Все это время наше правительство оставалось приверженным возобновлению переговоров и прекращению войны. Это постоянно обсуждалось в комитете по иностранным делам, и мы почти каждый день консультировались с Рюти и Таннером. С начала января Таннер даже имел косвенный контакт с представителем Советского Союза.

Когда разразилась война, финское правительство попросило Швецию защитить интересы Финляндии в Советском Союзе. 4 декабря шведский посланник в Москве Винтер объявил, что шведское правительство взяло на себя эту задачу, в то же время он сообщил Молотову о готовности правительства Финляндии вести переговоры о восстановлении мира. Молотов ответил, что советское правительство больше не признает правительство в Хельсинки, а только народное правительство Куусинена и поэтому больше не может заниматься ни рассмотрением наших предложений, ни вопросом о защите Швецией наших интересов или идеей новых мирных переговоров. Мы также пытались убедить Советский Союз признать представителем наших интересов США, но и на это получили отрицательный ответ.

Мы хотели привлечь в качестве посредников нейтральные государства, такие как Швеция и США. Возможность обращения к Германии также была с декабря постоянной темой обсуждения в Комитете по иностранным делам. Однако советское правительство заняло позицию, согласно которой оно не признает правительство в Хельсинки и поэтому отказывалось вести с нами какие-либо переговоры.

Мы зашли в тупик.

«Режим Куусинена нанес нам сильный удар, он отрезал нам путь к переговорам с Советским Союзом», – записал я в дневнике 17 декабря.

Пока мы обсуждали, что делать, нам пришла в голову идея использовать единственный оставшийся путь, а именно – радио. Нам пришлось попытаться объяснить русским, насколько они ошибались, полагая, что режим Куусинена может получить здесь, в Финляндии, какую-либо поддержку и что финское сопротивление удастся легко сломить. Финский народ был полон решимости бороться до конца и даже дальше. С другой стороны, правительство не хотело ничего иного, как мира и восстановления отношений с Советским Союзом. Для достижения этой цели оно было готово выступить с новыми позитивными предложениями.

8 декабря Рюти высказал эти мысли по радио. 15 декабря об этом заявил Таннер. 15 декабря он обратился по радио к министру иностранных дел Молотову и сказал, что мы готовы продолжать переговоры и одновременно внести новые предложения, удовлетворяющие обе стороны. «Вы готовы снова начать переговоры?» – требуя такого же прямого ответа, спросил Таннер. Ответа не последовало. Возможно, на фоне происходящего военного конфликта предпринимать такую попытку было наивно.

10 декабря парламент обратился к цивилизованным народам мира: «Финский народ борется за свою независимость и за свою честь. Мы защищаем наше отечество, нашу демократическую форму правления, нашу веру, наш домашний очаг и все, что ценно цивилизованными народами, – наша борьба касается всего человечества. Мы считаем, что цивилизованный мир, проявивший большую симпатию к нашей стране, не может оставить нас в борьбе с численно превосходящим противником. Как поборник западной культуры, наш народ имеет право ожидать активной помощи от других цивилизованных народов. Сегодня финский парламент обращается ко всем этим народам». Эти прекрасные слова еще раз отражают наше традиционное мировоззрение и нашу веру в высокие моральные принципы, провозглашенные Лигой Наций.

Я не хочу вдаваться в события войны подробнее, чем необходимо для понимания нашей внешней политики.

В первые дни наши войска на Карельском перешейке отошли на основные оборонительные позиции, которые заняли 5 и 6 декабря. Через несколько дней русские столкнулись с нашими главными силами, и их продвижение остановилось. Наши войска в героических и упорных боях смогли удержать главную линию обороны до середины февраля. Далее на север русские 9 декабря потерпели поражение в тяжелых боях под Толвоярви и были отброшены к Айттойоки, где фронт оставался неподвижным до конца войны.

К северо-востоку от Ладожского озера наступление русских было остановлено в середине декабря, после чего началось тяжелое, но успешное контрнаступление. В северных районах Суомуссалми и Раате финны не только смогли в конце декабря остановить наступление русских, но и в начале января одержали блестящие победы, уничтожив советскую дивизию. Во второй половине декабря противник был остановлен и на фронте Салла. В районе Петсамо фронт у Наутси оставался неизменным до конца войны.

