– Жить в таком громадном доме без телефона… Ну не абсурд ли? – пожал плечами инспектор, ходивший звонить к соседям и теперь возвратившийся обратно. – Конечно, знак на стекле и след на клумбе – это чья-то дурная шутка. По крайней мере, я надеюсь. Обычно эту роль выполняют анонимные письма. Мне не нравится, что вокруг дома начали шастать посторонние. Я распоряжусь, чтобы отпечаток сфотографировали и замерили, и отправлю кого-нибудь на поиски других следов. Такова полицейская рутина, мистер Фезерстоун. Вероятно, мы снова напрасно теряем драгоценное время.

– А если предположить, что это не было шуткой? – высказал сомнение мистер Кэмпион, чуть съежившись под дождем. – И не было свидетельством дурного вкуса? Станислаус, тебе прежде доводилось видеть подобный знак? Он тебе о чем-то говорит?

Инспектор пристально посмотрел на Кэмпиона. Он давно знал молодого человека и не сомневался: замечания мистера Кэмпиона, отпускаемые как бы невзначай, на самом деле вполне заслуживают внимания. И к прозвучавшим вопросам отнесся серьезно.

– Не скажу чтобы видел, – признался инспектор. – Судя по манере, такие знаки оставляют бродяги, но такой вижу впервые. Настоящий бродяга всегда таскает с собой два куска мела: белый и красный. Или малиновый, если красного не нашлось, – объяснил он Маркусу. – Подобными знаками они предупреждают друг друга об особенностях того или иного места. Что-то вроде масонской символики. Этот знак, скажем, может изображать и цифру восемнадцать, но она тоже ничего нам не скажет. Кэмпион, а что этот знак говорит тебе? Ты же у нас энциклопедия диковинных сведений.

Кэмпион немного подумал.

– Возможно, я скажу полную чушь, но мне почему-то кажется, что это изображение латинской буквы «В». Однажды я видел такую же букву, нарисованную маленькой девочкой. Она подобным образом перерисовала весь алфавит, но ее ум отмечал лишь белое пространство внутри букв. Буква «А» у нее получилась в виде треугольника, под которым она поместила нечто вроде крокетных ворот.

Он достал конверт и, набросав карандашом рисунок на обратной стороне, показал его спутникам.

Маркус отнесся к словам друга скептически, зато инспектор, сам будучи заботливым отцом малолетнего ребенка, сразу же заинтересовался.

– Да, такое может быть, – кивнул он. – Я раньше об этом слышал, а ты подтвердил. Но малиновым мелом рисовал явно не ребенок. Вам когда-нибудь попадался след такой широченной ступни? Надо попросить, чтобы сделали гипсовый отливок. Хотя бы на память.

С общего согласия они решили обойти вокруг дома и еще раз взглянуть на клумбу. Станислаус еще до похода в соседний дом прикрыл отпечаток ступни несколькими слоями газет, придавив их по углам камешками.

– Это был мужчина, – сказал инспектор, – причем весьма тяжеловесный. Конечно, чтобы дотянуться до окна, ему понадобилось перенести всю тяжесть тела на одну ногу.

– Еще удивительнее, что этот тип был босым! – почти сердито выпалил Маркус.

Подобно многим людям его профессии, алогичные проявления вызывали у него не любопытство, а раздражение.

Инспектор присел на корточки у самого края дорожки и стал всматриваться. Потом впервые за этот день улыбнулся.

– У него на ноге был носок, но совсем короткий, не дотягивающий до подъема. Что-то вроде рукавицы. На земле остались шерстяные нити. С вашего позволения, я снова прикрою отпечаток. – Он вернул газеты на место и выпрямился. – Похоже, здесь побывал бродяга, о котором говорил старина Боудич.

– Ага! – подхватил мистер Кэмпион. – Владелец зеленой шляпы. Так и вижу заголовок статьи: «Бродяга подает тайные сигналы своему сообщнику в Доме секретов».

Слова Кэмпиона заставили инспектора замереть на месте. Ему подумалось, что это новое объяснение, каким бы странным оно ни было. Инспектор пристально посмотрел на своего молодого друга, а затем покачал головой.

– Нет. Игра не стоит свеч. Это что-то другое. Вы не волнуйтесь, – добавил он, повернувшись к Маркусу. – Мы не оставим без внимания ни одну зацепку. Рассмотрим все версии. Полицейская рутина, причем очень медленная. Всю нетривиальную работу я оставлю тебе, Кэмпион, – продолжал с озорной улыбкой инспектор. – Можешь размышлять сколько тебе угодно, мой мальчик. Вчера, около полуночи, я снял наружное дежурство. Сегодня я его верну. Недопустимо, чтобы вокруг дома разгуливали подозрительные личности. Члены семьи и прислуга и так уже изрядно напуганы. Учтите: нынче мы работаем в лайковых перчатках.

