Мистер Кэмпион не был любителем рано вставать и потому, спустившись вниз, обнаружил, что Маркус не только его опередил, но и принимал посетительницу в столовой. Утренние визиты были весьма необычным явлением в патриархальном Солс-Корте, о чем Кэмпион прекрасно знал. Поэтому он удивился, увидев ясноглазую, рыжеволосую миниатюрную молодую женщину, чем-то похожую на белку. Та вопросительно смотрела на него поверх кофейной чашки. Маркус держался на удивление непринужденно и говорил с несвойственной ему оживленностью. Кэмпион не мог припомнить, когда его приятель вел бы себя подобным образом. Взглянув на Кэмпиона, Маркус представил его и гостью друг другу.

– Это мисс Энн Хелд, – сказал он. – Энн, а перед вами человек, на которого мы уповаем как на избавителя от всех наших бед.

– Ой, как интересно! – простодушно воскликнула мисс Энн Хелд. – Здравствуйте, мистер Кэмпион!

Ей было лет двадцать шесть или двадцать семь. Живая манера держаться придавала ей обаяния. Ее можно было назвать не столько красивой в привычном смысле слова, сколько оригинальной. Она вела себя настолько непринужденно и типично по-американски, что Кэмпион понял, почему ее появление в столь необычный для визитов час не создало никакой напряженности. Он сел к столу, и мисс Хелд тотчас же искренне, с неподдельным дружелюбием объяснила ему причину своего прихода.

– Утром, просматривая газеты, я узнала про эту историю и поспешила к Маркусу – не могу ли я чем-нибудь помочь Джойс? Она одна из моих лучших здешних подруг. К сожалению, в том доме нет телефона, а явиться туда я не решилась. Когда в семье происходит несчастье, тут уж не до гостей. Тем более незваных.

– Я уже говорил Энн, что буду весьма признателен, если она убедит Джойс перебраться к ней и пожить там, пока все это не закончится, – подхватил Маркус. – Уильям Фарадей подсказал мне вчера совсем неплохую идею.

Кэмпион никак не отреагировал на слова друга. Странно, что такой закоренелый эгоист, как дядя Уильям, вдруг озаботился душевным спокойствием Джойс.

Энн устремила свои ярко-карие глаза на Кэмпиона.

– Я как раз говорила Маркусу, что предложу ей такой вариант, но очень сомневаюсь в ее согласии. Если только Маркус не приложит руку. – Она взглянула на хозяина дома и озорно улыбнулась. – Хотя сомневаюсь, что даже такой продукт прекрасной системы английского образования, как он, сможет проявить свою властность сейчас, когда мы, женщины, становимся все более неукротимыми.

– Ну, не знаю… – снисходительно отозвался мистер Кэмпион. – У Маркуса тоже бывают минуты взлета. Кто, как не он, снабдил статую Генриха Восьмого на площади Святого Игнатия одним из самых полезных достижений английской цивилизации? Деяние, которое никто не отваживался повторить с тех пор, как мой досточтимый дядюшка – епископ из Девайза – совершил оное, переодевшись под миссис Блумер, которая тогда гостила в здешних местах. Парень проявил изрядную смелость.

Маркус с откровенным упреком посмотрел на друга.

– Если мы углубимся в воспоминания, хотя я очень надеюсь, что мы этого не сделаем, – предостерегающим тоном произнес он, – я тоже смогу кое-что рассказать.

Мистер Кэмпион сделал такое искренне невинное лицо, что мисс Хелд рассмеялась.

– Я принимаю ваши слова как еще одно подтверждение маниакальной склонности Маркуса совершать правильные поступки, – проговорила она. – У вас, Маркус, это происходит не на уровне инстинкта. Это страсть. Ограничимся тем, что вы передадите Джойс мое горячее желание ее видеть. Это сущая правда. Разумеется, я не хочу вмешиваться не в свои дела, но если вы знаете, чем я могу помочь, только дайте знать, и я прискачу, как кролик.

