Вернувшись в Хельсинки в начале войны, наш посланник Ирьё-Коскинен дал следующий отчет о ситуации после провала переговоров:

«После того как вечером 13 ноября финские партнеры по переговорам – член Госсовета Паасикиви и министр Таннер – уехали из Москвы, наступил относительно спокойный период. Советское правительство, вероятно, все еще ожидало, что Финляндия в итоге согласится на сделанные предложения или по крайней мере выступит с новыми собственными предложениями. Однако в то же время шла подготовка к вооруженному конфликту. В посольство каждый день поступали новости о транспортировке войск, хотя никто не имел четкого представления об их масштабах, поскольку происходили они, в частности, на восточной границе. Тем временем в дипломатическом корпусе шли разговоры о том, как развиваются события. По общему мнению, переговоры должны продолжаться по инициативе того или иного партнера, чтобы вопрос мог быть решен мирным путем с дальнейшими уступками с обеих сторон. На этом этапе никто не верил в войну, то есть в возможность того, что Советский Союз нападет на Финляндию, чтобы обеспечить соблюдение своих требований, за исключением, пожалуй, Германии.

Говоря о поведении посольства Германии в этот период, следует подчеркнуть следующее: ни посол граф фон дер Шуленбург, ни другие сотрудники посольства никогда не скрывали своего мнения, что Финляндия должна согласиться с требованиями Советского Союза. Вероятно, они действовали по инструкции, поскольку у меня сложилось впечатление, что по крайней мере сам граф фон дер Шуленбург переживал по поводу политики, проводимой Гитлером в отношении Финляндии. В это время в дипломатических кругах широко обсуждался вопрос, было ли об этой политике или, возможно, о чем-то большем договорено уже во время визитов Риббентропа в Москву, но никаких более достоверных сведений получить не удалось. Напротив, создавалось впечатление, что и фон дер Шуленбург об этом ничего не знал».

Мы, переговорщики, прибыли в Хельсинки утром 15 ноября. Уже в Терийоки нас встретила толпа людей, приветствовавшая нас патриотическими песнями. На вокзале Хельсинки встречали председатель парламента Хаккила и премьер министр Каяндер, другие члены правительства и многотысячная толпа народа.

Первым делом мы отправились к президенту Каллио, которому доложили о ходе переговоров в присутствии премьер-министра Каяндера. Президент сказал, что удовлетворен нашей работой. Вскоре после этого, в тот же день, я посетил министра иностранных дел Эркко. Я подчеркнул ему, что главным требованием русских является база на побережье Финского залива. В моей дневниковой записи от 15 ноября сказано: «Я также отметил серьезность ситуации. Мы должны быть готовы к войне, и надо подумать о приглашении Соединенных Штатов выступить в роли посредника между нами и Москвой. Эркко полагал, что что-то для обеспечения такого посредничества можно было бы сделать через Италию. Эркко по-прежнему оставался оптимистом и не казался особо озабоченным».

Моя цель в последующие дни и недели была, так или иначе, вернуть прерванные переговоры в нужное русло. Я считал, что возможности для этого еще есть. Появление Сталина и Молотова на заключительной стадии переговоров не предполагало ультиматума, но, казалось, оставляло дверь открытой для новых предложений.

В финских правящих кругах, за редким исключением, серьезность ситуации понимали не больше, чем люди с улицы. Считалось совершенно невозможным, чтобы Советский Союз начал войну против нас, тех, у кого не было ни малейшего намерения ввязываться в военные конфликты и кто желал лишь жить своей спокойной жизнью на основе ясных соглашений. На нашей стороне было мировое общественное мнение. Мы усвоили понимание справедливости, присущее народам Скандинавских стран, и развивались, особенно в течение последних двух десятилетий, в интеллектуальной атмосфере, включавшей в себя идеи «права наций на самоопределение» и «равноправия» независимых государств, как малых, так и больших. Мы не понимали русский менталитет, и, прежде всего, точки зрения, с которой великая держава смотрит на проблемы и ведет себя по отношению к малым народам. Поскольку на нашей стороне был закон, широкая общественность в Финляндии не могла себе представить, что против нас может быть применено вооруженное насилие. Здесь в мышлении нашего народа, как и многих других малых народов, в его убеждении, основанном на праве, сквозило что-то наивное, чуждое реальному миру.