С 10 по 15 декабря наступление русских было остановлено на всех фронтах. Хотя бои были тяжелыми, события войны до начала февраля складывались для нас благоприятно. В Финляндии начали распространяться оптимистические настроения. Но разумных оснований для этого не было, потому что подлинный факт великого превосходства Советского Союза никуда не делся. Скорее тут имела место фаталистическая вера: возможно, все как-то сложится хорошо. Оптимистическая оценка ситуации и возможностей стала распространяться даже среди высшего военного командования. Конечно, были и другие мнения. На протяжении всей войны я находился в постоянном контакте с генералом Вальденом. Он последовательно придерживался позиции, высказанной им еще до начала войны, и не обольщался тщетными надеждами.

В народе настроения были иные. Наша старая уверенность в победе моральных сил укрепилась. «Финский народ не может уступить превосходящей силе, потому что мы знаем, что, если мы откажемся от принципов права, человеческая жизнь утратит свою ценность, а западная культура лишится одного из своих краеугольных камней», – заявил в радиообращении президент Каллио.

Народные настроения явно укрепляла пресса, что необходимо учитывать при оценке ее статей. Естественно также, что успехи на фронте породили преувеличенные представления о собственных силах и нашей исторической миссии, одновременно силы Советской России стали недооцениваться. Газета «Ууси Суоми» писала: «Через месяц после начала войны „великой державе“ России приходится осознать, что она столкнулась с непреодолимым сопротивлением. В этой войне, которую он сам организовал, Советский Союз обнаружил пугающую военную слабость. Ваша громко разрекламированная миллионная армия на деле оказалась столь же беспомощной, как и реклама о ее непобедимости. Неожиданно, никоим образом не планируя этого, Финляндия увидела, что стала сегодня всемирно-историческим фактором, страной, которой, несмотря на ее малые размеры, провидение доверило решающую миссию в борьбе человечества за право, истину и праведность для свержения несправедливости, лжи и тирании». «Успешная оборонительная борьба Финляндии уверенно открывает глаза даже самым сомневающимся, позволяя им увидеть, что большевизму и русскому империализму можно противостоять, что его можно остановить». Неудивительно, что оптимистическое настроение охватило и многих членов правительства, особенно тех, кто раньше оценивал ситуацию в том же духе.

Мой дневник от 12 декабря: «Мы получаем общее сочувствие всего мира, но это только слова, слова. 12 декабря на заседании комитета по иностранным делам присутствовал также Каллио. Я говорил без обиняков. Сегодня я завтракал с Вальденом, и он настроен пессимистически и обеспокоен. В присутствии Каллио я сказал, что мы проиграем войну, потому что не получим никакой помощи из-за границы в виде дивизий. Вот почему мы должны сделать все, чтобы начать переговоры с русскими».

Нет сомнения, что руководство Советского Союза оценило не только внутриполитическое положение Финляндии, но и ее военную ситуацию. Видимо, в Кремле не ожидали серьезного сопротивления, но считали, что большинство народа примет Красную армию с распростертыми объятиями. Американский журналист, 20 лет проживший в России, сообщает, что первые советские войска двинулись против Финляндии под музыку военных оркестров и развевающиеся флаги, на транспарантах было написано: «Привет нашим финским товарищам» и «Мы пожимаем руку свободной Финляндии». Он пишет: «Русские не ожидали войны. Это правда, и ее необходимо учитывать при оценке ситуации»[44].

Война должна была стать парадным маршем советских войск в Хельсинки. В начале войны у противника было более чем в два раза больше дивизий, чем у нас, в четыре раза больше боеприпасов, артиллерии и авиации в десять раз больше, а танков у финнов фактически не было вообще. Руководство Советского Союза считало эту превосходящую силу достаточной, чтобы разгромить Финляндию. Провал декабрьских боев выявил ошибку Кремля, и в январе Советский Союз сосредоточил на Карельском перешейке сокрушительное военное превосходство, а в начале февраля начал беспощадные, бешеные атаки.

«Война 1939/40 года длилась три месяца лишь потому, что мы не хотели вести войну против Финляндии. Если бы мы имели действительные намерения, то, поверьте мне, господин Энкель, война продлилась бы меньше трех недель», – заявил Молотов с самоуверенностью политика великой державы на мирных переговорах в 1944 году.