Она говорила с потрясающей искренностью, и мистер Кэмпион одобрительно улыбнулся ей. В деле, расследованием которого он начал заниматься со вчерашнего дня, людей искренних и открытых можно было пересчитать по пальцам, и тем приятнее для него оказалась эта неожиданная утренняя встреча с американкой.

Вдруг дверь столовой распахнулась, но вместо костлявой, ревматичной Харриет на пороге появилась Джойс.

Едва увидев ее, все трое вскочили на ноги. Джойс была невероятно бледна. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

– Девочка моя, что стряслось?! – вскричала Энн Хелд.

Обняв подругу за талию, она подвела Джойс к стулу.

– Со мной ничего, – шумно вздохнув, ответила девушка. – А вот с тетей Джулией…

– С Джулией? – переспросил Маркус, наливавший невесте кофе. – Что с нею приключилось?

– Она мертва! – выкрикнула Джойс и разрыдалась.

В столовой стало тихо. Все переваривали новость. Практичная Энн Хелд сделала самый естественный в таких случаях вывод:

– Бедняжка. Должно быть, после вчерашних событий у нее не выдержало сердце.

Джойс высморкалась и сердито замотала головой.

– Нет. Думаю, ее отравили. Бабушка Каролайн послала меня сюда сообщить об этом Маркусу и мистеру Кэмпиону. – Джойс говорила все тише, а когда умолкла, в столовой вдруг повеяло холодом.

Известие о второй смерти вклинилось в самую гущу драмы, связанной с гибелью Эндрю Сили, отчего новость, переданная несколькими простыми словами, показалась еще более ужасающей и на какое-то время вызвала всеобщий ступор. Ни Кэмпион, ни Маркус и подумать не могли о таком повороте событий.

Кэмпион никогда не видел Джулию, и слова Джойс подействовали на него лишь косвенно. Он первым стряхнул с себя оцепенение и овладел ситуацией.

– Джойс, вы сумеете найти в себе силы и рассказать о случившемся поподробнее? – деликатно спросил он.

Его спокойный, деловой тон заставил девушку взять себя в руки. Она вытерла глаза и стала рассказывать.

– Я не знаю, когда именно она отравилась: минувшей ночью или ранним утром. Наверное, все-таки утром. Когда Элис приходила к ней в семь часов, тетя Джулия спала так крепко, что горничная не смогла ее добудиться. Решив, что та вчера переутомилась, Элис оставила попытки ее разбудить и ушла. В восемь часов тетя Джулия не вышла к завтраку, и в половине девятого я понесла завтрак к ней в комнату. Едва войдя, я поняла, что тетя больна. Она тяжело дышала: хрипло так, с присвистом. Белки ее глаз как-то странно блестели. Я унесла еду и попросила Кристмаса-младшего – это сын старого Кристмаса – съездить за доктором Лавроком. Он единственный, кто умеет водить машину. Доктор запоздал. Домашние ему не так передали, и он по пути заехал проведать своего пациента. У нас он появился лишь в половине десятого. Едва он успел войти в комнату, как тетя Джулия скончалась. Это произошло на глазах у нас с тетей Китти.

Джойс замолчала, словно у нее кончились силы. Все терпеливо ждали продолжения. Джойс и самой хотелось досказать до конца.

– Тетя Джулия не произнесла ни слова. Она даже не проснулась. Перестала дышать и… всё. Самое ужасное, что бабушка еще ничего не знала. Бабушка встает не раньше одиннадцати, и мы не стали ее будить, поскольку не думали, что это настолько серьезно.

– Почему ты считаешь, что ее отравили? – спросил Маркус.

– Это мнение доктора Лаврока, – ответила Джойс. – Он говорил скупо, но по одному его виду чувствовалось, что он подозревает отравление. Маркус, ты же его знаешь? Речь не о старом Лавроке – «докторе-ветеране Кембриджа». Это его средний сын, тот, что с бородкой. Бабушкина семья знает его с детства. Старый Лаврок приходит осматривать только бабушку, а здоровьем остальных членов семьи занимается Генри. Утром он едва взглянул на Джулию, проверил ее зрачки и тут же выпроводил из комнаты тетю Китти, которая заливалась слезами и была на грани истерики.