Позже, когда я был послом в Москве, Молотов, как-то обсуждая сложный вопрос, сказал: «Если бы мы заключили договор прошлой осенью, этих неприятностей не было бы». Я ответил: «Уезжая из Москвы, я думал, что переговоры еще не завершены и что я вскоре вернусь сюда в четвертый раз». Молотов: «Но ведь Сталин был так терпелив в отношении вас». Я: «Если бы мы, скандинавы, вели между собой такие важные переговоры, то еще долго продолжали бы попытки прийти к согласию, прежде чем переговоры были бы прерваны. Но понимание чужого менталитета – это одно из самых сложных дел, господин Молотов». Молотов помолчал какое-то время, прежде чем мы вернулись к делу.

Вечером 15 ноября правительство собралось на совещание у премьер-министра Каяндера, на котором я доложил о московских переговорах. На следующий день тот же доклад я сделал для президиума парламента и председателей парламентских фракций. Согласно моим дневниковым записям, я сказал следующее: «Можно предположить, что (за требованиями Советского Союза) просматривается опасность войны с Германией, потому что против какой еще страны Россия таким образом вооружается в Балтийском море?» Я продолжил: «Что нам делать? Трудно сказать. Русские вряд ли оставят этот вопрос, поскольку их требования оглашены в речи Молотова. Этот вопрос может стать вопросом престижа, если он еще не стал таковым, для Сталина и русского правительства. Мы, переговорщики, старались оставить дверь открытой для дальнейших переговоров».

На этой встрече после меня слово взял Таннер и сказал, что, по его мнению, соглашение относительно базы было бы с русскими достигнуто, если бы мы предложили им Юссарё.

Эркко: «Что касается этой военно-морской базы, все заняли отрицательную позицию». Министр Ниукканен придерживался мнения, что с этим можно не торопиться. Надо смотреть, как будет складываться большая политика. От этого зависит отношение России к Финляндии. Ниукканен оставался непоколебимо оптимистичным и даже считал возможным отправить значительную часть армии домой. Эркко тоже считал, что нам следует подождать и посмотреть.

В эти дни я часто беседовал с маршалом Маннергеймом. Он очень тревожился и опасался нападения русских. Наша оборона очень слаба. Настроение в войсках, напротив, хорошее. Он считал, что, если разразится война, мы добьемся первоначального успеха, но в долгосрочной перспективе выдержать не сможем. У России неограниченные возможности восполнить свои потери, а у нас нет. Так что в итоге нам придется уступить. Мы не сможем оказать никакого сопротивления на островах Финского залива и в районе Петсамо. Маннергейм заявил, что в Финляндии преобладает дух пассивного сопротивления. «У него есть свои хорошие стороны, но пассивное сопротивление всегда с самого начала обречено на поражение, – здесь, однако, Маннергейм перегнул палку, – и не спасет нас в войне». Необходимо сделать все возможное, чтобы избежать военного конфликта с Советским Союзом. Как ни неприятно иметь русскую базу на финском побережье, нам все же следует попытаться добиться договора с Советским Союзом, предложив им какой-нибудь остров, например Юссарё или какой-нибудь другой. Мы должны взять на себя инициативу и возобновить переговоры. Маннергейм сказал, что несколько раз говорил об этом с президентом. Генерал Вайден, с которым я в те дни тоже несколько раз беседовал, придерживался того же мнения, что и Маннергейм.

Запись в моем дневнике от 15 ноября: «Высказывания Маннергейма затрагивают суть. Пассивное сопротивление может какое-то время продолжаться, но не может привести к переменам. Прежде всего, оно предполагает, что независимо от нас происходят события, которые приходят нам на помощь. Но на данный момент никаких признаков этого нет».

Я также ежедневно общался с Таннером. 16 ноября я написал: «Ко мне пришел Таннер. Я рассказал ему о своих беседах с фельдмаршалом Маннергеймом и генералом Вальденом. Таннер надеялся, что русские возьмут на себя инициативу и продолжат переговоры. Он считал, что это вполне возможно. Вопрос обсуждался в его парламентской фракции[36]. Все были категорически против передачи военно-морской базы, а также островов восточнее Ханко. Я выразил сомнение в отношении того, что русские выступят с инициативой продолжения переговоров. Напротив, это надо безотлагательно сделать нам самим».

Вечером 17 ноября в выставочном зале «Мессухалли»[37] состоялся праздник, посвященный обороне страны. «Это был прекрасный праздник с толпами людей и хорошими речами, пронизанными большим энтузиазмом. Но помогло ли это делу – другой вопрос».