13 декабря в Швеции было сформировано межпартийное правительство. Вместо Сандлера министром иностранных дел стал посол Швеции в Осло Гюнтер. Мы знали горячую симпатию шведов к нашему делу, которое косвенно, по нашему мнению, было и шведским. Поэтому мы с разумным оптимизмом смотрели на перестановки в шведском правительстве. «Хорошие новости из Швеции. Говорят, шведское правительство формируется с целью помощи Финляндии», – записал я в дневнике 12 декабря.

Однако позиция нового правительства была такой же, как и у предшествующего, что вполне предсказуемо. Правительство хотело оставаться нейтральным в военном отношении, но обещало нам моральную и материальную помощь, что на следующий день также нашло выражение в резолюции, одобренной Генеральной Ассамблеей Лиги Наций. Удручающее впечатление на нас произвело выступление премьер-министра Ханссона по радио, в котором он решительно отверг дальнейшие требования по финскому вопросу.

По случаю смены правительства стало известно, что Сандлер уже 2 декабря попросился уйти, поскольку Швеция была не готова принять меры совместно с Финляндией для защиты нейтралитета Аландских островов. «В нашей стране со сменой правительства Швеции, следует прямо признать, связывали больше надежд, чем для этого имелось оснований», – писала одна финская провинциальная газета.

В то же время сообщалось, что новое шведское правительство благосклонно рассматривает вопрос об отправке добровольцев на финский фронт. В общем, Швеция нам помогала чем могла в рамках нейтралитета.

В своем дневнике я записал: «Смена правительства в Швеции. Сандлер подал в отставку, его место занял Гюнтер. Заявление правительства относительно Финляндии сухое и удручающее».

Наши усилия по возобновлению переговоров беспрерывно продолжались весь декабрь и январь. В начале декабря мы задумались о том, чтобы обратиться за поддержкой к Германии. Наши отношения с этой страной были сложными. В Финляндии было много друзей из Германии, которые видели в этой великой державе естественный противовес Советскому Союзу. Мы также знали, что со времени борьбы за нашу независимость среди немецкого народа существовала большая симпатия к Финляндии. Но руки Германии были связаны (пактом с Москвой), а ее официальная политика по отношению к нам была холодной и сдержанной. Немецкие газеты вели себя так же. Они считали, что у Финляндии не было достаточных оснований ввязываться в столь безнадежную борьбу и что нам следовало договориться с Россией. Требования Москвы были весьма умеренными. Газеты также напомнили, что Финляндия недостаточно тщательно регулировала свои отношения с Германией после 1919 года. Например, Финляндия отказалась заключить с Германией договор о ненападении.

В ноте министра иностранных дел Германии фон Риббентропа от 22 июня 1941 года указано, что, согласно договору от 23 августа 1939 года, Финляндия принадлежала сфере интересов Советского Союза, но советское правительство обещало не оккупировать, не болыпевизировать и не завоевывать Финляндию.

Финская война не могла нравиться Германии, и попадание Финляндии в сферу влияния Советского Союза было не в интересах Германии. Но никто точно не знает, о чем перед войной и во время войны договорились Германия и Советский Союз относительно Финляндии.

При посредничестве Германии наш МИД изучил возможность мирных переговоров в Москве. Но результат и в середине января, и в середине февраля был отрицательным. Насколько мне известно, немецкий посол в Москве граф фон дер Шуленбург не остался равнодушным к нашему делу и нашей судьбе.

В начале января я обратился к своему немецкому другу, старому военному, генералу графу фон дер Гольцу с вопросом, хочет ли Германия сделать что-то, чтобы Советская Россия вновь села с нами за стол переговоров? Граф обратился к Гитлеру, который поручил выяснить в Москве, можно ли что-то сделать. Ответ я получил в письме от 3 февраля. Фон дер Гольц писал как частное лицо. Он сказал, что Германия, конечно, не получает ни малейшей выгоды от продолжения советско-финской войны, а, наоборот, надеется на ее окончание. «Однако, похоже, русские не изменили своего отношения официально, для них есть только одно правительство – Куусинена, но правительство без страны, народа и армии, подставное лицо всемирного большевизма – соломенное пугало в моих крайне антибольшевистских глазах. До тех пор, пока там будут официально держаться такой позиции, не может быть и речи о посредничестве для правительства, которое Россия не признает. Однако финское правительство, членом которого вы сами являетесь, обладает всеми признаками реального и сильного государственного правительства, о чем вы дали советским русским весьма наглядные доказательства. Но именно поэтому Советская Россия хотела заменить ваше правительство большевистской марионеткой, то есть сделать Финляндию советской провинцией. Вот как я отношусь к этому вопросу. По этой причине я считаю ситуацию на данный момент серьезной».

