Было почти три часа дня, когда инспектор решил, что его сегодняшние расследования в Сократовском тупике завершены. Все это время его штаб-квартирой оставалась библиотека. Мистер Боудич и полицейский фотограф закончили работу с отпечатком ноги и теперь стояли рядом с инспектором и рассматривали целую коллекцию обуви. Станислаус затребовал обувь каждого обитателя дома, включая двух Кристмасов – отца и сына, которые жили в отдельном домике на краю участка.

Эта стадия расследования зашла в тупик. Инспектор был подавлен, фотограф удивленно поглядывал на коллекцию, а неунывающий Боудич и здесь не смог скрыть свое хорошее настроение.

– Итак, – сказал сержант, – мы имеем фотографию с указанием размеров и гипсовый слепок. Вот данные измерений. Ясно, что Золушка среди них не затесалась. – Он указал на обувь. – Но и того великана тоже нет.

– Нужно было бы устроить парад босоногих, – проворчал Оутс. – Я бы и устроил, да что толку? Такие ножищи сразу бросились бы в глаза.

– Это факт, – шумно рассмеялся Боудич. – Даже у старины Табби Лейна с Боу-стрит не было таких ступней. А здесь как будто побывал экспонат из Музея естественной истории.

– Полагаю, отпечаток все-таки принадлежит живому человеку, – хмуро отозвался Станислаус.

Боудич в этом не сомневался.

– Конечно, отпечаток настоящий. Вмятины от ногтей хорошо просматриваются. А к пятке, когда делали слепок, прилипли синие шерстяные нити. Вы непременно найдете того, кто оставил этот след, как бы вас ни сбивали с толку. Но что за нога! За все годы службы впервые вижу такую.

Инспектора не трогали заверения Боудича. Он продолжал разглядывать коллекцию обуви.

– Самые крупные башмаки – вот эти. Они принадлежат Кристмасу-младшему. Боудич, сходите к нему, попросите разуться и замерьте его ступни. Только не смейтесь при этом. Ведите себя как полицейский.

Перспектива увидеть обладателя других громадных ступней, пусть и поменьше, взбудоражила мистера Боудича. Его лицо стало еще румянее, а голубые глаза наполнились непролитыми слезами смеха.

– Уже лечу, – кивнул он и предложил фотографу: – Пойдемте со мной. Потом мы фотографию этих ножек поместим в рамку и повесим у нас.

– Неисправимый дуралей, – сказал инспектор Кэмпиону, когда за ликующим сержантом и фотографом закрылась дверь. – Я не возражаю, когда человек обладает чувством юмора, но сержант ведет себя как ярмарочный паяц.

Мистер Кэмпион не стал высказываться по этому поводу, но задал свой вопрос:

– Ты по-прежнему считаешь отпечаток на клумбе шуткой?

– Не считаю, – печально признался инспектор. – Отказался от этой мысли, когда понял, в какие дебри она меня заводит. Как будто нам было мало бед – так нашелся босоногий идиот, усложнивший наше положение своими каракулями на стекле! А эту обувь пусть отсюда заберут… Кажется, стучат. Входите!

Дверь открылась, и в библиотеку вошел Маркус. Вид у молодого адвоката был усталый и огорченный. Увидев разномастную коллекцию обуви, он удивленно поднял брови, но смолчал, чем заслужил немое одобрение инспектора.

– Я ужасно извиняюсь, но мистер Фарадей упорно держится за свою историю про вторжение кота, – произнес Маркус.

– Вы объяснили ему, что у коронера он должен будет подтверждать свои показания под присягой? – спросил инспектор.

– Да, конечно. Однако он, похоже, сам уверовал в эту историю. Но ведь ночное происшествие вряд ли напрямую связано с вашим расследованием?

Оутс ответил не сразу, поскольку вопрос Маркуса попал в цель.

– Мистер Фезерстоун, не надо защищать дядю Уильяма от меня, – сухо произнес он. – Если от кого его и надо защищать, так от него самого.

А вот мистер Кэмпион воспринял упрямство дяди Уильяма близко к сердцу.

– Чувствую, что ради дяди Уильяма мне следует прогуляться по ближайшим барам, – заявил он, выразительно глядя на инспектора. – Маркус, пожалуй, мы это сделаем вдвоем. Ты ведь написал сэру Гордону Вудторпу?