Есть старая поговорка: людям нравится верить в то, на что они надеются. В серьезных внешнеполитических вопросах принятие желаемого за действительное проявляется тем легче, что в таких вопросах невозможно заранее с уверенностью сказать, как будут развиваться события. Именно в этом и заключается трудность. В любом случае нам было трудно идти на уступки Советскому Союзу. И снова и снова приходила в голову мысль, что, какое бы решение ни было принято, может случиться что-то непредвиденное. Относительная тишина в дни, последовавшие за переговорами, укрепила веру и надежды людей, особенно тех, кто всегда был оптимистом. Это настроение отразилось в газетных статьях. «Ууси Суоми» писала, что отсутствие договора лучше плохого договора. Иного мнения придерживался известный внешнеполитический комментатор газеты «Социал-демократ Финляндии» Рейнхольд Свенто, который заметил, что позиция «Ууси Суоми» была бы правильной, если бы мы могли быть уверены, что наше отношение к России оставалось бы прежним, основанным на Тартуском мирном договоре и соглашении о ненападении. В противном случае ситуация без договора может быть опасной для маленькой страны.

Маннергейм и Вальден, с которыми я ежедневно встречался, проявляли растущую озабоченность. Из моего дневника от 18 ноября: «Я обедал с Маннергеймом и Вальденом. Обстоятельное обсуждение. Маннергейм очень встревожен, не в последнюю очередь потому, что наша оборона очень слаба. Он боялся, что русские могут напасть на нас в любой момент. За последние несколько дней на железнодорожной линии Раасули[38] замечено много эшелонов. Русские также могут атаковать нас в Северной Финляндии. Маннергейм, а также Вальден подчеркивали необходимость решения вопроса о базах тем или иным способом». 19 и 22 ноября они повторили это мнение, как следует из моего дневника.

В рядах оптимистов был министр иностранных дел Эркко, с которым я встретился вечером 8 ноября и сообщил о своих беседах с Маннергеймом и Вальденом. Эркко сказал, что плохих новостей из России не поступало. Русские газеты на нас не нападают. Ирьё-Коскинен также не сообщал ничего нового. Эркко в нападение России не верил. Он сказал мне: «Ты можешь спокойно наслаждаться отпуском».

Эркко, похоже, все еще верил, что русские откажутся от требования базы. Его оптимизм распространялся и на состояние военных дел. «Наши оборонные возможности отнюдь не плохи», – написал он мне перед моим третьим отъездом в Москву. В то время в Финляндии зачитывались написанной одним офицером и расхваливаемой в газетах книгой «Оборона Финляндии», в которой наши военные возможности описывались в очень благоприятном свете.

20 ноября я посетил Таннера в министерстве финансов и сообщил ему о своих беседах с Маннергеймом и Вальденом, упомянув также сказанное Эркко. Я спросил, что правительство намерено предпринять. Таннер сказал, что в тот же день собрался правительственный комитет по иностранным делам и принял решение распустить половину мобилизованных войск по домам.

О границе и о сосредоточении русских войск Таннер ничего не слышал. Правительство придерживалось мнения, что этой зимой русские нас точно не потревожат и боевые действия не начнут. «Мы считаем, что нас оставят в покое», – сказал Таннер. В любом случае правительство не будет предпринимать никаких шагов по возобновлению переговоров, все останется так, как есть на сегодняшний момент.

Такое отношение, а также решение правительства вновь открыть школы 1 декабря ясно показали, насколько далеки мысли правительственных кругов от каких бы то ни было военных конфликтов. Таковы были и настроения среди людей. В военных кругах было широко распространено мнение, что Советский Союз не начнет по крайней мере Зимнюю войну. Это подтвердил мне один из высших офицеров Генерального штаба. Фельдмаршал Маннергейм, однако, придерживался иного мнения.

23 ноября в Хельсинки из Стокгольма прибыл генерал Эрнст Линдер. Он сообщил, что посол США в Москве Штейнхардт, недавно побывавший в Стокгольме, говорил, что, по его разумению, Советский Союз не станет нападать на Финляндию, несмотря на срыв переговоров. Такая точка зрения, быстро распространившаяся в Хельсинки, также способствовала укреплению оптимистических настроений.

Вспоминая свой последний разговор с Маннергеймом о базах от 26 ноября, я попросил Таннера сказать, что намерено предпринять правительство. Таннер не сказал ничего нового. Вопрос о переговорах сейчас не обсуждается. Он сказал, что мы можем подождать неделю или больше, прежде чем предпринимать какие-либо новые действия. Я сказал ему, что это Эркко не в состоянии решить этот вопрос и, по-моему, министром иностранных дел должен стать он, Таннер. Все, что я помню, так это то, что Таннер эту идею отверг.