Потом он повернулся ко мне и весьма сердито спросил: «Когда вы это обнаружили?» Я рассказала ему то же, что и вам, слово в слово. Тогда он спросил, испытывала ли она подавленное состояние и могла ли смерть дяди Эндрю так подействовать на нее. Мне пришлось открыть ему правду. Смерть дяди Эндрю никак не отразилась на ее самочувствии. Пожалуй, она даже тихо злорадствовала, что он исчез из нашей жизни. – Джойс передернуло. – Это было так ужасно. Тетя Джулия лежит тут же, мертвая, а он задает мне вопрос за вопросом. Спросил, завтракала ли она. Я ответила, что нет, что я сама понесла ей завтрак, но, когда увидела ее больной, унесла обратно.

На этом его вопросы не кончились. Один меня совсем удивил: Генри спросил, не получал ли кто-то из нас записок от тети Джулии. Дальше мы стали осматривать ее комнату в поисках хоть каких-то объяснений. Пока мы этим занимались, пришла Элис с сообщением, что бабушка немедленно требует нас обоих к себе. Доктор оставил Элис у двери комнаты тети Джулии, велев никого туда не пускать. Мы поднялись к бабушке и увидели ее разговаривающей с тетей Китти. К этому моменту бабушка уже знала о случившемся. Доктор говорил без обиняков и учтивее, чем со мной. С бабушкой он не мог себе позволить раздраженного тона.

Бабушка сидела в своей кровати под балдахином. На голове – всегдашний кружевной чепец. Известие о смерти дочери она восприняла на удивление спокойно. Только когда доктор заявил, что обязан сообщить о смерти полицейскому коронеру, бабушка послала за твоим отцом, а если он еще не вернулся, просила привести тебя. Еще она сказала, что будет рада видеть мистера Кэмпиона, если он по-прежнему здесь. Наверное, узнала вчера о вашем приезде от дяди Уильяма.

Джойс посмотрела на американскую подругу:

– Энн, тебе сейчас лучше держаться от нас на расстоянии. Назревает грандиозный скандал. Я абсолютно уверена, что тетя Джулия не совершала самоубийство. У нее был не тот склад характера. Не далее как вчера вечером она попросила меня вразумить нашу повариху Эллен: «Скажи ей, пусть не устраивает истерик по поводу того, что ее не касается, а то ее рыдания сказываются на вкусе блюд. Сегодняшний хлебный соус никуда не годился. Если и завтрашний будет таким же, ей несдобровать». Так что, Энн, держись от греха подальше.

– Не говори ерунды, – фыркнула Энн. – Мне не до игры в приличия, когда с кем-то происходит беда. Понимаю, сейчас не время приглашать тебя пожить у меня. Но если ты в любое время дня или ночи захочешь вырваться оттуда, только дай знать. Если я чем-то могу тебе помочь, а ты не попросишь, я потом себе этого не прощу.

Пока девушки разговаривали, Кэмпион и Маркус вышли в коридор, готовясь к отъезду.

– Джойс думает, что это убийство, – тихо сказал другу Маркус.

Мистер Кэмпион ничего не ответил. Вскоре Джойс и Энн присоединились к ним, и все четверо уселись в большой старомодный автомобиль. Высадив Энн на улице Кингс-Парад, поехали дальше. Недавний выплеск Джойс сменился шоком. Обхватив плечи, она сидела рядом с Маркусом, который вел машину, и молчала. Так, молча, они и доехали до Сократовского тупика.

При утреннем солнце дом выглядел не таким мрачным, как вчера. Вьющиеся растения, дикий виноград и плющ, смягчали суровость стен. Дом в викторианском стиле выглядел весьма ухоженным, что являлось большой редкостью, если учесть, как дорого нынче стоит труд рабочих.

