Вечером 31 октября мы поехали обратно в Москву. Помимо полковника Паасонена и начальника отдела Нюкоппа, нас сопровождал посол Хаккарайнен. На вокзале нас провожали финские официальные лица, послы США и Скандинавских стран, советский поверенный в делах и огромная толпа.

На следующее утро мы прибыли в Выборг и получили телеграмму от Эркко, в которой сообщалось, что накануне на заседании Верховного Совета Молотов объявил о требованиях Советской России к Финляндии. Поскольку это меняло ситуацию, Эркко попросил нас вернуться в Хельсинки. Позже пришла вторая телеграмма с отзывом просьбы о возвращении. Мы связались с Эркко по телефону, и он сообщил нам, что в три часа ночи собрался Государственный совет и большинство решило предоставить нам с Таннером самим выбирать, продолжать поездку или нет. По мнению Эркко, ее следует отменить, а ситуацию пересмотреть. Мы не видели причин прерывать поездку и считали правильным продолжить переговоры, несмотря на речь Молотова.

Накануне в Москве началось заседание Верховного Совета. На нем должны были быть приняты представители завоеванных Советским Союзом Западной Украины и Западной Белоруссии для выражения согласия на их просьбу о присоединении к Советскому Союзу народов и территорий, которые они представляли. Прежде чем заняться этими вопросами, Молотов дал отчет о советской внешней политике.

Выступление Молотова и по прошествии времени не утратило интереса. Сначала он сказал об отношениях Советского Союза с Германией. Заключенное 23 августа соглашение положило конец аномальной ситуации между двумя странами. На смену разжигаемой некоторыми европейскими государствами ненависти пришли сближение и дружеские отношения. События доказали, что новые советско-германские отношения опираются на прочную основу взаимных интересов. Советский Союз всегда рассматривал сильную Германию как необходимое условие прочного мира в Европе. Во-вторых, Молотов коснулся Польши, «этого уродливого детища Версальского договора», рухнувшей, несмотря на гарантии Англии и Франции. Население района, завоеванного Красной армией, с неописуемым ликованием встретило новую великую победу советской власти. В-третьих, Молотов рассказал о войне Германии и Англии – Франции. «Как все понимают, о восстановлении старой Польши не может быть и речи». Продолжать из-за этого войну неразумно. Идеологическая война против гитлеризма бессмысленна и даже преступна. Настоящей причиной войны Англии и Франции против Германии был страх потерять мировое господство. Советская Россия поддержала мирные усилия Германии. Позиции Советского Союза и его международное положение значительно укрепились в результате его последовательной миролюбивой политики.

Что касается стран Прибалтики, с которыми только что были заключены пакты о взаимопомощи, Молотов подчеркнул, что дружественные отношения, существовавшие между ними и Советским Союзом, создали благоприятные предпосылки для проведенных только что переговоров и подписанных договоров. Поскольку Прибалтийские страны в силу своего географического положения являлись своеобразными подступами к СССР, эти пакты предоставляют право иметь военные базы, которые обеспечивают безопасность и самих Прибалтийских государств. Договоры не предполагали какого-либо вмешательства Советского Союза в дела Эстонии, Латвии и Литвы, а, наоборот, решительно подтверждали суверенитет, неприкосновенность стран Прибалтики и принцип невмешательства. В основе договоров лежит взаимное признание государственного, социального и экономического устройства друг друга. «Наша позиция состоит в том, что договоры должны выполняться честно и точно, и мы заявляем, что разговоры о большевизации Прибалтики выгодны только нашим общим врагам и всем антисоветским провокаторам».

«Наши отношения с Финляндией носят особый характер, – продолжал Молотов. – Это объясняется главным образом тем, что в Финляндии сильнее ощущается какое-то внешнее влияние со стороны третьей державы. Однако объективно мыслящие люди должны признать, что те же вопросы безопасности Советского Союза и в особенности Ленинграда, которые обсуждались с Эстонией, являются частью переговоров и с Финляндией. Можно даже сказать, что в известном отношении вопросы безопасности Советского Союза стоят здесь еще острее, поскольку Ленинград, самый важный город Советского Союза после Москвы, находится всего в тридцати двух километрах от финской границы». Молотов тогда подчеркнул, что советское правительство, признавая принцип свободного развития наций, могло обеспечить независимость Финляндии и что никакое правительство в России, кроме советского, не может допустить существование независимой Финляндии у самых ворот Ленинграда.

Учитывая международную обстановку и войну между великими державами, повлекшую за собой большие неожиданности и опасности для всех европейских народов, Советский Союз не только вправе, но и обязан принять действенные меры для своей безопасности. Естественно, особое внимание следует обратить на Финский залив. Указав на необоснованные слухи о новых требованиях со стороны Советского Союза, он заявил, что предложения Советского Союза на нынешних переговорах с Финляндией крайне умеренные и ограничиваются минимумом.