В тот же день, 26 ноября, произошел инцидент в местечке Майнила. Молотов вручил Ирьё-Коскинену ноту, в которой утверждалось, что советские войска были обстреляны артиллерией с финской стороны в районе деревни Майнила на Карельском перешейке. Трое солдат и один сержант погибли, семь солдат и два офицера ранены. В ноте указывалось, что в недавних переговорах со мной и Таннером советское правительство обратило внимание на опасность, которую представляет сосредоточение большого количества регулярных финляндских войск в непосредственной близости от границы с Ленинградом. Советское правительство заявило, что это не только угроза Ленинграду, но и на деле представляет собой враждебный акт против СССР, уже приведший к нападению на советские войска и к жертвам. Советское правительство не имело намерения преувеличивать этот предосудительный акт агрессии, который, возможно, был вызван плохой дисциплиной в частях финской армии, но хотело недопущения подобных действий в будущем. По этой причине выражает резкий протест против происходящего и предлагает правительству Финляндии отвести свои войска на 20–25 километров от нынешней границы, чтобы не допустить дальнейших провокаций.

«Никаких угроз в ноте Молотова нет. Она довольно умеренна в своих требованиях», – отметил я в дневнике.

В те дни в Советской России усилилась антифинляндская пропаганда. На заводах проводились митинги протеста и принимались резолюции, осуждавшие «вероломное нападение» Финляндии на Советский Союз и в то же время восхвалявшие миролюбивую политику Сталина.

Фельдмаршал Маннергейм только что закончил инспекционную поездку по Карельскому перешейку и 27 ноября вернулся в Хельсинки. На следующий день он опубликовал заявление, согласно которому обвинения России были результатом неправильного представления реальных событий. Наша передовая батарея, легкая полевая батарея, находится в 20 километрах от границы, а тяжелая артиллерия – в 50 километрах от границы.

27 ноября правительство ответило нотой, в которой говорилось, что расследование показало, что с финской стороны не было выпущено артиллерийских снарядов. Зато в тот момент учебные стрельбы имели место с советской стороны границы. С финской стороны всего в 800 метрах от границы в открытом поле у деревни Майнила произошел взрыв снаряда. Ввиду такой ситуации нельзя исключать, что был несчастный случай в ходе учебных стрельб на советской территории. Поэтому финская сторона отвергала протест Москвы и констатировала, что со стороны Финляндии не было предпринято никаких враждебных действий против Советского Союза. В отношении утверждения в русской ноте, касавшегося сосредоточения регулярных войск в непосредственной близости от границы с Ленинградом, подчеркивалось, что на финской стороне в непосредственной близости от границы размещены только пограничные войска, там не было артиллерии, дальность действия которой была бы достаточна, чтобы стрелять через границу. Даже если нет конкретной причины для отвода войск от границы, финское правительство тем не менее готово обсудить это предложение в том смысле, что войска с обеих сторон будут отведены на определенное расстояние от границы.

Правительство Финляндии с удовлетворением отметило, что советское правительство не имело намерения преувеличивать это дело. Чтобы не осталось двусмысленности, финское правительство предлагает, чтобы реальные факты были изучены совместно представителями армий обеих стран, дислоцированных на Карельском перешейке.

Нота поступила Ирьё-Коскинену вечером 27 ноября, поздно вечером того же дня он передал ее в Наркомат иностранных дел.

В ответ во второй половине дня 28 ноября Молотов вручил Ирьё-Коскинену резкую ноту. Она началась с замечания, что ответ финского правительства накануне был документом, который отражал враждебное отношение финского правительства к Советскому Союзу и ведет к опасной напряженности между двумя странами. Правительство Финляндии было обвинено во лжи, проявлении безответственности и издевательских комментариях в адрес жертв обстрела. Советский Союз отверг предложение о передислокации войск обеих стран на линию в 20–25 километров от границы. Такое предложение означало бы, что русские войска будут вынуждены отойти к окраинам Ленинграда, что совершенно исключено с точки зрения безопасности. Отказ правительства Финляндии отвести войска на расстояние до 25 километров от границы означает, что эти войска должны и дальше оставаться на своих нынешних местах дислокации, что представляет собой прямую угрозу Ленинграду. Нас обвинили в том, что инцидентом в Майниле мы продемонстрировали нашу готовность к несоблюдению Договора о ненападении, от положений которого Советский Союз теперь считал себя свободным.