Подъезд к дому загораживал автомобиль доктора. Пришлось остановиться поодаль. Их встретила полноватая женщина средних лет в чепце и фартуке. Вид у нее был несколько растерянный. Судя по лицу, она недавно плакала. Джойс она приветствовала вялой улыбкой.

– Ваша бабушка, мисс, еще не спускалась, – шепотом сообщила она. – Джентльменов миссис просила обождать в гостиной. Мистер Уильям и его сестра уже там.

– Хорошо, Элис, – устало отозвалась Джойс.

Коридор, куда они вошли, был просторным и сумрачным. И тем не менее от дома ощутимо веяло викторианским уютом, который создавали турецкие ковры, посредственная живопись в массивных позолоченных рамах, красные полотняные обои и сдержанное великолепие тяжелых бронзовых статуэток. Но у Джойс и Маркуса все это ассоциировалось с подавленностью. Они знали историю здешних обитателей, и для них этот большой комфортабельный дом являлся местом неведомых ужасов и тягостных эпизодов из жизни нескольких поколений семьи, жившей здесь с момента его постройки.

Для молодых людей это был рассадник, питательная среда для темных порождений цивилизованного ума, которые, по мнению ученых, являются естественным следствием всевозможных запретов и ограничений. В родовом гнезде Фарадеев уже начались потрясения. Вулкан давних противоречий был готов извергнуться наружу, и обоих пугало то, что могло произойти в самое ближайшее время.

Все трое едва успели снять плащи, как дверь напротив открылась, и в проеме появилось опухшее красное лицо дяди Уильяма. Он вышел, демонстрируя наигранную приветливость:

– Рад вас видеть, джентльмены. Полагаю, вы уже знаете об ужасной новости? Теперь вот Джулия… Прошу вас, входите. Думаю, матушка вот-вот спустится. Она сейчас у себя, говорит с доктором Лавроком. По-моему, этот человек свое дело знает.

Он проводил Маркуса и Кэмпиона в комнату, которую наверняка заливал бы солнечный свет, если бы не голландские жалюзи, закрывающие оба окна, выходившие на подъездную аллею. Судя по всему, это была главная семейная гостиная. Изначально она задумывалась как столовая и, естественно, сохранила немалую часть соответствующей мебели. Стол и сервант сверкали так, как только может сверкать мебель, отделанная красным деревом. Обивка из вощеного английского ситца слегка выцвела от многочисленных стирок, а на креслах, обтянутых зеленой кожей и стоящих у массивного мраморного камина, имелись вмятины – свидетельства того, что в них сидели десятками лет; причем у каждого кресла был свой владелец. Стены украшали акварели, тоже старомодные, но из-за своей очаровательной наивности снова входившие в моду.

Ноги дяди Уильяма утопали в теплых домашних туфлях. При утреннем свете он выглядел куда более потрепанным и жалким, а следы его военной выправки почти целиком исчезли.

– А это Китти, – представил он сестру, добавив громогласным шепотом: – Я тут вовсю пытаюсь утешить бедняжку.

Тетя Китти, одинаково расстроенная как трагическим утренним событием, так и перспективой встречи с незнакомыми людьми, поднялась с низкого стула у камина. Это была маленькая жалкая женщина, выглядевшая гораздо старше своих неполных шестидесяти лет. Суетливая особа, неряшливо одетая в черное платье с маленькими оборками на шее и рукавах. Кэмпион впервые видел женщину, которая носила крупные золотые часы на цепочке, прикрепленные к ее впалой груди золотой брошью в форме банта. Глаза тети Китти были красными, как и кончик носа – единственная часть ее лица, свободная от морщин. От нее веяло попранной добродетелью. Она являла собой пример человека, переусердствовавшего с мягкостью и уступчивостью.

Пожав руку Кэмпиону и даже не взглянув на него, тетя Китти повернулась к Маркусу, держа наготове платок.