Первоначально Советский Союз предлагал заключить с Финляндией пакт о взаимопомощи, но отказался от этого плана из-за возражений Финляндии, что заключение такого договора будет противоречить финской позиции полного нейтралитета. Потом перешли к конкретному вопросу безопасности Советского Союза и в особенности Ленинграда, предложили перенести границу на Карельском перешейке и арендовать базу в Финском заливе. «Мы не сомневаемся, – сказал Молотов, – что создание такой базы отвечает интересам безопасности как Советского Союза, так и самой Финляндии, и уверены, что руководящими финляндскими кругами будет правильно понято значение укрепления советско-финских дружественных отношений и финляндские деятели не поддадутся какому-либо антисоветскому давлению и подстрекательству со стороны кого бы то ни было».

Сообщив о послании президента Рузвельта Калинину и его ответе, Молотов заключил: «После этого четкого ответа председателя Президиума Верховного Совета должно быть совершенно ясно, что при наличии доброй воли Финляндия должна согласиться на наши предложения».

Мягко говоря, я не могу назвать иначе как странным и несовместимым с хорошей дипломатической практикой тот факт, что предложения были обнародованы в то время, когда переговоры еще продолжались. Это оказало вредное воздействие на весь ход переговоров. Если целью этого не было поставить нас перед «свершившимся фактом» и тем самым оказать на нас воздействие, что стало бы просчетом, то в нем отразилось снисходительное пренебрежение великой державы к малому государству. За этим исключением, высказывания Молотова были взвешенными и объективными. Однако в них чувствовалось подлинное русское недоверие к влиянию третьих держав и к попыткам настроить ведущих деятелей Финляндии против Советского Союза. Эти скрытые намеки, вероятно, подразумевали крупные западные державы, с Германией же Советский Союз недавно заключил всеобъемлющее соглашение.

В прениях по докладу выступил лишь один оратор, депутат А.А. Кузнецов, представитель Ленинграда. Он сказал, что внешняя политика Советского Союза за последние два месяца стала триумфом: «Заключенный с Германией договор о дружбе и границе, помощь, оказанная народам Западной Украины и Белоруссии, пакты о помощи с Эстонией, Латвией и Литвой». Прошедшие два месяца полностью подтвердили, насколько правильно была оценена политическая значимость советско-германского сближения. Заключение советско-германского договора о ненападении не только оказалось правильным, но и позволило двум крупнейшим империям Европы продвинуться вперед по мирному пути дружественных отношений. Пакты о взаимопомощи между Советским Союзом и Эстонией, Латвией и Литвой имели величайшее политическое значение. Они еще раз подтвердили принципы советской политики в отношении малых народов и послужили делу мира. «Тем более непонятным становится поведение правящих кругов Финляндии. Я не знаю, на кого рассчитывают представители этих правящих кругов». По предложению Кузнецова внешняя политика правительства была единогласно одобрена.

В Москву мы приехали утром 2 ноября. На вокзале нас встретили начальник протокола Барков и советский посланник в Хельсинки Деревянский, а также посланники Скандинавских государств Винтер (Швеция), Масенг (Норвегия) и Болт-Йоргенсен (Дания), наш посол Ирьё-Коскинен и сотрудники нашего посольства.

Вечером нас пригласили на заседание Верховного Совета, парламента Советского Союза. Оно происходило в большом, ярко освещенном зале Кремля. Особенно ярко была освещена большая статуя Ленина в конце зала за помостом председателя. С учетом зрителей на галерее собралось около 2000 человек.

Председателей и других ведущих деятелей, в особенности Сталина, при входе в зал приветствовали вставанием и аплодисментами. Раздались радостные крики: «Да здравствует товарищ Сталин!»

На повестке дня стоял вопрос о приеме Западной Белоруссии в состав Советского Союза. Делегация из двадцати – тридцати человек вошла в зал заседаний и остановилась перед трибуной. В моем дневнике написано: «Бурные аплодисменты. Демонстрация энтузиазма всем залом. Все встали. Раздался крик: „Да здравствует освобожденный народ Западной Белоруссии! Да здравствует наш вождь, учитель и друг товарищ Сталин!“» Вопрос решался поднятием рук в каждой палате. Проголосовавших против и воздержавшихся не было. Председатель отметил, что обе палаты приняли просьбу представителей Западной Белоруссии единогласно.

Тон выступлений был необычен для слушателя из Скандинавии. Казалось, в речах употреблялись устойчивые клише, и никто из выступавших вплоть до членов правительства от них не отклонился. Восхваляли русскую советскую систему, сталинскую конституцию, «славную партию Ленина и Сталина» и т. д. Восхваляли военную мощь Советского Союза, но прежде всего в каждой речи упоминался Сталин. Скандинавы отмечали странные восхваления и тон.

«Великий вождь народов», «величайший гений человечества», «великий Сталин» были наиболее часто употребляемыми выражениями.

Обо всем этом я сообщаю только ради констатации, а не критики. Пропаганда должна приспосабливаться к особенностям и менталитету каждого народа. То, чего мы, северяне, не понимаем, может подойти другому народу. Не следует судить о других, основываясь на собственных обстоятельствах и взглядах. Употребление хвалебных слов, по-видимому, всегда было свойственно русским, независимо, были они подданными царя или большевиков. Культ личности имеет в Советском Союзе, как и вообще в странах диктатуры, значение совершенно иное, чем здесь, среди народов, воспитанных на принципах гражданской свободы. Ход событий показал, что в Советском Союзе использование присущей им мощной пропаганды позволило добиться значительных успехов. Сталин умеет оценивать значение культа личности в руководстве народами Советского Союза.