Еще до того, как Ирьё-Коскинен получил указание о передаче ответной ноты правительства Финляндии, поздно вечером 29 ноября заместитель комиссара иностранных дел Потемкин передал ему ноту о разрыве дипломатических отношений с Финляндией. Когда Ирьё-Коскинен получил ее, то сообщил предъявителю, что ответ Финляндии неизбежен, и упомянул, что его правительство согласилось на односторонний отвод войск от границы. Потемкин пояснил, что решение советского правительства уже принято и что его задача состоит лишь в том, чтобы довести его до сведения своего правительства. В ночь с 29 на 30 ноября Ирьё-Коскинен, уже не получавший аудиенции у Молотова, передал ноту финского правительства в Наркомат иностранных дел.

Советская нота по инциденту в Майниле от 26 ноября была как по форме, так и по содержанию весьма умеренной, а предположение об отводе наших войск на Карельском перешейке от границы на 20–25 километров – поскольку советское правительство «хотело бы, чтобы такие возмутительные факты впредь не имели места», – вовсе не было невыполнимым. Но следующая нота советского правительства, ответ на нашу вчерашнюю ноту, была резкой и враждебной. Это показало, что правительство Советской России уже приняло решение.

Прочитав в газетах нашу первую ноту, я нашел ее приемлемой. Но сейчас, когда я ближе познакомился с точкой зрения большевиков, то, снова думая об этом деле, до некоторой степени понимаю злобу, сквозящую во второй советско-русской ноте. Советское правительство основывало свое заявление на информации Генерального штаба Красной армии, а поскольку мы не только утверждали, что эта информация необоснованная, но и указывали, что причиной могла быть неловкость советских войск, проводивших учения вблизи границы, это стало вопросом, затронувшим честь Красной армии. Русские к этим вещам относятся очень трепетно. Более того, советское правительство было право, утверждая, что предлагаемый нами равный отвод войск приведет русские подразделения в пригороды Ленинграда. Поэтому с нашей стороны разумнее всего было бы отвести наши войска от границы в одностороннем порядке, как мы предложили в нашей последней ноте, а выяснение инцидента в Майниле предоставить согласительной комиссии.

Однако неясно, добились бы мы чего-либо существенного отсрочкой на несколько дней, поскольку мы все равно были не готовы выдвигать новые предложения. А Кремль был полон решимости, невзирая ни на что, обеспечить соблюдение своих требований.

Однако был ли инцидент в Майниле организованной Советским Союзом провокацией, призванной привести к нарушению статьи 1 Пакта о ненападении, а именно «нарушению целостности национальной территории одной из двух договаривающихся сторон», и тем самым послужить основанием прекращения действия договора?

В насквозь злобной и лживой книге «Финляндия», вышедшей в Советской России в конце 1940 года, говорится о том, что премьер-министр Каяндер выступил в Хельсинки 23 ноября «с провокационной антисоветской речью, чуждой международной практике. Выступление премьер-министра Финляндии было явным сигналом к войне против Советского Союза. Не прошло и трех дней после подстрекательской речи Каяндера, как с финской стороны прозвучали первые выстрелы». За ней следовала публикация из шведской коммунистической газеты с рассказом финского солдата, взятого в плен неподалеку от Майнилы: «Солдаты, находившиеся на передовой – там была наиболее агрессивно настроенная группа, – решили послать большевикам привет: они произвели выстрелы, которые и дали повод к началу войны». Согласно переводу в «Правде», газета шведских коммунистов информировала, со ссылкой на рассказ финского солдата, что выстрелы не были произведены по приказу вышестоящего командования, но, «судя по всему, в Хельсинки уже были нацелены на войну». Вместе с тем газета сообщала, что в Финляндии раздавались голоса против разрыва переговоров, на этой позиции был также и Маннергейм.

В «Правде» грубо ругали Каяндера за упомянутую речь. По сути, она не содержала ничего иного, кроме того, что многократно предлагалось с нашей стороны. Однако в двух моментах могла разозлить русских. Во-первых, в ней было жестко заявлено, что ни на какие дальнейшие уступки мы не пойдем. Во-вторых, очевидно, существовали определенные формулировки, которые из уст представителя небольшого государства казались правителям великой державы оскорбительными: «Финляндия в отношении Советского Союза всегда проявляла дружелюбие и уступчивость, дальше которых независимому государству трудно пойти, не подвергая опасности собственную безопасность, – сказал Каяндер. – Финляндия не согласится на роль государства-вассала. Нас к этому не склонить ни войной нервов, ни путем изнурения, равно как и любыми соблазнами». Это звучало похоже на слова Бисмарка: «Мы, немцы, боимся Бога, но никого другого в этом мире»[39].

По-видимому, Кремль, до этого, возможно, ожидавший от нас новых предложений, после этой речи убедился, что у него не оставалось выбора, кроме как отказаться от своих требований – пойти на это великой Советской России перед маленькой Финляндией было невозможно – или же навязать их с позиции силы. Нетрудно догадаться, что Кремль в этом случае выбрал второе.

