было. Вскоре после войны Англия урегулировала свои отношения с бурами, так что выдающиеся бывшие бойцы-буры стали верными подданными Британской империи. Однако Советский Союз отменил не только то, что было выдвинуто в качестве минимальных требований, но и многое другое. Он нанес столь тяжкие раны финскому народу и государству, что его будущее, казалось, оказалось под угрозой. Если бы Советский Союз удовлетворился линией Суванто – Койвисто и решил вопрос о базе более благожелательно, то отношения между Финляндией и Советским Союзом улучшились бы и события, несомненно, пошли бы по другому пути.

Какую цель преследовал Советский Союз, начав войну с Финляндией, и какие причины побудили его заключить мир, нельзя точно определить. Конечно, попытки ответить на эти вопросы предпринимались неоднократно. Смелые мысли по этому поводу высказал шведский писатель Рютгер Эссен. Он полагает, что целью сталинской политики в отношении Финляндии и войны против Финляндии было не только завоевание Финляндии, но и то, что затем планировалось нападение на Швецию и Норвегию с целью захвата северных шведских рудников и портов в Северной Атлантике. Однако за всем этим стоял широкомасштабный план, имевший цель освободиться из тисков Германии, чтобы затем играть видную роль в мировой политике.

Также Эссен не считает, что Советская Россия хотела лишь обеспечить выполнение военных требований, которые финны отклонили осенью 1939 года, поскольку они, включая условия Московского мира, были несоразмерны военным усилиям. Поэтому он предполагает, что здесь, должно быть, сыграло роль еще одно обстоятельство: сопротивление Финляндии заставило Сталина перебросить элитные войска со всех уголков империи, чтобы начать новое наступление на Карельском перешейке. В результате военные оказались в выигрышном положении. Опасность, которую Сталин предотвратил два года назад, проведя чистку высшего армейского руководства, могла повториться. Сталин якобы опасался военного мятежа. Это заставило его быстро прийти к мирному соглашению.

Так рассуждает Эссен. Все это, конечно, напоминает мне старую поговорку, что история всегда гораздо проще, чем ее изображают историки.

На основе имеющегося материала трудно определить цели правительства Советского Союза, если не откроются тайны кремлевских архивов. Все же добавлю некоторые свои мысли.

Мнение, что цель Кремля осенью 1939 года было стремление выйти к Северной Атлантике, чтобы тем самым укрепить свои позиции в большой мировой политике, прежде всего против Германии и для освобождения от ее давления, спорно. Стремление к Атлантическому океану не было к тому времени целью практической политики России. Можно считать, что в 1939 году цели Советского Союза в этой части мира были прежние: реорганизация и обеспечение военнополитического положения Советской России в регионе Балтийского моря, где уровень безопасности был низкий.

Эта задача не была ни малозначимой, ни второстепенной. После Первой мировой войны ситуация на Балтийском море и в Финском заливе была в целом такой же, как и в XVII веке. Древней Руси потребовались столетия, чтобы что-то изменить. По этой причине военное положение Советской России по отношению к Германии было усилено, поскольку Германия была единственной крупной державой, против которой могли быть направлены военные меры России в Прибалтике.

Во время переговоров осенью 1939 года у меня сложилось впечатление, что завоевание Финляндии не входило в то время в планы Сталина. Я думаю, он хотел избежать войны и достичь соглашения, поэтому и выступил с умеренными предложениями. Однако развитие событий все же привело к войне, в которой Кремль надеялся быстро и легко выиграть. Нет сомнений, что Москва переоценила значение Куусинена и считала, что финский народ будет приветствовать советские войска как освободителей. Из речи Молотова 29 ноября 1939 года и заявления Коммунистической партии Финляндии на следующий день становится ясно, что не было намерения сделать Финляндию советским государством или включить нашу страну в состав Советского Союза. Но, возможно, имелось в виду превратить Финляндию в нечто вроде Внешней Монголии, в автономное государство, тесно связанное с Советской Россией? На практике это означало бы потерю независимости Финляндии в том смысле, в каком независимость понимаем мы, северные народы.

В Финляндии также возникли подозрения, что соглашения с Куусиненом были всего лишь политической тактикой и имели цель лишь запугать финнов, что особенно проявилось в том факте, что Кремль довольно быстро от него отказался. Но торжественный договор 2 декабря был, конечно, не просто комедией, скорее он показал, что русские с самого начала были настроены серьезно. Вероятно, все это произошло из-за того, что Кремль получил ложную информацию. Несомненно, наша твердая воля к самообороне повлияла на ход событий.

По мере развития войны Кремль осознал свою ошибку в отношении как нашей обороноспособности, так и надежд, которые он возлагал на Куусинена. К этому добавилась опасность быть втянутым в войну между великими державами в результате предложения западных держав поддержать Финляндию. Здесь надо заметить, что условия мира, предложенные нам Кремлем, были столь суровы, что нужно было учитывать возможный отказ от них, продолжение безнадежной борьбы, а также вступление в единый фронт западных держав. Однако для Кремля этот вопрос стал вопросом престижа.