«Германия сама, – продолжал мой друг, – защищает в войне свое существование. Все остальное должно быть подчинено усилиям, цель которых – довести эту войну до победного конца. Это, в частности, означает, что нельзя допустить, как бывало прежде, войны на два фронта. Представители западных держав заявили, что они пытаются привлечь Россию на свою сторону и оторвать ее от Германии. Стремление Англии расширить войну Англии и Франции с Германией кажется мне сомнительной затеей во всех отношениях, в том числе и для вас».

«Эти обстоятельства, по моему мнению, находятся на переднем плане немецких соображений и навязывают Германии строгий нейтралитет в финско-русской войне, как было недавно официально подчеркнуто». Мой друг добавил рассуждения, из которых стало понятно, что официальная политика Финляндии в предшествующие годы произвела на немецких друзей Финляндии удручающее впечатление, вызвав определенное чувство горечи.

Я сообщил об этом письме так подробно потому, что, несмотря на неофициальную позицию автора, оно раскрывает официальную позицию Германии. В действительности к тому времени, когда было написано это письмо, мы получили сообщение, что Советский Союз не отказывается от переговоров с правительством, находящимся в Хельсинки. Очевидно, решение было принято в Москве в самые последние дни, после того прощупывания, о котором получил сведения мой немецкий друг.

Мы также рассмотрели возможность крупной и энергичной попытки посредничества под руководством США, к которой могли бы присоединиться и другие государства. Однако к практическому результату это не привело.

Нашим самым главным помощником была Швеция.

Из Швеции мы получили значительное количество военной техники и другой материальной поддержки. Кроме того, около 8 тысяч добровольцев, из которых на фронт попали только два батальона, и то в последние недели войны.

Все наши попытки убедить Швецию официально прийти нам на помощь своими вооруженными силами потерпели неудачу. Мы считали, что счастливый исход войны не был бы невозможен, если бы Швеция помогла нам достаточным количеством дивизий. Однако Швеция сохранила нейтралитет. В Швеции также раздавались голоса, призывающие к интервенции, но они были в меньшинстве. Правительство категорически отказалось. Сообщалось, что негативное отношение Швеции было вызвано опасениями, что в этом случае войну Швеции может объявить Германия. По нашим сведениям, Германия не возражала бы против шведской помощи при условии, что западные державы будут оставаться вне конфликта.

Отказ Швеции от военной помощи подтвердил премьер-министр Ханссон в речи в ригсдаге 17 января 1940 года. Речь Ханссона была наполнена горячим сочувствием к Финляндии, но в то же время шведская позиция в ней излагалась настолько ясно, что не оставалось ни малейшего сомнения относительно нее. По его словам, в скандинавском сотрудничестве никогда не шла речь о военном сотрудничестве. Швеция не давала повода для надежд, которые она не могла оправдать. Единогласного одобрения шведским народом политики, направленной на военное вмешательство, добиться невозможно. Однако невоенная помощь является требованием скандинавского сотрудничества и важна для шведского правительства и всего народа.

В дебатах также принял участие бывший госсекретарь Сандлер. Его речь была, на мой взгляд, впечатляющей и смелой. «Я считаю, что наша помощь Финляндии была чрезвычайно важна, с точки зрения Швеции, – заявил он. – Швеция оказалась не готова взять на себя неизбежный риск.

Национальное самосознание Швеции пережило одно из наиболее серьезных потрясений. Встреча глав северных государств была невероятно красивым фасадом, за которым в полной тиши торпедировали столь необходимое практическое сотрудничество». Предполагалось, что Советский Союз не будет выдвигать никаких империалистических притязаний, но империалистический большевизм оказался опаснее, чем прежний царизм. Нейтралитет Финляндии был чист и безупречен. Швеция имела право оказать Финляндии любую помощь, на которую была способна. Швеция должна была быть готова идти до предела своих возможностей.