Детали инцидента в Майниле, вероятно, навсегда останутся неясными. У нас есть своя точка зрения: ошибка была не наша. Русские же утверждают обратное. Но если смотреть вполне объективно, учитывая обстановку осени 1939 года, такое грубое нарушение пограничного мира было бы с нашей стороны совершенным безумием и пренебрежением самыми элементарными интересами нашего отечества. Можно ли представить такое безответственное безумие? Спровоцированные нарушения границ между двумя государствами, в особенности великими державами, не являются редкостью. Похоже, они стали почти неотъемлемым элементом техники международного общения. Иной раз они происходят без ведома верхов.

Но менее объяснима спешка, проявленная в те дни советским правительством. Нота, касающаяся инцидента в Майниле, была, как я уже сказал, умеренной по форме и содержанию. Наша реакция на нее, на мой взгляд, была чрезмерно негативной, но при наличии у русских доброй воли не должна была послужить предлогом для разрыва дипломатических отношений, даже не дожидаясь нашей второй ноты. К моменту поступления нашего ответа Кремль уже принял решение, если не раньше.

Вскоре после окончания Зимней войны в Советском Союзе был издан военный дневник батальонного комиссара Н. Гаглоева. Первая из его датированных записей – 20 ноября. В ней говорится, что заместитель начальника политического управления Ленинградского военного округа сделал анализ ситуации для комиссаров, срочно вызванных из Москвы в Ленинград, и попросил их «познакомиться с особенностями будущего театра военных действий (лесами, болотами, горами, участками бездорожья), а также с общественным и экономическим положением Финляндии». Если эта запись основана на фактах, то она показывает, что уже как минимум 20 ноября в Ленинградском военном округе война с Финляндией считалась вполне вероятной или, по крайней мере, возможной[40].

Поздно вечером 29 ноября Молотов выступил по радио с речью, обращенной к «народу Советского Союза». Он упомянул, что в течение двух последних месяцев советское правительство терпеливо вело переговоры с финляндским правительством о предложениях, которые в современной тревожной международной обстановке считало минимальными для обеспечения безопасности страны и особенно для безопасности Ленинграда. Финляндское правительство заняло в этих переговорах непримиримо враждебную к нашей стране позицию. Вместо того чтобы дружественным образом найти почву для соглашения, нынешние финляндские правители в угоду иностранным империалистам и поджигателям вражды к Советскому Союзу пошли по другому пути. Затем Молотов сообщил о «провокации» финских солдат, которая привела к артиллерийскому обстрелу советских воинских частей и повлекла за собой человеческие жертвы. Все это повторяло ранее сказанное нам советским правительством. Однако особенно поразили заявления Молотова о том, что Финляндия заняла враждебную Советскому Союзу позицию в угоду иностранным империалистам, то есть западным державам – Англии и Франции. Это обвинение не имело под собой никаких оснований. Но поскольку Кремль явно не мог поверить в военное сопротивление маленькой Финляндии большой Советской России, руководящие деятели Советского Союза, вероятно, из своего глубокого недоверия и неверной оценки взглядов финского народа смотрели на события именно так.

«Враждебная нам иностранная пресса, – говорил Молотов, – утверждает, что принимаемые нами меры преследуют цели захвата или присоединения к СССР финляндской территории. Советский Союз не имел и не имеет подобных намерений. Это – злостная клевета. Советское правительство не имело и не имеет таких намерений. Более того. При наличии дружественной политики со стороны самой Финляндии в отношении Советского Союза советское правительство, всегда стремившееся к дружественным отношениям с Финляндией, было бы готово пойти ей навстречу по части территориальных уступок со стороны СССР. При этом условии советское правительство было бы готово благоприятно обсудить даже такой вопрос, как о воссоединении карельского народа, населяющего основные районы нынешней Советской Карелии, с родственным ему финским народом в едином и независимом финляндском государстве. Для этого, однако, необходимо, чтобы правительство Финляндии занимало в отношении СССР не враждебную, а дружественную позицию, что соответствовало бы кровным интересам обоих государств».