– Дорогой мой мальчик, как это ужасно, – простонала она. – Бедная Джулия. Еще вчера вечером она была полна сил. Такая властная. Настоящий оплот силы для всех нас. А сегодня… лежит у себя в комнате… уже остывшая. – Тетя Китти шумно проглотила слюну и вновь прижала к глазам кружевной платочек.

При всей неловкости ситуации Маркус прекрасно бы с нею справился, если бы не поведение дяди Уильяма.

– Будет тебе, Китти, – бросил он, усаживаясь перед камином и возвращаясь к своей обычной шумной манере общения. – Конечно, смерть Джулии всех нас шокировала, но давай не будем лицемерами. Не скажу, чтобы меня это не потрясло и что я не сожалею о ее кончине. Как-никак, она приходилась мне родной сестрой. А уж властности ей было не занимать. Но характерец был у нее прескверный, как у старой ведьмы. Давай смотреть фактам в лицо.

Тетя Китти отняла платок от глаз и повернулась к брату. Вид у нее был, как у кролика, попавшего в силок. Бледные щеки порозовели, покрасневшие голубые глаза сверкали праведным гневом.

– Вилли! – взвизгнула она, собрав все имевшиеся силы, дабы противостоять этому вопиющему издевательству над приличиями. – Это твоя родная сестра! В то время как она мертвая лежит наверху, ты позволяешь себе говорить о ней так, как никогда не осмелился бы еще вчера, когда она могла тебя слышать!

Дяде Уильяму явно стало неловко, но не в его характере было принимать упреки с достоинством или хотя бы с должным тактом. Он раздул щеки, несколько раз привстал с места и обрушился на Китти, которая уже сама изумлялась всплеску своей смелости.

– Я сказал бы Джулии в лицо что угодно, – заявил он. – И всегда это делал. Она была проклятой старой мегерой с отвратительным характером! И таким же был Эндрю – два сапога пара! Без них в доме станет спокойнее. Ответь мне, если можешь. И не называй меня Вилли!

Маркус, предельно ошеломленный этим поединком нервов и наплевательством по отношению к другим, что часто проявляется в семейных сценах, отвернулся и стал рассматривать выцветшую акварель, на которой были изображены ворота Колледжа святого Игнатия. Однако мистер Кэмпион продолжал смотреть на престарелых брата и сестру со своим всегдашним выражением доброжелательной глупости.

Тетя Китти дрогнула, но после наскока на брата уже не могла остановиться.

– Джулия была хорошей женщиной, – возразила она. – Ты, Уильям, ей в подметки не годишься. И я не желаю слушать, как ты очерняешь ее дорогую память. А ведь ее еще даже похоронить не успели. Не хочу даже думать, чем это для тебя закончится, Вилли. Никакая религия тебе не поможет.

Дядю Уильяма прорвало. Желчный, с нервами на пределе, он, как и многие мужчины его типа, относился к своей бессмертной душе как к чему-то материальному и непристойному.

– Китти, ты можешь называть меня как угодно, но лицемерия я не потерплю! – загремел он. – Ты не можешь отрицать того, в какую жизнь тебя загнала Джулия. Ты не можешь отрицать, что она лезла из кожи, только бы задеть Эндрю и меня своим ядовитым языком и проклятыми алчными привычками. Кто требовал, чтобы свежий номер «Таймс» приносили ей в комнату, а в гостиной он появлялся лишь в три часа пополудни? Она ни разу в жизни даже дверь за собой не закрыла и, если усматривала возможность сделать кому-то какую-нибудь отвратительную пакость, непременно это делала!

Тетя Китти собрала остатки своих хлипких сил для последней атаки.

– Зато она… – Тело тети Китти сотрясалось от гнева. – Зато она никогда не выпивала втихаря!

Дядя Уильям оцепенел. В его голубых глазках появилось затравленное выражение. Лицо пылало. Он с ненавистью смотрел на сестру. Когда дальнейшее молчание стало невозможным, он заговорил, но совсем не так, как намеревался. Голос его зазвучал громче и тоном выше.