Маркус, уже отвечавший на этот вопрос, с недоумением взглянул на друга, но, увидев выражение лица инспектора, поспешил ответить:

– Разумеется.

Тоска, в которую впал инспектор, стала еще заметнее.

– Рисунок на стекле пусть пока остается, – проговорил он. – Успокойте обитателей дома. Этим вечером и ночью в саду будут дежурить двое наших людей в штатском.

– Инспектор, значит, вы склонны думать, что странный рисунок не шутка? – спросил Маркус, хватаясь за любую соломинку, чтобы увести разговор от щекотливой темы дяди Уильяма.

Вопреки профессиональной склонности отметать праздные вопросы, мистер Оутс не оборвал его. Наоборот, он ответил Маркусу вежливо, хотя и уклончиво:

– Я вполне доволен, что ступни всех обитателей дома меньше и никто из них не мог оставить отпечаток на клумбе. Большего сказать не могу.

Мистер Кэмпион, который подошел к окну и задумчиво глядел на малиново-красный рисунок, начал говорить, не поворачиваясь к собеседникам:

– Представим себе на минуту, что рисунок не глупая шутка, а сделан намеренно. Чем в таком случае он является? Неким посланием, адресованным кому-то из обитателей дома. Если продолжить это рассуждение, к чему мы придем? К двум интересным выводам. Первый: рисовавший никогда не бывал в доме и не знал, что где находится. Обычно в библиотеку заглядывают редко; разве что пыль вытереть. И второй: из всех обитателей дома он знает только кого-то одного. В противном случае он нашел бы иной способ общения.

Кэмпион развернулся, заслонив спиной рисунок на оконном стекле. Казалось, это просто милый джентльмен, любящий порассуждать и не стремящийся никого задеть.

– Смысл такого послания должен быть предельно простым, – продолжил он. – Полагаю, что для тебя, Станислаус, он мог бы означать одно из трех: «Приходи, встретимся в обычном месте». Или: «Кое-что сделал». А то и еще проще: «Я снова в игре».

– Все обитатели дома утверждают, что прежде никогда не видели такого знака, и среди них есть только один субъект, уклоняющийся от прямого ответа, – язвительно заметил инспектор.

Дальнейший разговор прервало возвращение слегка огорченного Боудича.

– Никакой надежды, – заявил сержант. – Я измерил его правую ступню. В длину она двенадцать дюймов и три четверти, а ширина там, где пальцы, – почти пять дюймов. А на слепке мы имеем тринадцать с четвертью и шесть с одной десятой. – Эти цифры он произнес с гордостью. – Гаррисон решил поискать в саду другие следы, – добавил Боудич. – Но трава повсюду короткая. Чувствуется, что ее постоянно подстригают. К тому же ночью шел дождь. Так что вряд ли он чего найдет. Если б не скос крыши дома, мы бы не увидели и отпечатка на клумбе.

– Спасибо, – сокрушенным тоном поблагодарил сержанта мистер Оутс. – Что ж, теперь я могу отправиться восвояси.

Кэмпион пошел провожать инспектора и его жизнерадостного помощника. Маркус тактично остался в библиотеке.

– Ну как, собрал из кусочков что-то более или менее цельное? – спросил Кэмпион, помогая инспектору надеть плащ. – Я про веревку и остальное.

– Собрал, – лаконично ответил Станислаус. – А ты, милый мальчик, не такой смышленый, как тебе кажется. Вот пример того, что тебе следовало установить сразу же. – Он достал ключ и вложил его молодому человеку в руку. – Это ключ от двери твоей комнаты. И он подходит к замкам всех дверей на втором этаже. Все замки однотипные, и ключи взаимозаменяемы. Вчера я упустил это из виду, хотя мне следовало догадаться. Такое встретишь во множестве домов. До свидания.

Мистер Кэмпион невозмутимо сунул ключ в карман.

– Завтра я тебя навещу, – сказал он инспектору, когда тот садился в машину. – Может, появится что-то новое. Конечно, если только этот босоногий великан не слопает меня за ночь.

Инспектор фыркнул и завел мотор.

– Весь неопытный молодняк одинаков, – заметил он. – Ловитесь на яркое и броское. Держу пари, вскоре окажется, что рисунок на стекле – мистификация.

– Принимаю пари, – откликнулся Кэмпион.

– Отлично. Ставка по максимуму – пять фунтов.

– По рукам, – кивнул Кэмпион.