Первая встреча состоялась в Кремле вечером 3 ноября. Присутствовали Молотов и Потемкин. Молотов заявил, что Сталин присутствовать не сможет. С финской стороны были Таннер и я, а также посол Хаккарайнен в качестве переводчика.

Я зачитал наш ответ на предложения русских и передал его Молотову вместе с сопроводительными картами. Из слов Молотова было ясно, что наше предложение его не удовлетворило. Поэтому он спросил, находится ли Ино в предложенном нами районе на Карельском перешейке, на что я ответил отрицательно. Дискуссия в основном касалась Ханко и Карельского перешейка, причем высказывались те же идеи, что и раньше. Поскольку Сталина не было, дискуссия осталась безрезультатной, Молотов же не мог изменять русские предложения. Наконец он заявил: «Сейчас вопрос обсудили гражданские официальные лица. Поскольку они не пришли к соглашению, вопрос надо передавать военным».

Это были серьезные слова. Разговор, продолжавшийся около часа, завершился, причем не было даже согласовано время следующей встречи.

На следующий день мы получили приглашение в Кремль на вечер. На этот раз присутствовали и Сталин, и Молотов.

Следуя хорошим принципам ведения переговоров, Сталин начал с более легкой части – вопроса о компенсации. Он поинтересовался подробнее о значении отдельных пунктов и, получив запрошенную информацию, сообщил, что советское правительство одобрило наши предложения о выплате компенсаций. Он поинтересовался примерной суммой компенсации и отметил, что во избежание задержек при заключении договора необходимо уточнять сумму, которую Советский Союз должен будет немедленно выплатить финскому правительству. Мы ответили, что не можем делать какие-либо оценки, поскольку хотим сохранить весь этот вопрос в секрете, но к следующей встрече что-то проясним.

Тогда Сталин сказал: «Продайте нам Ханко, если не хотите сдавать его в аренду. Это будет означать, что эта территория станет принадлежать Советскому Союзу и подчиняться его суверенитету». Мы ответили, что не можем на это согласиться. В ходе разговора Сталин повторил, что Советский Союз не может отказаться от требования о базе. И еще раз подчеркнул, что Финляндия слишком мала и слишком слаба, чтобы отстаивать свой нейтралитет против великой державы. Он указал на судьбу Польши, а Польша намного больше Финляндии. Я ответил, что географическое положение Польши отличается от географического положения Финляндии. Мы обязательно защитим себя от агрессора. Он недооценивает наши оборонные возможности. Защищая нашу целостность и нейтралитет от возможного врага России, мы также будем сражаться и за Россию. Сталин сказал, что сильный Советский Союз был бы также выгоден интересам Финляндии, поскольку советская власть дала Финляндии независимость, и только СССР могли терпеть столь близко к себе независимую Финляндию. В это утверждение Сталина нам было не совсем удобно углубляться.

Поскольку мы не пришли к соглашению по вопросу о полуострове Ханко, Сталин посмотрел на карту и указал на три острова, расположенные к востоку от Ханко – Хермансё, Коё и Хестё-Бусё, – спросив, можем ли мы передать или предоставить в аренду их и якорную стоянку Лаппохья[25].

Мы ответили, что не обсуждали это с нашим правительством, но что эти острова находятся настолько близко к полуострову Ханко, что об их передаче, как и самого Ханко, не может быть и речи. Мы пообещали передать это предложение нашему правительству и прокомментировать его на следующем заседании.

Затем обсуждался Карельский перешеек. Сталин провел на карте линию немного южнее своего предыдущего предложения, но сказал, что остров Койвисто им необходим. Мы держались своего предложения. Сталин отказался от идеи демонтажа оборонительных укреплений на перешейке. О полуострове Рыбачий сказал: «Мы подумаем», что, возможно, указывало, что он удовлетворится предлагаемой нами северной частью полуострова. Об островах в Финском заливе речи не было, что, вероятно, указывало на возможность прийти к согласию по этому вопросу. Встреча продолжалась около часа.

Нам с Таннером было ясно, что без базы договора не будет. Следовательно, чтобы достичь прогресса в этом вопросе, нам необходимо выступить с встречным предложением. На наш взгляд, наше предложение и в отношении Карельского перешейка было недостаточным. Поэтому в телеграмме, которую мы отправили правительству с отчетом о ходе встречи, мы задали прямой вопрос: «Можем ли мы предложить Юссарё и линию Ино?»

В эти дни шведское правительство через своего посланника Винтера снова обратилось по нашему вопросу с нотой в адрес правительства Советского Союза. Молотов ответил, что переговоры между Советским Союзом и Финляндией не касаются других государств, и, прочитав ноту, вернул ее с пометкой, что он ее не принимает.

Посланники Дании и Норвегии встречались по финскому вопросу с заместителем Молотова Лозовским. Лозовский также ответил, что переговоры не касаются посторонних.

Правительства Скандинавских государств оказали нам дипломатическую поддержку, но, как я уже сказал, демарши, за которыми не стояло никакой силы, не произвели ни малейшего впечатления на Кремль.