– Это гнусная ложь! – взревел он. – Проклятая и подлая ложь! У тебя, сестрица, ум отравлен. Как будто нам в доме мало бед, чтобы ты еще пыталась вывалить на меня свои голословные обвинения… – Голос его дрогнул и затих.

Раньше, чем прозвучала сия тирада, тетя Китти вдруг сжалась. Она порывисто села на один из стульев с высокой спинкой, окружавших стол. Ее глаза закатились вверх, рот открылся, и оттуда раздался наполненный болью истеричный смех. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, пока дядя Уильям, целиком забывшись, орал на нее в безумном стремлении заставить ее умолкнуть.

Тогда мистер Кэмпион шагнул к ней, схватил за руку и сильно ударил по запястью, одновременно заговорив с нею жестким тоном, столь непохожим на его привычное бессвязное бормотание.

Маркус двинулся на дядю Уильяма, не представляя, как утихомирить буяна. Джойс помогала мистеру Кэмпиону.

И когда шум в гостиной достиг предела громкости, дверь вдруг распахнулась и на пороге появилась двоюродная бабушка Джойс.

Властная личность, прожив на свете больше восьмидесяти лет, обязательно приобретет хотя бы следы величественных манер. Миссис Каролайн Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, бывшего когда-то ректором Колледжа святого Игнатия, обладала этими манерами в полной мере.

Эта старая женщина имела впечатляющий облик без признаков уродства, которыми преклонный возраст часто искажает властные лица.

Стоит отметить, что через считаные секунды после ее появления в гостиной установилась полная тишина. При маленьком росте миссис Каролайн поражала удивительно прямой осанкой. Мистеру Кэмпиону, завороженно взиравшему на нее, даже показалось, что бо́льшая часть тела пожилой женщины являет собой сложную конструкцию из китового уса, прикрытую строгим черным шелковым платьем. Плечики миссис Кэролайн покрывала накидка из кремово-розовых игольчатых кружев, мягкая паутина которой скреплялась возле горла большой сердоликовой брошью. Ее спокойное лицо с черными блестящими и живыми глазами обрамлял короткий шарф из таких же кружев, повязанный на манер чепца и скрепленный широкой черной бархатной лентой.

Кружева, возможно, были единственной ее слабостью. Она собрала обширную коллекцию и постоянно их меняла. Во всяком случае, мистер Кэмпион, которому пришлось прожить в этом доме некоторое время, ужасное, надо сказать, и который всегда подмечал такие детали, ни разу не видел, чтобы миссис Каролайн два дня подряд носила одни и те же кружева.

В гостиную хозяйка гнезда Фарадеев вошла с тонкой черной тростью в одной руке и голубой чашкой с блюдцем – в другой.

Остановившись у двери, она, словно маленькая орлица, посмотрела на сына и дочь как на глупых, вздорных детишек, каковыми их и считала.

– Доброе утро, – поздоровалась она, и Кэмпиона удивил ее молодой, энергичный голос. – Скажи, Уильям, неужели для самооправдания нужно поднимать такой шум? Я тебя услышала еще на лестнице. Неужели я должна напоминать, что в доме находится покойница?

Возникла тягостная пауза. Маркус вышел вперед. К его великому облегчению, миссис Фарадей ему улыбнулась.

– Рада, что ты пришел, – сказала она. – Полагаю, твоего отца по-прежнему нет в Кембридже? Ты привез с собой мистера Кэмпиона?

Маркус вытолкнул перед собой Кэмпиона, и состоялась церемония знакомства. Поскольку руки миссис Фарадей были заняты тростью и чашкой на блюдце, она обошлась без рукопожатия и изящно поклонилась, наградив молодого человека одной из своих редких улыбок.

– Вас обоих я приглашаю в свой кабинет. Но вначале нужно разобраться с этой чашкой. Раз мы все здесь, лучше сразу внести ясность. Я уже переговорила со слугами. Маркус, тебя не затруднит закрыть дверь?