В дом они вошли через боковую дверь, что вела в коридорчик, расположенный параллельно лестнице.

– Основной целью моего приезда сюда было встретиться с мистером Уильямом Фарадеем, – сообщил инспектор, глядя, как его спутники снимают мокрые плащи. – Он у себя?

В глазах Маркуса появилось легкое смущение.

– Дело в том, что мистер Фарадей неважно себя чувствует. Он у себя в комнате. Что-то важное?

Инспектор улыбнулся, но своего намерения не изменил.

– Если не возражаете, я все-таки поднимусь к нему, – сказал он. – Не буду против, если и вы оба поприсутствуете при этом разговоре. Такие беседы в полиции в наши времена могут вполне проводиться в присутствии адвоката.

– Как мы договаривались утром, перед дознанием, – обратился Кэмпион к Маркусу, – я передал инспектору все сведения, которые мистер Фарадей в их первую встречу не счел заслуживающими упоминания. По-моему, в его же интересах увидеться с инспектором.

Смущение на лице Маркуса не исчезло.

– Мистер Фарадей у себя, – повторил он. – Я поднимусь и предупрежу его. Инспектор, почему бы вам не снять плащ? Смотрю, вы совсем промокли.

Маркус поспешил наверх. Кэмпион помог инспектору снять плащ.

– Ты почти наверняка попадешь под раздачу, – усмехнулся тот. – Тут ведь надо, чтобы и овцы остались целы, и волки были сыты. Впрочем, у тебя на то есть свои причины.

– Причем это самые лучшие причины! – воскликнул Кэмпион. – Они основаны на проверенной временем теории, гласящей: когда человек невиновен, то чем больше он говорит, тем лучше. Старина Уильям побывал на двух войнах, включая Первую мировую, но не убил даже кролика. Едва ли он на старости лет отягчил свою совесть убийством. Допускаю, он может что-то знать, но он не более виновен, чем я.

Инспектор хмыкнул, однако промолчал. Вскоре вернулся Маркус.

– Мистер Фарадей у себя, – сообщил он. – Сидит в халате перед камином. Признался, что до сих пор чувствует себя паршиво. Я посоветовал ему встретиться с мистером Оутсом и сказал, что мы с Кэмпионом будет присутствовать при разговоре, но он все равно не настроен спускаться вниз. Придется нам подняться к нему. Вы не против?

– Ничуть, – ответил инспектор, показывая, что иного и не ожидал. – Идемте к нему.

Дядя Уильям сидел перед камином. Яркие, веселые цвета его халата не вязались с настроением владельца. Седые волосы пожилого мужчины стояли дыбом, а кончики усов печально обвисли. Увидев вошедших, он не попытался встать. Выглядел он более старым и жалким, чем обычно. Носы его теплых домашних туфель смотрели внутрь, одна пухлая рука лежала на колене, а другая висела на черной шелковой перевязи. Вид у него был явно больной. Кожа на лице покрылась пятнами, глаза слегка налились кровью.

Кэмпион видел, как инспектор украдкой взглянул на ноги дяди Уильяма, и не смог сдержать довольной улыбки. Пухленькие ступни престарелого джентльмена никак не могли оставить тот колоссальный след на клумбе.

Пострадавший вяло улыбнулся Кэмпиону и сдержанно кивнул инспектору.

– Что еще стряслось? – спросил он. – Я плохо себя чувствую и не хочу, чтобы меня беспокоили сверх необходимости. Надеюсь, вы тоже присядете. Я не возражаю против разговора, но хотел бы завершить его как можно быстрее.

Они уселись вокруг кресла, и инспектор перечислил то, что утром узнал от мистера Кэмпиона. В целом дядя Уильям вел себя вполне достойно. Он признал, что страдает приступами амнезии, и подтвердил свой визит к сэру Гордону Вудторпу. Вопрос о пистолете вызвал у него нервозность, но инспектор был терпелив и проявлял сочувствие. Найдя себя окруженным внимательными слушателями, дядя Уильям перестал нервничать, воодушевился и заговорил свободно.

Беседа шла самым благоприятным образом. Маркус наводящими вопросами и подсказками помогал своему клиенту преодолевать наиболее ошеломляющие моменты его истории. Упрямство дяди Уильяма проявилось лишь в конце, когда инспектор откашлялся и, предварительно извинившись, перешел к другой теме.

– Ваша рука, сэр, – невинным тоном начал мистер Оутс. – Насколько понимаю, минувшей ночью у вас в доме произошел небольшой переполох. Может, вы расскажете мне, каким образом поранились?

Впервые за все время разговора в покрасневших усталых глазках дяди Уильяма промелькнула тревога.