Из моего дневника: «6 ноября мы пошли завтракать со шведским послом Винтером и его женой. Винтер сообщил, что позавчера советник германского посольства фон Типпельскирх сказал ему, что, по его мнению, если не будет достигнуто соглашение между Россией и Финляндией, Россия начнет агрессивную войну против Финляндии. Эта информация противоречила тем сведениям, которые мы получали из других источников. Винтер сказал, что слышал, что появившаяся несколько дней назад в „Правде“ статья против нас инспирирована самим Сталиным».

У нас был трехдневный перерыв, во время которого мы ждали ответа из Хельсинки на отправленную нами телеграмму. 6 и 7 ноября в Москве прошли обычные торжества в честь годовщины революции. У Молотова в бальном зале особняка на Спиридоновке был большой вечерний прием. Нас тоже пригласили, но я пойти не решился, потому что простудился. Таннер и другие финны там были.

Рано утром 8 ноября мы получили ответ из Хельсинки. Там было сказано: «Новые директивы президента, доведенные до сведения председателей политических групп, заключаются в следующем.

Аренда, продажа, обмен в Ханко или где-либо еще на финском побережье невозможны. Аналогично Лаппохья, включая Хермансё, Коё, Хестё-Бусё. Упоминание Юссарё категорически запрещено. Кроме того, он не подходит для этой цели.

На перешейке[26] граница по линии Койвисто невозможна. Можно предложить линию Ино, без включения Линтуланйоки – Сиесярви – Уконкорпи, которые можно обсудить в связи со спрямлением изгиба Кирьосало. Объясните, что Ино может рассматриваться только при условии, что русские откажутся не только от своего плана Койвисто, но и от своего плана Ханко. Можно поговорить о Гогланде, чтобы прояснить их позицию.

Можно передать только северную половину полуострова Рыбачий.

Сумма компенсации в специальной телеграмме. Вы можете сделать это предложение при условии, что оно будет обсуждаться как единое целое».

Действительно резкие выражения, будто за ними стояли силы великой державы.

День ушел на обсуждение между собой. Поскольку мы полагали, что на основе полученных инструкций прийти к договору невозможно, то для исключения возможных неясностей направили в Хельсинки телеграмму следующего содержания:

«Директивы получены. Если не удастся достичь соглашения по этому вопросу, можем ли мы допустить провал переговоров?»

Пришел ответ:

«Вы знаете, что в уступках [мы] пошли настолько, насколько позволяют наши безопасность и независимость. Если не будет достигнуто согласие по предложенной основе, прекратить переговоры».

Последняя встреча, на которой вновь присутствовали Сталин и Молотов, состоялась в Кремле вечером 9 ноября.

Мы согласовали с Таннером формулировку негативной позиции правительства по уступке островов к востоку от Ханко и, ради точности, изложили ее на бумаге в следующем виде:

«На прошлом заседании со стороны Советского Союза поступило предложение, что в том случае, если Финляндия не сочтет возможным предоставить Советскому Союзу военную базу в Ханко, она будет расположена на близлежащих к Ханко островах Хермансё, Коё и Хестё-Бусё, включая якорную стоянку в порту Лаппохья.

Мы представили это предложение нашему правительству, получив позже ответ, согласно которому правительство считает, что те же причины, которые препятствуют предоставлению военной базы в Ханко, касаются и упомянутых островов. Финляндия не может предоставить другому государству военные базы в пределах своей территории и своих границ. На предыдущих заседаниях мы неоднократно отмечали эти причины. Таким образом, правительство Финляндии не считает возможным пойти на это предложение».

После того как я сделал это заявление, Сталин сказал вполголоса и, как мне показалось, несколько раздраженно: «Из этого ничего не выйдет». Молотов, увидев передо мной документ, спросил, можно ли получить его, на что я ответил согласием, передав текст. А Сталин начал обсуждать базу в районе Ханко, изучил карту на столе и указал на остров Руссарё у Ханко, спросив: «А этот остров вам необходим?» Я ответил, что он – важная часть системы обороны Ханко и поэтому его передача невозможна.

Этот вопрос, а также три острова, предложенные вместо полуострова Ханко, указывали, что Сталин хотел решить дело мирным путем и был готов пойти на некий компромисс относительно базы. Это был бы подходящий момент для нас, чтобы сказать, что мы будем искать другой остров и сделаем встречное предложение. Но из-за жестких директив, которые мы получили от правительства, у нас не было другого выбора, кроме как сохранять полностью негативную позицию.

Конечно, невозможно сказать, удовлетворил бы Сталина Юссарё. Остров подходил по расположению, но слишком мал по площади, хотя и такого же размера, как отмеченный Сталиным Руссарё. Фельдмаршал Маннергейм думал и о другом предложении, и, сделав позитивное промежуточное предложение, мы могли бы продолжить разговор о базе. Однако неоднократное «нет» маленького государства гигантской державе не могло не завести в тупик.

Русские перешли к более внимательному рассмотрению вопроса о карельских землях, и, придерживаясь своего предложения о границе, Молотов снова спросил об Ино. Из-за наших директив, в которых дискуссия об Ино была связана с условием, что русские воздержатся от своих планов Ханко и Койвисто, мы и здесь не могли идти на уступки. Сталин и Молотов подчеркнули важность территории, прилегающей к форту, поэтому я спросил, какой, по их мнению, должна быть ширина этого участка. На что Сталин ответил: «Километров двадцать». Тогда мы поговорили о Гогланде и показали на карте, что можем предложить. Сталин и Молотов сказали, что это очень мало, но обсуждение этого предложения не продолжили.