Позже в Москве мне сказали, что Политбюро – фактическое правительство Советской России – было против мирного договора даже на таких тяжелых условиях, но Сталин решил вопрос в пользу мира. В случае продолжения войны Советский Союз мог бы завоевать Финляндию военным путем. Сражение Советского Союза против огромных сил Германии в войне, начавшейся в 1941 году, доказывает, что у нас не было бы возможности противостоять армиям восточного гиганта.

Советский Союз заявил о своей готовности вступить в мирные переговоры еще 29 января, до того, как советские войска одержали победы и осуществили успешное крупное наступление на Карельском перешейке. Это говорит о том, что Сталин, видя, что война в Финляндии идет не по плану, счел за лучшее выйти из этого конфликта и заключить такой договор, о котором шла речь осенью 1939 года, или заставить Финляндию пойти на значительно большие уступки, что позволило бы Советскому Союзу сохранить лицо. По мере успешного для Советского Союза развития военных действий его требования, очевидно, возросли бы. На заключение мира могло повлиять и то, что Советский Союз хотел быстро решить прибалтийский и бессарабский вопросы, которые, несомненно, были важнее финского.

Маловероятно, что Сталин опасался военного мятежа, как полагает Эссен. Во время моего пребывания посланником в Москве я ни разу ни о чем подобном не слышал. Главнокомандующие армией Ворошилов и Тимошенко были верными сторонниками Сталина. Принимая во внимание военные усилия Советского Союза во время германо-советской войны, маловероятно, что война против Финляндии, которая длилась всего три с половиной месяца и для которой Советская Россия мобилизовала лишь небольшую часть своих вооруженных сил, успела сильно повлиять на Советское государство, создав предпосылки для столь серьезных потрясений.

Наше положение в отношении Советского Союза было действительно трудным и неоднозначным. Размышляя во время Зимней войны над нашими отношениями с Россией, как тогда, так и в будущем, я записал в своем дневнике 13 февраля 1940 года, то есть еще до того, как пришли сведения о нашем первом поражении на Карельском перешейке: «У нынешней войны есть и хорошая сторона. Она показывает России, что мы готовы сражаться и что наше сопротивление сильнее, чем, по-видимому, полагали русские. Это, в свою очередь, может поднять наш престиж в глазах русских и обеспечить нам дополнительную защиту… С другой стороны, Россия осознала, что Финляндия опаснее, чем она думала. Военный потенциал Финляндии может стать угрозой для Советского Союза, если он окажется втянутым в новую войну и Финляндия присоединится к противнику. Поэтому Россия может быть вынуждена принять превентивные меры на наших границах и, возможно, даже обеспечить себе прочные позиции внутри границ Финляндии».

Нельзя не отметить определенную последовательность в политике Советского Союза в отношении Финляндии в последние годы. Отправная точка оставалась прежней: необходимость защиты Советского Союза, как заявлял Кремль, и в этом контексте проблема того, что Финляндия могла быть использована Германией в качестве плацдарма для нападения на Советскую Россию. Еще в 1937 году советские военные чины говорили об этом с министром иностранных дел Финляндии. Эти идеи были в центре предварительных переговоров 1938 года, а на переговорах осенью 1939 года они легли в основу всех требований.

Тот факт, что, по нашему мнению, безопасность Советского Союза могла быть обеспечена иной политикой, является само собой разумеющимся.

Я уже упоминал, что военное значение Финляндии волновало русских со времен царизма. В книгах большевиков цитируется одно высказывание, которое принадлежит Карлу Марксу: «Он [Петр Великий] воздвиг новую столицу на первой завоеванной им полосе балтийского побережья почти на расстоянии пушечного выстрела от границы, намеренно дав, таким образом, своим владениям центр. Перенести царский трон из Москвы в Петербург значило поставить его в такие условия, в которых он не мог быть в безопасности даже от внезапных нападений, пока не будет покорено все побережье от Либавы до Торнио, а это было завершено лишь к 1809 году, с завоеванием Финляндии. Петербург, центр империи, сразу же указывал, что для него еще нужно создать периферию».

Эта идея жива и сегодня. «Основание города Петербурга связано с необходимостью завоевания Финляндии», – пишет Гудмунд Хатт в книге, изданной в 1942 году[54]. Однако Петр Великий, завоевавший всю Финляндию и долгие годы удерживавший ее под своей властью, прежде чем вернуть ее Швеции, на самом деле не считал, что Финляндия необходима Российской империи. В 1713 году, когда он начал оккупацию Финляндии, то так объяснил свои намерения: «Хотя Финляндия нам вовсе не нужна, нам нужна какая-то территория для обмена при заключении мира, а эта провинция – основа Швеции».

Финляндия находилась в составе Российской империи 108 лет. Пока русское влияние не распространялось за ее границу, у России не было никаких проблем или трудностей с Финляндией. Но когда в начале XX столетия ее влияние распространилось за пределы границы, у финнов немедленно пробудилась воля к сопротивлению.