Мы, финны, понимали, что ощущал тогда Сандлер, один из честнейших поборников политики скандинавского сотрудничества, поскольку чувствовали это так же глубоко, как и он.

Шведский риксдаг одобрил позицию правительства, изложенную Ханссоном.

В ответ на наши постоянные попытки получить иностранную помощь премьер-министр Ханссон 16 февраля выступил с новым заявлением. Он упомянул, что министр иностранных дел Финляндии выразил надежду на отправку шведских воинских частей в Финляндию. Однако позиция шведского правительства не изменилась.

19 февраля шведский король продиктовал для правительственного протокола следующее заявление.

«Все это время я с неослабевающим восхищением слежу за героической борьбой нашей братской Финляндии против превосходящих сил, – говорилось в нем. – Швеция с самого начала пытается ей помочь отправкой добровольцев и многими другими способами, но уже в самый первый момент я сообщил Финляндии, что она, к сожалению, не может ожидать военного вмешательства. С горечью в сердце после долгих размышлений я пришел к пониманию, что в нынешней ситуации мы должны находиться на прежней позиции. У меня сложилось глубокое убеждение, что, если бы Швеция вмешалась в конфликт в Финляндии, нам угрожала бы наибольшая опасность, не только то, что мы были бы вовлечены в войну с Россией, но также и в войну между великими державами, и такую ответственность я не мог взять на себя. В такой ситуации не исключено, что для нас было бы очевидно невозможным оказывать Финляндии и ту помощь, которую она сегодня от нас получает и в которой она так нуждается, как и ту, что мы и далее готовы оказывать от чистого сердца».

Аналогичную позицию заняла Норвегия. 19 января министр иностранных дел Кут сказал: «Мы были рады видеть Финляндию в сфере сотрудничества северных стран, но эта работа никогда не имела военной составляющей. Когда главы правительств и министры иностранных дел северных стран собрались в Стокгольме, там дали четко понять, что ни одно северное государство не имеет военных обязательств перед другими». Кут уже заявил в декабре, что Норвегия не вступит в войну и не пойдет по пути «авантюристской политики», а будет придерживаться только политики мира.

Помимо Швеции, мы получили военную технику и другую помощь от Англии и Франции, а также финансовую поддержку от Соединенных Штатов.

В декабре остро встал вопрос о военной интервенции западных держав. Предложения об этом были положительно восприняты на совместном совете обороны западных держав в Париже в начале февраля. С нашей точки зрения, такое вмешательство было сомнительным, сложным предприятием. Даже с географической точки зрения предоставление эффективной помощи было затруднено. Войскам западных держав пришлось бы пройти через Норвегию и Швецию, но обе страны отказались их пропустить. Мы оказались бы вовлечены в войну с Германией, потому что немцы будут сражаться со своими врагами, где бы ни находились. Наше правительство хотело любой ценой избежать войны с Германией, потому что в противном случае мы втянулись бы в войну между великими державами. Кроме того, для действительно достаточной и эффективной помощи потребовалось бы большое количество войск. Но препятствием были уже сами транспортные проблемы, даже если бы удалось получить разрешение Швеции и Норвегии на проход войск. В любом случае помощь наверняка была бы недостаточной, возможно, подобной английским экспедиционным войскам в Мурманске в 1919 году. Да и вряд ли такой экспедиционный корпус прибыл бы вовремя.

Мы долго и скрупулезно рассматривали все эти аспекты. Осторожная позиция в отношении помощи западных держав была обоснована, но раз мира не удавалось добиться и не было известий об иной возможной помощи, то, как говорится, утопающий хватается за соломинку. Дело могло в итоге дойти до того, что мы стали бы частью общего фронта западных держав.

К сожалению, опыт показывает, что внешняя политика в целом и политики великих держав в особенности холодны, расчетливы и нацелены только на собственную выгоду. Поэтому нам пришлось спросить себя: каковы намерения западных держав на самом деле? Просто помощь нам? Должно быть, это было что-то другое.

Военный корреспондент лондонской «Таймс» писал: «Говоря о мужестве финнов, мы должны помнить, что они сражаются за наше дело».