В ходе разговора я, в частности, сказал, что на основе предложения финского правительства можно было бы заключить договор, который был бы выгоден Советской России, добавив шутливо, что Сталин может быть уверен, что по возвращении за договор ни мне, ни Таннеру песен не споют. Сталин: «Не сомневайтесь, они вам споют!»

Прочие вопросы на этой встрече не обсуждались. В конце встречи Таннер заявил, что разногласия настолько велики, что никакого соглашения достичь не удалось, на что Сталин заявил, что разногласия касаются двух вещей: базы на северной стороне Финского залива и карельской земли. Мы встали и попрощались со Сталиным и Молотовым. Прощание было дружеским. Отношение к нам лично во время этой встречи, как и во время предыдущих, было вежливым. О продолжении переговоров речи не шло.

По прибытии в посольство мы отправили в Хельсинки депешу с отчетом о встрече с добавлением, что считаем переговоры оконченными. На следующий день пришла телеграмма: «Правительство полностью одобряет ваше заявление».

Мы собирались покинуть Москву через два дня, но в полпервого ночи с 9-е на 10-е число секретарь Молотова неожиданно принес следующее письмо:

«Ознакомившись с переданным Вами мне сегодня (9 ноября) письменным заявлением финского правительства, я отмечаю, что оно искажает сообщение советского правительства от 3 ноября.

На самом деле 3 ноября правительство Советского Союза предложило следующее.

1. Правительство Советского Союза, считаясь с заявлением правительства Финляндии, что оно не может согласиться на нахождение гарнизона или военно-морской базы другой державы на финской территории, предложило правительству Финляндии продажу территории в районе порта Ханко. Такое решение сделало бы неуместными утверждения, что этот участок земли является территорией Финляндии, поскольку после его продажи Советскому Союзу он стал бы территорией Советской России.

2. Правительство Советского Союза далее заявило, что, если по какой-либо причине будет невозможно продать или обменять участок земли вблизи Ханко, оно предлагает правительству Финляндии продать или обменять острова Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, Лонгскер, Фурускер, Экё и некоторые другие, кроме упомянутых выше, как это сделало правительство Финляндии, уступая некоторые острова в Финском заливе и территорию на Карельском перешейке.

На основании вышеизложенного я придерживаюсь мнения, что записка господина Паасикиви и господина Таннера от 9 ноября, которая содержит следующее встречное утверждение: „Финляндия не может предоставить другому государству военные базы в пределах своей территории и своих границ“, является необоснованным и искажает позицию правительства Советского Союза.

Ясно, что если район Ханко или острова к востоку от Ханко будут проданы или обменяны на соответствующую территорию Советского Союза, они уже не могут находиться ни в пределах, ни в границах финляндской территории.

Ввиду изложенного возвращаю Вам вашу записку от 9 ноября.

9 ноября 1939 года

В. Молотов».

Мы так и не поняли, в чем цель этого письма. Мы надеялись, что это откроет дверь для дальнейших переговоров, и 10 ноября направили Молотову следующий ответ:

«Вчера вечером мы имели честь получить Ваше письмо, которое касалось проходивших между нами переговоров и представленной на вчерашней встрече нашей записки, которую Вы вернули.

В связи с этим мы имеем честь представить следующее.

После встречи, состоявшейся 3-го (фактически 4-го) числа, мы сообщили нашему правительству, что Советский Союз по-прежнему хочет разместить военную базу на территории полуострова Ханко, территории, которая, в зависимости от желания финского правительства, может быть передана в форме аренды, продажи или обмена. Мы также сообщили, что Советский Союз предложил в качестве альтернативы и на тех же условиях передачу находящихся вблизи Ханко островов Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, а также якорной стоянки Лаппохья. Таким образом, позиция правительства Советского Союза была разъяснена финскому правительству правильно.

8 ноября в ответ на это мы получили сообщение, что финское правительство не считает возможным каким-либо образом уступить районы Ханко или другие на финском побережье в качестве военной базы. На основе этой директивы мы сформулировали упомянутое выше краткое сообщение.

Три острова Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, предложенные Советским Союзом на встрече 3-го (4-го) числа, окружены финскими территориальными водами, как видно по карте. Поэтому они также находились бы в пределах границ Финляндии, если бы Финляндия уступила их другому государству. Остальные острова – Лонгскер, Фурускер, Экё и др., упомянутые в Вашем вчерашнем письме и которые значительно увеличили бы рассматриваемую площадь, на совещании 3-го (4-го) числа не обсуждались.

В ответе правительства Финляндии от 3 октября 1939 года было кратко объяснено, почему правительство, принимая во внимание международное положение Финляндии, ее безоговорочную политику нейтралитета и твердое желание оставаться вне всех группировок великих держав, включая войны и противоречия между ними, не может согласиться на передачу любой иностранной державе территории Ханко или островов, вплотную примыкающих к континентальной части Финляндии.