Он вернулся в дом и в передней увидел Маркуса. Вид у молодого адвоката был встревоженный и огорченный. Чувствовалось, недавние события подействовали и на него.

– Кэмпион, мне не дает покоя этот рисунок на стекле, – признался Маркус. – Что это может значить?

Оба прошли в библиотеку.

– Напрашивается единственный очевидный вывод, – произнес мистер Кэмпион, опуская жалюзи. – И он таков: в этом спектакле есть еще какой-то неведомый участник. След на клумбе означает то же, что и след, который однажды увидел Робинзон Крузо: поблизости находится Пятница.

Лицо Маркуса посветлело.

– И по моему мнению, за это стоит поблагодарить судьбу, – проговорил он. – Меня тревожит поведение Уильяма. Не понимаю, зачем он пытается все усложнить? Один из всех домочадцев.

– Дядя Уильям – презабавный старый упрямец, – усмехнулся мистер Кэмпион. – Станислаус так себя ведет, поскольку это традиционная манера поведения полиции. Они всегда выбирают наиболее очевидное направление и следуют по нему. Если оно заводит в тупик, они выбирают другое наиболее очевидное направление. Потому в конце концов они и раскрывают самые запутанные дела.

– Но ты сам-то что думаешь? – не отставал от друга Маркус.

Мистер Кэмпион не торопился отвечать. Суета и волнения двух последних часов заставили его частично позабыть о своих теориях. Но сейчас они снова вышли на первый план, и его лицо посуровело. Маркус терпеливо ждал ответа. Неизвестно, как разрешилась бы эта щекотливая ситуация, если бы не стук в дверь.

– Мистер Кэмпион, мне нужно к себе. – На пороге стояла бабушка Каролайн. – Могу я опереться на вашу руку?

Ее голову украшал чепец, расшитый мальтийскими кружевами, а плечи покрывало кружевное фишю. Хрупкая, но как всегда подвижная, она улыбнулась Маркусу:

– Джойс сейчас в утренней гостиной. Тебе стоит пойти и поговорить с нею. Боюсь, девочке сегодня досталось, пока она приводила в чувство бедняжку Кэтрин.

Все это было произнесено с изяществом, а в тоне сквозило что-то от снисходительности императрицы.

Маркус отправился в утреннюю гостиную, а Кэмпион повел миссис Каролайн в ее святилище. Ему пришлось немного ссутулиться, чтобы ей было удобнее держаться за его руку.

Бабушка Каролайн молчала до тех пор, пока не уселась в свое ореховое кресло с высокой спинкой. Кэмпион остался стоять на каминном коврике. Ее острые, блестящие глазки одобрительно взглянули на молодого человека, а губы тронула чуть удивленная улыбка.

– Эмили совершенно права, – сказала она. – Вы умный молодой человек. Я вами очень довольна. Вы прекрасно управляетесь с этим хлопотливым делом. А уж сколько хлопот вам доставляет бедный Уильям! Очень трудный человек и при этом глупый, чем и напоминает мне нескольких братьев моего мужа. Не удивляюсь, что полиция до сих пор его подозревает.

Она вопросительно посмотрела на мистера Кэмпиона, и тому пришлось выдержать ее взгляд.

– Думаю, что да, – ответил он и осекся.

Старуха улыбнулась:

– Мой дорогой юный друг, что бы вы мне ни рассказали, я никому ничего не скажу.

Мистер Кэмпион снял очки, и на его лице впервые за все это время появились признаки усталости.

– Я это запомнил. – Он тоже улыбнулся. – Как вы знаете, мое нахождение здесь не вызывает симпатии ни вашей семьи, ни слуг. А события происходят весьма странные, и это еще мягко говоря. Но утром я получил то, что послужит доказательством невиновности мистера Фарадея. Я в этом уверен. Я пока не поделился своими умозаключениями ни с кем, да и сейчас не хочу. Я посчитал, что для всех будет только лучше, если полиция продолжит двигаться в выбранном ею направлении.

Лицо старухи оставалось непроницаемым.

– Это очень хорошая новость, – произнесла она. – Я не стану допытываться. Кстати, боюсь, полиция может обвинить меня в сокрытии улик.