Россия была договорным партнером Германии, и хотя она не воевала с Англией, но помогала Германии экономически. Какие собственные планы могут преследовать западные державы? Они хотели закрепиться в Финляндии и распространить мировую войну на север, чтобы нанести ущерб Германии в этом районе? Не исключено. Однако против этого говорила опасность открытой войны с Советским Союзом. С другой стороны, не в интересах западных держав было попадание Финляндии в сферу влияния Советской России, поскольку это означало бы, что Россия сделала бы значительный шаг на запад, к Атлантике.

Говорят, спонтанные моральные и человеческие реакции встречаются у англичан чаще, чем у большинства других народов. Такие благородные мысли о гуманности, возможно, сыграли свою роль в предложении помощи, тем более что оно также представляло собой реализацию резолюции Лиги Наций. Из великих держав самыми сильными столпами Лиги Наций были Англия и Франция. Что касается нашего случая, то различные мотивы «реальной политики» и «идеалов», похоже, сработали вместе. Однако ни того ни другого было недостаточно для достижения ощутимых результатов.

Так что в нашей борьбе мы были одни. Мир или полное уничтожение – несмотря на наши героические усилия и важные победы, ничего другого не оставалось!

Среди нас было немало тех, кто с самого начала войны оценивал ситуацию реалистически. Один из них, профессор и офицер Арви Корхонен, 12 декабря 1939 года написал мне письмо с фронта. В нем он указывал на неограниченные резервы русских и малочисленность наших войск, особенно на недостаток боеприпасов. «Наше командование, – писал он, – совершило два роковых просчета, полагая, что русские не способны вести войну в зимних условиях и что моторизованные войска не смогут действовать в условиях нашей местности. Ошибки, допущенные нашими правительствами и депутатами парламента, не поддаются перечислению. Всем депутатам и министрам надо полежать в окопах Суммы, Кивиниеми и Коукуниеми по крайней мере неделю. Если попытаться подумать о завтрашнем дне, то следует признать, что для нашего спасения от лап ЧК и от краха нашего национального существования требуется чудо, и какое? Помощь со стороны Швеции и западных держав, а также окончание войны между великими державами способны изменить ситуацию в нашу пользу, но все это надо оставить за пределами расчетов. Военным путем мы не можем лишить Россию способности к наступлению». После этих слов он изложил некоторые мысли по поводу того, что, по его мнению, следовало предпринять.

Военные удачи в декабре и январе создали в Финляндии оптимистический настрой, и люди не были склонны идти на большие уступки, чем раньше. С другой стороны, Советский Союз не был готов к переговорам из-за провала своих собственных военных операций. Речь шла о чести великой державы Советской России. Но когда в середине февраля война стала принимать для нас более серьезный оборот, наше настроение начало меняться, по крайней мере частично. А русские на основе военной ситуации свои требования увеличили. Понимание нами того, что нам следовало сделать, пришло, как это часто бывает в истории, слишком поздно.

Из моего дневника от 20 декабря 1939 года: «Рюти говорил с Маннергеймом. Вчера и сегодня особенно тяжелые бои шли на Карельском перешейке. У русских было сто танков. Все атаки русских были отбиты. Враг не отодвинулся ни на шаг. Маннергейм сказал: „Вы не можете себе представить, как храбро сражаются наши войска на фронте“. Завтра, 21 декабря, исполняется 60 лет Сталину. Если мы продержимся, то, скорее всего, в боях на Карельском перешейке наступит затишье. Его необходимо будет использовать для начала дипломатических переговоров».

25 декабря 1939 года: «Ответ Сталина на поздравительную телеграмму, которую Куусинен направил ему по случаю 60-летия: „Благодарю Вас за поздравления. Желаю финскому народу и народному правительству Финляндии скорой и полной победы над угнетателями финского народа, над шайкой Маннергейма – Таннера“».

31 декабря 1939 года: «Год закончился. Печальный для нас год. События на фронте развиваются лучше, чем ожидалось. Но что все это в итоге означает? Такие поражения для огромной России могут быть простыми стычками. Если нам надо сокрушить военную мощь России, то нужны совершенно иные победы».