Правительство Финляндии, которое искренне желает укреплять отношения с Советским Союзом, заявило о своей готовности пойти на большие уступки, чтобы удовлетворить пожелания Советского Союза. Однако оно не могло пойти так далеко, чтобы отказаться от жизненных интересов своей страны, что означало бы предоставление иностранной державе военной базы в горловине Финского залива.

В завершение мы не можем от имени правительства Финляндии не выразить нашего глубокого пожелания, чтобы между Финляндией и Советским Союзом было достигнуто соглашение на основе тех уступок, имеющих цель – достижение взаимопонимания и которые сделаны Советскому Союзу со стороны Финляндии.

Примите наши… и т. д.».

Мы подготовили письмо с учетом возможности продолжения переговоров. Поскольку на следующий день не было никаких новостей, то отправили телеграмму в министерство иностранных дел, сообщив, что переговоры прерваны предположительно из-за военной базы, и предложили вернуться на следующий вечер, на что получили согласие.

13 ноября мы сообщили Молотову о своем отъезде следующим письмом:

«Поскольку на наших переговорах с Вами и с господином Сталиным не удалось найти основу для планировавшегося договора между Советским Союзом и Финляндией, мы сочли целесообразным сегодня вечером вернуться в Хельсинки.

Доводя это до Вашего сведения и проявляя благодарность за оказанное нам дружеское отношение, мы выражаем надежду, что в будущем переговоры могут привести к результату, удовлетворяющему обе стороны.

Примите наши… и т. д.».

Вечером того же дня мы выехали из Москвы.

Накануне «Правда» и «Известия» опубликовали опровержение ТАСС, официального советского информационного агентства, «по поводу советско-финляндских переговоров». В нем говорилось, что английская газета «Дейли экспресс» опубликовала сообщение корреспондента Эксчейндж Телеграф из Хельсинки, что «Сталин вновь отклонил сделанные Финляндией последние уступки». Поэтому ТАСС уполномочен заявить, что сообщение «Дейли экспресс» ни в коей мере не соответствует действительности. «Никаких последних уступок финны не делали, ввиду чего И.В. Сталин не мог отклонить того, чего вообще не было. По информации ТАСС, финны не только не идут навстречу минимальным предложениям Советского Союза, а, напротив, усилили свою непримиримость. Раньше финны имели две-три дивизии на фронте Карельского перешейка напротив Ленинграда, но теперь они увеличили число дивизий, угрожающих Ленинграду, до семи, продемонстрировав тем самым свою неуступчивость». Это сообщение ТАСС также было ответом на наше письмо Молотову.

В эти дни «Правда» и «Известия» писали о статьях в финской газете «Сойхту»[27], представлявшей взгляды левых студентов-социалистов, а также в газете мелких земледельцев, в которых авторы выступали за принятие русских предложений. Но и в русских газетах были опубликованы статьи, направленные против Финляндии: корреспондент ТАСС в Хельсинки прислал весьма красочное представление о ситуации в Финляндии.

По возвращении в докладе министерству иностранных дел о переговорах третьей поездки[28] я писал:

«В ходе переговоров у меня сложилось общее впечатление, что наиболее важное разногласие касается требования о создании военной базы на северном побережье Финского залива. Судя по всему, такая база входит в общий военнополитический план советского правительства и военного командования по обеспечению господства в восточной части Балтийского моря. Сюда может относиться и попытка поставить Финляндию в определенную степень зависимости от Советской России. На мой взгляд, интересы России по отношению к Финляндии всегда носили военный (стратегический) характер, тогда как другие аспекты (торговый и культурный) никогда не играли существенной роли. Что касается другого пункта разногласий – Карельского перешейка, то я думаю, что по этому вопросу соглашение возможно. Что касается остальных вопросов (острова Финского залива, полуостров Рыбачий и компенсация), то заключение договора не кажется мне невозможным.

От предложения по заключению оборонительного союза между Финляндией и Советским Союзом Сталин отказался уже во время первого и второго раунда переговоров.

Хотя в нашем последнем письме мы старались иметь в виду возможность продолжения переговоров, следует признать, что их нынешнее прекращение создало достаточно сложную ситуацию. Трудно сказать, как их можно возобновить. По моему мнению, Сталин хотел заключить договор без военного конфликта. Однако не исключено, что дело примет такой оборот, при котором русские могут создать нам новые трудности. Тот факт, что Молотов раскрыл требования Советского Союза в своей речи 31 октября, также усложняет дело, поскольку сейчас снижение требований русских означало бы их отступление на глазах у всего мира».

Переговоры провалились, и катастрофа была неминуема, хотя в Финляндии это не сразу поняли.

Выдвинутые русскими условия, которые Сталин в ходе переговоров смягчал, были продуманы и признаны необходимыми правительством Советского Союза и высшим командованием независимо от того, что мы думали о них и об их важности для обороны России. И более того, в результате выступления Молотова и в других отношениях дело стало вопросом престижа Советской России. Престиж великой державы – вопрос серьезный, серьезнее, чем мы, представители малых государств, даже можем вообразить. Это – весомая реальность, к которой надо относиться с особым вниманием. Когда дело заходит столь далеко, то великая держава, согласно принятой ныне морали, считает себя вынужденной идти до конца – по-плохому, если не удастся добиться своего по-хорошему. Советский Союз ранимо относится к своей чести, но в этом отношении совсем не отличается от других великих держав. Незадолго до начала англо-бурской войны тогдашний посол Франции Поль Камбон спросил у члена английского кабинета министров, хорошо известного Джозефа Чемберлена, является ли вопрос уитлендеров (британских подданных, иммигрировавших в Трансвааль) достаточным поводом для крупной кампании. Чемберлен взволнованно ответил: «Дело не в этом; речь идет о чести Англии. Буры нас победили, их нужно научить уважать такой великий народ, как мы»[29]. В итоге в поведении великих держав по отношению к малым нет особых различий. В общении с равными себе они, понятно, используют совсем иной язык.