«Другие утверждают, – продолжал Молотов, – что проводимые нами меры направлены против независимости Финляндии или на вмешательство в ее внутренние и внешние дела. Это – такая же злостная клевета. Мы считаем Финляндию, какой бы там режим ни существовал, независимым и суверенным государством во всей ее внешней и внутренней политике. Мы стоим твердо за то, чтобы свои внутренние и внешние дела решал сам финляндский народ, как это он сам считает нужным. Советский Союз не имеет также намерений ущемить в какой-либо мере интересы других государств в Финляндии. Вопросы взаимоотношений между Финляндией и другими государствами являются делом исключительно самой Финляндии, и Советский Союз не считает себя вправе вмешиваться в это дело. Единственной целью наших мероприятий является обеспечение безопасности Советского Союза и особенно Ленинграда с его трех с половиной миллионным населением. В современной накаленной войной международной обстановке решение этой жизненной и неотложной задачи государства мы не можем поставить в зависимость от злой воли нынешних финляндских правителей. Эту задачу придется решить усилиями самого Советского Союза в дружественном сотрудничестве с финляндским народом».

Лишь позже у меня появилась возможность вникнуть в то, что сказал Молотов о нашей независимости и намерении России ее уважать. Это были идеи, которые вполне могли бы послужить основой наших отношений с Советским Союзом.

Когда Молотов говорил о необходимости проведения Финляндией дружественной политики по отношению к Советскому Союзу, то, очевидно, имел в виду правительство Куусинена, которое вышло на сцену несколько дней спустя.

Судя по всему, по мнению Кремля, на тот момент только у этого правительства были предпосылки для такой дружественной политики.

На следующий день, 30 ноября, ЦК Коммунистической партии Финляндии, а 1 декабря народное правительство Финляндии обратились с обширными воззваниями к «трудящимся» Финляндии. В них, как обычно, последними словами поносили правительство Финляндии, «палачей народа и их пособников», «свору черной реакции». В то же время обрисовывались контуры новой Финляндской Демократической Республики. Финляндия не является государством «советского типа» и поэтому не может быть объединена с Советским Союзом и вступить в состав Советского Союза, который представлял собой советскую державу. Советский Союз, проводя свою национальную политику, не хотел, чтобы его упрекнули в желании расширить свои границы за счет Финляндии, поэтому Советский Союз и хотел сохранить существование столь особенной и независимой Финляндии, которая была бы привязана к СССР только двусторонним договором о взаимопомощи. Народное правительство заявило о своей просьбе правительству Советского Союза о предоставлении всяческой необходимой поддержки с помощью Красной армии, а также предложило советскому правительству «исполнить вековечные чаяния финского народа по объединению народа Карелии в единое и независимое Финляндское государство. Народное правительство Финляндии имеет все основания надеяться, что его непоколебимый курс на установление дружественных отношений с Советским Союзом даст возможность правительству СССР согласиться с этим предложением».

В объявлении некоторые пункты программы внутренней политики были названы «следующими задачами народного правительства», некоторые из них, такие как восьмичасовой рабочий день, уже были реализованы в Финляндии. Требование «принудительной экспроприации земель крупных землевладельцев, но без ущерба для земли и имущества земледельцев», вероятно, считалось особенно привлекательным. Насильно экспроприированную землю должны были передать «крестьянам, не имевшим собственности или малоземельным».

Видимо, Куусинен и Кремль полагали, что народное правительство найдет значительную поддержку среди финского народа. Эмигранты – это, как правило, те, кто хуже всех понимает свое старое отечество. В любом случае план Куусинена был попыткой государственного переворота, направленного против законного правительства и порядка, основывался исключительно на успехе наступления советских войск и поддерживался только на их штыках.

На какой государственный строй и на какой тип власти была направлена попытка Куусинена? Против системы, основанной на всеобщем и равном избирательном праве для народного представительства (в однопалатном рейхстаге), против правительства и президента, ставших у власти в результате свободных выборов в рейхстаге!

Неудивительно, что правительство Куусинена, сформированное в сотрудничестве с Кремлем, было встречено в Финляндии с глубоким недоверием. Все это рассматривалось как плохо замаскированная попытка разрушить независимость Финляндии, несмотря на то что Молотов сказал в своей речи.

Обоюдное недоверие между Финляндией и Советской Россией было действительно ужасающим. Можно ли это изменить и направить дело в лучшее русло – вопрос будущего. Должен наступить момент, когда мы сможем доверять военным целям Советской России, а Советский Союз искренне уважать независимость Финляндии. Как сказал Молотов в своей речи 29 ноября 1939 года, тогда будет создана надежная основа для хороших отношений между Финляндией и Россией.

События развивались стремительно. Остановить их бег было уже невозможно, явление нормальное перед войной, как показала история последних десятилетий. Тем не менее я искал выход до конца. Утром 27 ноября я был у Эркко. Мы обсудили возможность инициирования новых переговоров при посредничестве нейтрального государства.