2 января 1940 года: «Наступил новый год. Посмотрим, что он нам принесет. Сегодня говорил с Таннером. Я подчеркнул необходимость мирных переговоров. Я сказал, что нам не следует переоценивать наши нынешние успехи на фронте, поскольку они незначительны ввиду огромности и военной мощи России. Таннер согласился. Он считает, что, если получится прийти к переговорам, то можно заключить и мир».

После заседания комитета по иностранным делам 8 января я упомянул, что Таннер предложил уступить базу на северном берегу Финского залива и большую территорию на Карельском перешейке, против чего один член правительства сразу же возразил: «Это невозможно».

Однако Таннер заявил, что проблемы с финским общественным мнением преодолимы. 10 января 1940 года я записал: «Таннер считает, что если русские согласятся на переговоры, общественное мнение можно убедить принять умеренные условия Советской России. Я заметил Таннеру, что Россия в последней большой войне только убитыми потеряла 300 000 солдат и потери России ничтожны в сравнении с ее ресурсами и не могут повлиять на конечный исход войны. Для России как великой державы боевые действия, которые она вела до сих пор, представляются тем, что в немецкой военной истории называют „незначительной маленькой войной“».

29 января нам сообщили, что советское правительство больше не отказывается от переговоров с «правительством Рюти – Таннера». Вскоре мы узнали, что Куусинен уже не препятствие для переговоров. Трудно сказать, что заставило советское правительство изменить решение. На тот момент советские армии не одержали никаких побед, их крупное наступление на Карельском перешейке началось 1 февраля, а первая реальная победа пришла только 11-го числа того же месяца. Это было вклинивание в наши позиции, которое на следующий день частично переросло в прорыв.

Возможно, в Москве сложилось впечатление, что западные державы намереваются помочь нам более эффективно, чем раньше. В таком случае планы интервенции западных держав принесли нам плоды! Трудно сказать, произвело ли какое-то впечатление на Кремль мировое общественное мнение. Со своей стороны, я считаю, что Сталин не хотел полного уничтожения Финляндии и хотел уладить конфликт с нами.

Однако ситуация для заключения мирного соглашения еще не созрела с нашей стороны. Общественность не желала идти на какие-либо существенные уступки. «В начале войны мы могли дать Советской России базу на одном из островов в Финском заливе. Сейчас же это исключено, поскольку общественное мнение народа такого решения не примет», – сказал мне один влиятельный человек в начале февраля. Даже те, кто для достижения мира понимал необходимость пойти на большие уступки под влиянием развития событий на фронте и военных сводок, считали, что фронт, продержавшийся два месяца, очевидно, выдержит еще несколько недель, может, месяц или два. Что даст нам время на подготовку к мирным переговорам.

Хотя времени даром и не теряли, все же надо отметить, что в своем первом ответе от 1 февраля мы не воспользовались хорошей возможностью высказать достаточно далеко идущие предложения и вместо этого прибегли к торгу.

В тот же день началось великое русское наступление, и с этого момента боевые действия приняли неблагоприятный для нас оборот.

За прорывом 11 февраля вскоре последовало отступление наших войск на запад Карельского перешейка.

Конечно, никто не может сказать, на какие условия согласились бы русские, не увенчайся успехом их наступление первой половины февраля. Однако наша нерешительность все равно была ошибкой. Помимо достоинств, у демократии есть и недостатки, проявляющиеся как в нашей внешней политике, так и в других сферах. Последние несколько лет показали, что на неизбежные внешнеполитические уступки идут только тогда, когда наш народ избит настолько сильно, что видит даже слепой. Но зачастую бывает слишком поздно.

В то же время, когда переговоры стали возможны, наше положение заметно ухудшилось. События на фронте развивались быстро. Наступление русских на Карельском перешейке с каждым днем усиливалось, а превосходство атакующих становилось все более очевидным. В нашем ответе от 1 февраля, переданном через Стокгольм, мы предлагали, стараясь уйти от вопроса о военной базе, передачу большей территории на Карельском перешейке, а также нейтрализацию Финского залива.

Через несколько дней нам передали, что наше предложение не может служить основой для переговоров. На частное сообщение Таннера об острове в Финском заливе первоначальный ответ заключался в том, что этого недостаточно, поскольку Советский Союз настаивал на Ханко. Несколько дней спустя Советы спросили, какой остров имеется в виду.