С тех дней произошло многое, и вполне естественно, я то и дело возвращался мыслями к роковым событиям осени 1939 года. Прежде всего, я спрашивал себя: искренни ли Сталин и Кремль и шла ли речь только об обеспечении безопасности Советского государства от угрозы со стороны Финляндии? Именно это вызывало в Финляндии сомнения. Кто знает цели Кремля?

Из моего дневника времен Зимней войны, 26 января 1940 года: «Заседание кабинета министров с президентом. Каллио зачитал речь, которую он произнесет на закрытии и открытии сессии парламента. Он намерен сказать, что советское правительство в переговорах с Финляндией, оказывается, добивалось большевизации Финляндии. Я заметил, что у меня во время переговоров такого впечатления не сложилось. Я считаю, что мы могли достичь соглашения с Советским Союзом, которое не привело бы к большевизации Финляндии. Я предложил поправку к этому пункту речи Каллио. Мою поправку не поддержали». Президент Каллио не исключил предложенный мной пункт из своей речи, но, напротив, заметил, что Советский Союз также и своим отказом от переговоров с законным правительством Финляндии показал, что руководители Советского Союза не только стремились к захвату территорий, но и преследовали цель большевизации Финляндии.

Если, как я полагал, главной целью Кремля была защита Советского Союза от угрозы, которая могла исходить из Финляндии, то в своих усилиях он был не одинок. К сожалению, та же идея, что малые и слабые в военном отношении государства опасны для крупных соседей, кажется, является одним из ведущих принципов политики великих держав. Известный немецкий историк Фридрих Мейнеке определяет это следующим образом: «Основной закон политики силы состоит в том, что всякое слабое государство, не способное к самоутверждению своими силами, независимо от того, вызвана его слабость незавершенным развитием, недостаточной физической базой или внутренним расколом, находится в опасности вот-вот стать страдательным объектом, охотничьим угодьем, зоной низкого давления, в которую могут устремиться потоки воздуха с соседних территорий, порождая бурю»[30].

Предположим, Сталин был искренен и речь шла о защите Советской России.

Тогда возникает вопрос: неужели хорошие отношения между Финляндией и Советским Союзом, при которых Финляндия чувствовала бы себя в безопасности, не являются приемлемой политикой и с точки зрения Советской России? Мы выдвигали эту идею в ходе переговоров, но Сталин и Молотов смотрели на вещи с точки зрения великой державы, презиравшей малые государства. Финляндия, заявил Сталин, слаба и не способна сохранять нейтралитет.

Однако последующие события доказали, что нейтральная Финляндия, как и Швеция, решившая остаться в стороне от войны великих держав и готовая защищать себя вооруженной силой, также была бы лучшей альтернативой для Советского Союза.

В свете последующих событий можно также спросить: была ли политика Советского Союза, как в вопросе военной базы, так и в других отношениях, целесообразной? Я не о выдвинутом нами возражении, а именно о том, что положение Советского Союза в восточной части Балтийского моря уже закреплено договорами, заключенными с Прибалтийскими государствами, которые давали ему во владение южное побережье Финского залива. Единственным врагом, которого Советский Союз мог опасаться, была Германия. Помимо Германии, Сталин упомянул и Англию, но выход этой великой державы в Балтийское море был маловероятен. В войне против Германии ни база Ханко, ни другие выгоды Московского мирного договора[31] не имели для Советского Союза никакого значения. Германия напала на Советский Союз в 1941 году через длинную сухопутную границу, что было вполне естественно.

Значимо это или нет, но идея базы укоренилась среди русских, не только среди большевиков, но и среди русских царской эпохи, даже среди либеральных кадетов. Реальный факт, который необходимо было учитывать, как бы он ни был для нас неприятен. В политике великих держав система владения базами распространена повсеместно.

Моей целью было не допустить, чтобы разногласия между нами и Советским Союзом привели к конфликту. Превосходство было слишком велико, а рассчитывать на помощь извне мы не могли. Со стороны Германии нам советовали пойти на заключение договора. Только если бы условия были совершенно невозможны, тогда, по моему разумению, можно было пойти на принятие безнадежного решения.