Она прошла в комнату. Чувствовалось, что эта хрупкая старушка привыкла повелевать.

– Джойс, будь любезна, достань подкладку под блюдце.

Девушка выдвинула ящик серванта и извлекла полотняный кружок, украшенный вышивкой. Когда подкладка улеглась на сверкающую поверхность стола, бабушка Каролайн поставила на нее блюдце с чашкой.

– Это я самолично нашла в комнате Джулии, – сообщила она тихим голосом, в котором ощущался упрек. – Чашка с блюдцем стояла под кроватью, загороженная подзором. Я нашарила ее тростью, а Элис потом достала. Судя по всему, в чашке был чай.

Собравшиеся стояли, замерев. Мистер Кэмпион, находившийся справа от старухи, разглядел несколько чаинок на дне чашки. Его удивило, что миссис Каролайн намерена устроить допрос по поводу своей находки. Поначалу он не понял, почему столь незначительное нарушение семейного уклада подается как серьезный проступок. Еще меньше он был уверен, что допрос, который учинила старуха, даст мгновенные результаты.

Тетя Китти, до сих пор тихо сопевшая в свой платочек, вдруг залилась слезами раскаяния. Зрелище было ошеломляющим. Она вышла вперед и, словно нашкодившая девчонка, встала перед матерью.

– Это сделала я, – трагическим тоном произнесла она. – Я заварила чай.

Бабушка Каролайн молчала. Никто не решался произнести ни слова. Тетя Китти продолжила свое смиренное признание.

– Джулия любила по утрам пить чай в постели, – печально сообщила она. – И я тоже это люблю. Я привыкла к утреннему чаю, еще когда был жив мой бедный Роберт. Он тоже предпочитал сначала выпить чаю, а потом уже вставать. Вот Джулия и предложила… Нет, наверное, предложение исходило не от нее… Кому-то из нас пришла в голову мысль готовить утренний чай самим, раз его в нашем доме не подают. Мы подумали, что никому не причиним вреда, если я куплю в магазине компании «Бутс» чайничек и спиртовку и по утрам, пока Элис еще не принесла горячую воду, буду заваривать чай. Мы так делали два года подряд. Каждое утро я готовила чай на две чашки и одну относила Джулии. Вот и сегодня, надев халат и шлепанцы, я понесла ей чай. В тот момент она выглядела вполне здоровой… Ой, мама! Если она что-то положила себе в чай и выпила, я никогда себе этого не прощу!

После столь впечатляющего признания последовал новый всплеск рыданий. Джойс безуспешно пыталась успокоить тетку. Бабушка Каролайн поглядывала на дочь со смешанным чувством неодобрения, удивления и презрения. Затем повернулась к Джойс со словами:

– Дорогая, отведи тетку в ее комнату. Если доктор Лаврок еще не уехал, попроси его дать ей успокоительного.

Но тетя Китти еще не погрузилась на самое дно самоуничижения. Подобно многим людям, помятым и затюканным жизнью, она обладала сильной, хотя и превратно понимаемой склонностью к драматизации событий.

– Мама, прости меня. Ты должна сказать, что прощаешь меня. Я не смогу жить дальше, пока не услышу этого!

Если у престарелой миссис Фарадей сохранилась физиологическая способность краснеть, она бы непременно покраснела. А так ее морщинистое лицо цвета слоновой кости лишь стало еще белее, а в черных глазах появилось замешательство.

– Кэтрин, дорогая, ты явно плохо себя чувствуешь. Утренний чай, который ты заваривала тайком, отнюдь не является предметом беспокойства доктора Лаврока и меня самой. – Она повернулась к Маркусу. – Маркус, прошу тебя взять эту чашку и отнести в мой кабинет. Только будь предельно осторожен. Мистер Кэмпион, дайте мне вашу руку. А ты, Уильям, очень меня обяжешь, если останешься здесь до тех пор, пока я не пошлю за тобой.