Эркко придерживался мнения, что на основе ноты Финляндии, переданной Советскому Союзу накануне, может возникнуть дискуссия, которая даст начало новым переговорам. Из моего дневника от 27 ноября: «Никаких конкретных планов у Эркко, похоже, нет. Я обратил внимание, насколько это важно, особенно на данном этапе. Эркко повторил, что не может участвовать в передаче базы России и подаст в отставку. Он крайне жестко публично отстаивал позицию против передачи базы. Я заметил, что пассивное сопротивление не приведет нас к результату. Оно может быть полезно для нашего самоощущения, но мы никогда не сможем заставить Россию подчиниться нашим требованиям. Поначалу наш разговор с Эркко был довольно серьезным, даже резким. Я сказал Эркко, что речь идет о существовании Финляндии. Позже голос Эркко стал спокойнее, и мы расстались по-хорошему».

28 ноября я говорил с Таннером по телефону и спросил, что планирует делать правительство. Таннер ответил, что сейчас они готовят ответ России. Я сказал ему, что из вчерашнего разговора с Эркко у меня сложилось впечатление, что он беспомощен. Таннер спросил, что, по моему мнению, следует делать. Я ответил: «Наше положение становится все более несостоятельным. Необходимо увидеть конструктивную цель, чтобы можно было найти выход из этой ситуации. Целью должно быть возобновление переговоров, но тогда мы должны сделать новое или измененное предложение. Варианты: либо посредничество нейтрального государства, либо Ирьё-Коскинену надо как-то уладить дело в Москве. Правительство должно все это учитывать. Если не удастся вернуться к переговорам, то надо быть готовыми к войне, но это ни в коем случае не лучшее решение для нас».

Финские газеты 29 ноября опубликовали новости об участившихся нападках на Финляндию в русской прессе и анти-финляндских митингах протеста в Советском Союзе.

Из моего дневника от 29 ноября: «Говорил с Таннером по телефону. Правительство сегодня утвердило ответную ноту Молотову. В то же время Ирьё-Коскинену поручено выяснить, как обстоят дела. Таннер сказал, что этот шум со стороны русских в принципе необходим, если мы хотим здесь, у себя дома, добиться принятия более далеко идущих предложений, поскольку иначе их не примет общественное мнение».

Возможно, Таннер на этот счет прав. Общественное мнение начало меняться только сейчас, когда стало ясно, насколько неверно люди оценивали ситуацию раньше. «Финское правительство не имело ни малейшей возможности влиять на ход событий. Оно знало, что пользуется поддержкой своего народа лишь до тех пор, пока не уступает требованиям, которые означали бы отказ от свободы и независимости страны», – написал один офицер после войны[41].

Предположение, что правительство может быть готово согласиться на требования, которые означали бы отказ от свободы и независимости страны, является грубым оскорблением. С другой стороны, я не могу судить, действительно ли авторитет правительства, президента, госсовета и парламента был настолько низок, что они, лучше «человека с улицы» знающие реальное положение дел, не могли принять решения, необходимые для спасения страны. Тот факт, что такая дихотомия может возникнуть, является одной из темных сторон демократии. Однако ответственность за это лежала на правящих кругах, прежде всего на правительстве. Последние события особенно отчетливо доказали, насколько легко манипулировать общественным мнением, даже в более крупных странах, и насколько это повышает ответственность государственных деятелей.

То, что оценка ситуации у нас была совершенно неправильная, показал ход дальнейших событий. Мы слишком уверовали, что русские не нападут. В середине ноября еще думали о масштабной демобилизации – полагали, что можно рассчитывать на помощь из-за границы и выдержать войну. Ошиблись по всем пунктам. Насколько ошибочно оценили ситуацию военные круги, показывает лекция генерал-лейтенанта Эквиста осенью 1940 года, в которой он перечислил список «сюрпризов», преподнесенных финнам советскими войсками.

В дни моей молодости, в старой оперетте пелось:

В Финляндии царили фаталистические настроения в сочетании со спонтанной верой в победу нашего правого дела. Никто до самого конца не хотел думать о возможном, даже вероятном ходе предстоящих событий. Каким-то образом, на неосознанном уровне, верили и надеялись, что мы будем спасены, если только исполним свой долг до конца. В нашем случае, как и в других странах, такому отношению способствовала недооценка русских советских вооруженных сил. Она основывалась на убеждении, что большевики, опираясь на чуждую западному миру экономическую и общественную систему, даже при своем ужасающем превосходстве, не смогут добиться хоть каких-то существенных результатов. Это убеждение опровергла сначала финская война[42], а в еще большей мере война Германии и России.