Не лучше ли было, пойдя на уступки, прийти к соглашению с Советским Союзом и избежать войны? Обычно в Финляндии на этот вопрос отвечают отрицательно, некоторые считают, что пока со стопроцентной уверенностью сказать ничего нельзя. Со своей стороны я и во время переговоров, и после них считал, что заключение договора было бы для нас лучшей альтернативой. За последние несколько лет я только укрепился в своей точке зрения. Как мы видели, Сталин убрал одно свое требование и смягчил другие. Вместо базы Ханко он предложил три острова и стоянку в порту Лаппохья. Судя по разговору на последней встрече, Сталин, похоже, по-прежнему стремился к мирному урегулированию дела. В ходе Зимней войны наши войска на Карельском перешейке довольно скоро отошли из приграничной зоны на линию Суванто—Сумма, что доказывает, что с военной точки зрения мирное решение было бы возможно и в отношении перешейка[32]. Генерал-майор Айро считает, что нашу обороноспособность не снизил даже Московский мирный договор, – довольно смелое, на мой взгляд, заявление. Если компенсация была бы достаточной, на что советская сторона, похоже, была готова, то и договор не был бы для Финляндии постыдным.

Говорят, Кремль был неискренен. Его истинным намерением было завоевать Финляндию и включить ее, как и страны Прибалтики, в состав Советского Союза для достижения своих империалистических целей, возможно, как первый шаг в советском продвижении к Атлантическому океану.

О чем в глубине души думали Сталин и другие руководители Кремля, сказать невозможно. Однако маловероятно, что относительно незначительное изменение границы в сельской местности Карелии и база на Ханко были, с точки зрения русских, необходимы для подготовки завоевания Финляндии. В ходе переговоров я пришел к выводу, что Сталин, по крайней мере в то время, не был полон решимости завоевать Финляндию. С самого начала его требования к нам не заходили так далеко, как требования, предъявляемые к странам Прибалтики, и он быстро отказался и от «балтийского» пакта о взаимопомощи, и даже от «регионального соглашения», и, как я уже сказал, казалось, вообще был готов изменить свои предложения. Лишь после начала войны он предпринял меры, которые мы, финны, могли понять исключительно как попытку под прикрытием спектакля Куусинена[33] завоевать Финляндию и объединить ее с Советским Союзом.

Если бы Советская Россия позже все же напала на нас, то и в этом случае с помощью договора мы выиграли бы время, пополнили бы наши скудные запасы вооружений, а также лучше смогли бы выдержать войну, чем зимой 1939/40 года. И независимо от нас кризис между Германией и Советским Союзом продолжал бы развиваться и усиливаться до осени 1940 года и зимы 1941 года, что изменило бы и наше положение. Возможно, Зимняя война принесла бы нам честь и славу, симпатии всего мира, но не предотвратила и не компенсировала бы злосчастный Московский мирный договор.

Каково было бы наше положение, если бы разразилась война между Германией и Советским Союзом, если бы осенью 1939 года мы достигли соглашения с Кремлем? Вероятно, мы могли бы избежать такой войны, если бы целостность наших границ была соблюдена. Возможно, относительно базы в Балтийском море мы могли бы пересмотреть заключенный нами с Советским Союзом договор дипломатическими средствами. Конечно, невозможно сказать, какие трудности для сохранения нашего нейтралитета могли бы возникнуть из-за оккупации Германией Прибалтийских государств. Но попытка держаться подальше от войны наилучшим образом соответствовала бы осторожной политике, которой должно следовать маленькое государство.

Многие люди сегодня считают подобные соображения бессмысленными. Но английский историк Дж. Р. Сили придерживается иного мнения: «Заблуждение полагать, что великие государственно-политические события, только потому, что имеют большие масштабы, совершенно иным, роковым образом детерминированы, чем обычные частные события, и это заблуждение затрудняет критику. Невозможно сформулировать взгляд или суждение о большой национальной политике, если изначально отказываешься думать, что и другая политика была бы возможной»[34]. Вышеупомянутый немецкий историк Фридрих Мейнеке выражает ту же мысль иначе: «Для каждого государства в каждый момент существует идеальная линия действия, идеальная парадигма государственной политики… Все исторические оценочные суждения о действиях государства есть не что иное, как просто попытки открыть тайну той или иной парадигмы государственной политики рассматриваемого государства»[35].

В своей «Истории Первой мировой войны» Уинстон Черчилль задается вопросом, могли ли западные державы, прежде всего Англия и Франция, приложив больше усилий, создать более мощную политическую организацию, с помощью которой можно было бы обеспечить основы мира и величия Европы. Он смиренно отвечает: «Не знаю».

Сегодня много говорят о «судьбе» и «совпадении» как определяющих факторах событий в истории. Глубочайшие и величайшие вопросы жизни и смерти ускользают от человеческого познания и человеческой воли, находясь где-то в сумрачном царстве мистики. Но разве совместная жизнь людей, как в отдельном государстве, так и в расположенных рядом друг с другом государствах, цель которой состоит в служении людям – а какая другая цель здесь может быть, – не является предметом обдумывания и в тех случаях, когда речь идет о великих державах, оказывающих влияние на мировые события? Многие воскликнут: это же рационалистское философствование, а не постоянное эмпирическое мышление на основе исторической действительности!

Обдумывая все эти вопросы в свете последующих событий, я все больше убеждаюсь, что наши действия осенью 1939 года, когда мы допустили провал переговоров, были одной из самых значительных и серьезных из серии совершенных Финляндией за последние годы внешнеполитических ошибок. Мы совершали ошибки и раньше: в 1938 году и в первом полугодии 1939 года. Затем их совершали одну за другой вплоть до 1944 года. Но отправной точкой последующих судьбоносных событий стала осень 1939 года.