В эпоху большевиков отношения между Советской Россией и Финляндией до 1939 года были нормальными, хотя и не особенно хорошими. Лишь коммунистическая пропаганда, проводимая русской стороной, время от времени ставила отношения на грань разрыва. В 1938 году Советский Союз начал менять свою политику в отношении Финляндии по военным и стратегическим причинам. Если бы ситуация была оценена здраво, военные нужды русских могли бы быть удовлетворены, а возникшие между Финляндией и Советским Союзом проблемы решены таким образом, что Финляндия и финский народ не понесли бы никаких ощутимых потерь.

Мы не должны упускать из виду, что существует фактор, который переворачивает все рациональные соображения: империализм великих держав. Это пугающая реальность. Ранее я уже упоминал, почему империализм является частью сущности великой державы. Великая держава, очевидно, всегда стремится владеть как можно большим количеством территорий, которые считает возможным завоевать и контролировать. Инстинкт экспансии, подобно злому духу, присущ великим державам. Все великие державы являются империалистическими. Стремление к завоеваниям всегда было характерно для Российской империи. И возможно, только бессилие мешает малым странам идти по тому же пути.

Говорят, ход истории нельзя критиковать, особенно с моральных позиций, его можно только констатировать и объяснять. Империализм Советского Союза, как и других великих держав, – это факт. Попытка России контролировать Финляндию – проявление этого империализма. С точки зрения великой державы это делом считается естественным. Разумный разговор об империализме вообще невозможен.

Однако для России завоевание Финляндии лишь второстепенная цель. Цель защиты границ России достигается и другими способами. С другой стороны, продвижение к Атлантике было бы блестящим успехом с точки зрения русского великодержавного империализма. Будет ли эта цель в конечном счете выгодной и полезной, не говоря уже о ее моральной правомочности, на это великодержавный империалист не обращает внимания.

Я считаю, что политика насилия не способствует сосуществованию народов и наций, но великая держава думает иначе, и нам, к сожалению, приходится принимать это как реальность. Сдерживающее воздействие могут оказать только столкновение двух сверхдержав или страх перед ним.

В Швеции обратили внимание, что уже более ста лет Россия никоим образом не посягает на Швецию, и нет никакой информации, подтверждающей существование таких планов. В любом случае цели внешне заметной политики России не направлены против Швеции. Противоположное мнение могло основываться только на догадках и косвенных доказательствах.

Однако нынешний империализм с его ужасающими устремлениями и целями – это явление всего лишь последних поколений. Сегодняшний день нельзя сравнивать с веком мира, закончившимся Первой мировой войной, не говоря уже о будущем. Кто из нас, пожилых людей, мог представить, какие времена нас ждут после 1914 года? Если Россия когда-либо достигнет своей цели – выхода к Атлантике, это будет означать колоссальное расширение и укрепление ее военной мощи. Став правительницей Северной Скандинавии и прилегающих морей, Атлантического и Северного Ледовитого океанов, Россия будет играть совершенно иную, чем прежде, роль в мировой политике. С другой стороны, обладание только Финляндией не принесло бы России сопоставимых преимуществ. Если бы Россия вынашивала империалистические планы в этом направлении, то, по-видимому, судьбы Финляндии и Швеции были бы связаны теснее, чем когда-либо в мирное время.

Во время Зимней войны нас коснулось дыхание смерти. Наш народ был близок к уничтожению. Финляндия, сильно пострадавшая от бури, спаслась от нее в последний момент.

Можно задаться вопросом: была ли Зимняя война, закончившаяся для нас столь тяжело и трагично, совершенно напрасной?

На это надо ответить, что уважение к нашему народу и государству возросло во всем мире. Зимняя война объединила наш народ в защите отечества, укрепила наш дух и заставила нас осознать, что у нас общая задача, что мы зависим друг от друга больше, чем многие считали ранее. Такова была положительная сторона войны. Но на другую чашу весов были положены более тяжелые гири. Наша война не произвела на Кремль того впечатления, которого многие ожидали и которое, как считалось, при будущем подведении итогов перевесит чашу весов в нашу пользу. Война отравила атмосферу отношений между Финляндией и Советским Союзом. Симпатии мирового общественного мнения не компенсировали ухудшение отношений с нашим восточным соседом.

С политической точки зрения отношения с Советским Союзом для нас важнее, чем с другими крупными державами. Да и положительные стороны войны не могли возместить потери по суровому Московскому миру. Поэтому не может быть никаких сомнений, что потери войны были несравненно выше приобретений.

Мы проиграли войну. Но в первые месяцы мы боролись успешно. Это укрепило нашу уверенность в себе и привело к недооценке военной мощи Советского Союза. Английские историки сообщают, что после победы над английскими войсками в небольших сражениях в 1881 году буры стали слишком самоуверенными и недооценили военные возможности Великобритании. Совершив эту ошибку, они на протяжении двух десятилетий проводили неправильную политику. История всегда предоставляет возможности для сравнения.

События в Финляндии в 1939–1940 годах в очередной раз наглядно продемонстрировали неустойчивость и шаткость положения малых государств в условиях господства нынешних принципов в международной политике. Политика нейтралитета, которой добросовестно следовала Финляндия, не привела к нужной цели. Тот факт, что некоторые малые государства пережили недавние потрясения и сохранили равновесие, не скатившись в пропасть, не гарантия, что им так же повезет в будущем.