Время шло. 12 февраля в комитете по иностранным делам в присутствии президента Каллио Таннер изложил следующий план действий: 1) следует добиваться мирного соглашения с Россией, а также быть готовым уступить базу на острове Юссарё и согласиться на другие условия, которые Таннер объяснил более подробно, 2) следует попытаться получить военную помощь от Скандинавских стран и, наконец, 3) помощь от западных держав, если упомянутые в пунктах 1 или 2 меры реализовать не удастся.

Рюти и Таннер находились в Ставке, где Совет обороны выступил за заключение мирного договора на изложенных Таннером условиях. Однако в комитете по иностранным делам это предложение встретило сильное сопротивление. Его поддерживали Рюти и я. Ниукканен, Ханнула и Сёдерьелм были категорически против. Ханнула завил, что ни парламент, ни народ не признают выдвинутые Таннером условия, они немыслимы. Президент был сторонником мирных усилий.

Однако вскоре этот спор утратил актуальность. Предположительно в результате успехов на Карельском перешейке Советы решили договориться о мире на совершенно новых условиях. 14 февраля мы узнали, что посол Советского Союза в Стокгольме госпожа Коллонтай назвала следующие условия мира: отдать Ханко, весь Карельский перешеек, часть территории на северном берегу Ладожского озера, то есть пойти на большие территориальные уступки. Именно таких условий Советский Союз впоследствии придерживался. Советское правительство добавило, что готово обсудить Аландские острова со Швецией.

После того как МИД Швеции по нашей просьбе запросил, можем ли мы направить своих представителей для переговоров о возможности мирного соглашения, Молотов 22 февраля сообщил шведскому послу в Москве, что для начала переговоров должны быть выполнены следующие минимальные требования: Ханко, Карельский перешеек с городом Выборгом, северо-восточный берег Ладожского озера, Сортавала и оборонительный союз с Советским Союзом. Молотов сказал, что Советский Союз не верит, что западные державы окажут Финляндии помощь. Если Финляндия сейчас не пойдет на эти условия, то в следующий раз будут выдвинуты новые требования. На следующий день мы узнали об этих условиях в Хельсинки.

Обстановка на фронте сложились такая, что наше поражение было бы лишь делом относительно короткого времени, если бы, помимо военной и другой материальной помощи, мы не получили бы вскоре достаточную поддержку в виде войск из-за границы. Военное руководство также считало, что нам следует как можно быстрее заключить мир. То есть в последующие десять дней мы оказались перед выбором: либо полагаться на туманные обещания помощи западных держав со всеми вытекающими из этого опасностями, либо заключить мир на чрезвычайно сложных условиях, поставленных русскими.

Наше положение было отчаянным.

17 февраля я записал в дневнике:

«Мы долгое время жили во власти иллюзий.

Первая иллюзия заключалась в том, что никакой опасности нет, поскольку закон на нашей стороне и у нас четкие договоры с Россией, которые мы добросовестно выполняли. Мы считали, что право восторжествует.

Вторая иллюзия: Россия не пойдет против нас войной, потому что Сталин войны не хочет. Также добавляли, что этой зимой он точно войну не начнет.

Третья иллюзия: если, несмотря ни на что, война разразится, мы сможем себя защитить. У нас сильные укрепления и несгибаемая воля к самообороне, а Россия слаба. Поэтому мы сумеем за себя постоять.

Четвертая иллюзия: сочувствие и сострадание мира на нашей стороне. Поскольку мы воюем за демократические идеалы, то получим достаточную помощь. Прежде всего, мы можем рассчитывать на сочувствие и активную поддержку Соединенных Штатов Америки.

Но в первую очередь мы верили, что нас вооруженными силами поддержит Швеция. Это была пятая иллюзия. Она тоже развеялась.

Зато у нас появилась шестая иллюзия: нам помогут Англия и Франция, и помогут в достаточной мере. Этого тоже вряд ли стоит ожидать.

Седьмая и последняя иллюзия состоит в том, что после победы западных держав над Германией при заключении мира наша независимость будет сохранена и наше государство будет восстановлено в прежних границах.

Но если Россия захватит Финляндию, продолжат ли западные державы (Англия и Франция) войну только для того, чтобы изгнать русских из Финляндии? А что, если Англия и Франция войну проиграют?»