Сказанное удивило Кэмпиона. Видя это, бабушка Каролайн улыбнулась еще шире и продолжила своим негромким мягким голосом:

– У меня есть письмо, которое пришло на имя Эндрю через два или три дня после его исчезновения. Знаю, что должна была бы передать его полиции, но, к счастью, я взяла на себя смелость и прочла это письмо. Автор занимает пусть и скромное, но все же заметное положение в обществе. Письмо вряд ли представляет интерес для следствия, и мне не захотелось, чтобы эта женщина оказалась втянутой в здешние дрязги. Поэтому я оставила письмо у себя, но его сокрытие отягчает мою совесть. Вот оно.

Она отперла ящичек бюро и достала плотный белый конверт, на котором уверенным женским почерком было выведено: «Эндрю Сили, эсквайру». Бабушка Каролайн вытащила и развернула лист. Ее маленькие костлявые пальцы были почти такими же белыми, как и бумага.

– Не знаю, знаком ли вам этот круг, но автором письма является мисс Маргарет Лайл-Шеврёз, директриса Темплтонского женского колледжа в Йорке. По женским меркам, она занимает достаточно высокий пост. Так что в ее положении любая скандальная известность крайне нежелательна. Как вы поняли, она старая дева. К нам она приезжала лет двадцать пять назад. Полагаю, сейчас ей около пятидесяти. Прочтите письмо. Оно говорит само за себя. Я и представить не могла, что она хорошо знает Эндрю.

Мистер Кэмпион с легким смущением взял письмо и начал читать.

Мой дорогой Энди!

Я была немало удивлена, когда сегодня утром среди пришедших писем увидела конверт, надписанный твоим почерком. Дорогой мой, ты соорудил очень обаятельное извинение, хотя не представляю, почему ты решил, что мне через пятнадцать лет понадобятся какие-то извинения. Рада узнать, что ты собираешься на север, и с большим нетерпением жду встречи с тобой. Ты пишешь, что я найду тебя сильно изменившимся, и с ужасом думаю об изменениях, которые ты заметишь во мне. Нет, я больше не ношу волосы закинутыми за уши! Приди я в таком виде на занятия, мои дорогие воспитанницы решат, что я лишилась рассудка.

Что касается остального содержания твоего письма… Как тебе сказать? Было время, когда я думала, что ты разбил мне сердце, но чем старше мы, тем слабее переживания, в чем я вижу милосердие судьбы.

Дождись, когда меня увидишь.

Мне не хватает слов, чтобы передать, как я обрадовалась, получив твое письмо. Нет, я тебя не забыла.

Мне было грустно узнать о твоей нелегкой жизни под одной крышей с двоюродными сестрами и братом. С родственниками всегда трудно.

Однако, как ты пишешь, у нас впереди еще немало лет жизни. Мой дорогой друг, навести меня сразу же, как приедешь.

Закончив читать, мистер Кэмпион задумчиво сложил письмо, и в таком виде оно застыло у него между пальцами. Он не знал, как реагировать. Бабушка Каролайн пришла ему на выручку.

– Бедняжка Маргарет, конечно же, знает из газет о его смерти, – сказала она. – Бедный невезучий Эндрю! Кажется, впервые в жизни он был готов поступить как джентльмен. Если бы только он подумал о своем будущем. Но не будем к нему суровы. Надеюсь, вы не осуждаете меня за сокрытие этого письма от полиции, мистер Кэмпион? – спросила она, сделав упор на двух последних словах. – Как мы с ним поступим?

Молодой человек многозначительно посмотрел на пляшущее пламя камина. Старуха кивнула:

– Я тоже так думаю.

Когда огонь целиком поглотил конверт и само письмо, миссис Фарадей вздохнула.

– Вы пока слишком молоды, но, когда станете старше, убедитесь в существовании одной из любопытных сторон жизни. Каждый мужчина, каким бы недостойным он ни был, способен зажечь негаснущую искру любви в сердце женщины. Особенно если эта женщина не блещет красотой. Я сообщила вам все, что собиралась. Меня очень порадовали ваши слова, касающиеся несчастного Уильяма. Каким бы странным вам это ни казалось, но я уверена в его невиновности.

Последние слова были произнесены твердым и решительным тоном, удивившим мистера Кэмпиона. Миниатюрная старуха сидела и смотрела на него своими умными, проницательными черными глазами.

– Прощаюсь с вами до обеда, – улыбнулась она. – Вас не затруднит прислать ко мне Элис? А то звонок что-то не действует. Не знаю, что бы я делала без Элис.