– Заурядное происшествие, – раздраженно бросил он. – Но, насколько я понимаю, в вашей работе даже самый дурацкий случай имеет значение. А вообще-то, все было просто. Даже очень просто. Я уже рассказывал Кэмпиону и своей племяннице. – Дядя Уильям кашлянул и сурово посмотрел на инспектора. – Я сплю, слегка приоткрыв нижнюю часть окна. Меня разбудил большой кот. Он пробрался внутрь и разгуливал по подоконнику. Я терпеть не могу кошек, поэтому соскочил с кровати, схватил кота поперек брюха и вытолкнул наружу. Он со злости раскроил мне руку. Я вышел в коридор за йодом, чтобы смазать рану, и, к сожалению, разбудил весь дом. Вот и вся история.

У Маркуса был встревоженный вид, лицо Кэмпиона выражало сожаление, однако в лице инспектора ничего не изменилось. Начертав несколько закорючек у себя в записной книжке, он поднял голову и спросил:

– Сэр, я могу осмотреть вашу руку?

Дядя Уильям надул щеки:

– А это еще вам зачем, мистер полицейский?

Инспектор не обратил внимания ни на «мистер полицейский», ни на оскорбительный тон. Кэмпион в очередной раз восхитился выдержке этого спокойного и серьезного человека с проницательными серыми глазами.

– Сэр, я хотел бы взглянуть на вашу рану, – вежливо, но требовательно повторил инспектор.

В какой-то момент казалось, что дядя Уильям заупрямится и ответит категорическим «нет», но положение спас Маркус.

– Вы не возражаете, если я помогу вам размотать повязку? – спросил он, подойдя к дяде Уильяму.

Тот злобно взглянул на молодого человека:

– Ладно. Валяйте, разматывайте. Но если вам потом достанется от Лаврока, пеняйте на себя. Он говорил, что мне еще повезло: артерия не задета… Не знал, что нынешний этикет предписывает адвокату помогать полиции издеваться над его несчастным клиентом, который еще не оправился после тяжелой утраты.

– Долг адвоката, сэр, делать все от него зависящее для защиты интересов своих клиентов, – довольно резко ответил ему Маркус.

– Ха! – Дядя Уильям был полон презрения.

Тем временем Маркус уже снял внешний слой повязки и с предельной осторожностью удалил пропитанную мазью шелковую салфетку. Убрать находящуюся под салфеткой корпию оказалось труднее. Пришлось воспользоваться теплой водой, и только после этого рана полностью обнажилась.

Станислаус встал, чтобы осмотреть ее. В его движениях и голосе появилась жесткость.

– Вижу три шва, – констатировал он. – Один порез. Благодарю вас, мистер Фарадей. Мистер Фезерстоун, это все, что я хотел увидеть.

Настырность инспектора, естественно, вызвала отвращение у дяди Уильяма. Но способность соображать он не утратил и, конечно же, сознавал, что осмотр раны не подтверждал его историю. Он терпеливо выдержал процедуру повторного бинтования, хотя несколько раз поправлял Маркуса, пока повязка не приняла желаемый для пострадавшего вид.

Все это время инспектор терпеливо ждал, не мешая Маркусу и воздерживаясь от вопросов.

– А теперь, сэр, вас не затруднит снова рассказать, как вы поранились?

Дядя Уильям даже взвизгнул от негодования.

– Я теперь что, всю оставшуюся жизнь должен повторять историю заурядного происшествия?! – злобно вопросил он. – Вы в своем уме, сэр? Я же говорил: минувшей ночью в мою комнату пробрался кот и оцарапал меня. Не знаю, куда катится наша страна. Куда не глянь – сплошная некомпетентность.

Инспектора не тронул и этот выплеск.

– Расскажите, как выглядел кот, – смиренным тоном попросил он.

Дядя Уильям вспыхнул. Никто из троих не смотрел на него. Наконец он двинулся навстречу беде.

– Большой такой кот. Шерсть темная. Надеюсь, вы понимаете, что я его не разглядывал. Я хотел поскорее вышвырнуть тварь, а не приваживать.

Его собеседники по-прежнему молчали. Дядя Уильям продолжил, все сильнее увязая в словесной трясине.

– Я видел таких котов в Южной Африке. Крупные и весьма свирепые.

– Так эта порода вам известна? – бесстрастным тоном поинтересовался инспектор.

Лицо дяди Уильяма было почти пунцовым, но он стоял на своем.

– Что значит «порода вам известна»? – вызывающе спросил он. – Я не завожу знакомств с бродячими котами. Нет, этого кота прежде я не видел. Вас такой ответ удовлетворяет?

– А когда вы выталкивали кота, свет в комнате горел? – спросил инспектор, торопливо строча в записной книжке.

– Свет был выключен, – торжествующе ответил дядя Уильям.

– Тогда откуда вы узнали, что к вам проник именно кот? – невозмутимо спросил инспектор.

Он опустил слово «сэр», и это было единственным, что указывало на его возрастающее раздражение.

– Что-что? – Дядя Уильям взглянул на инспектора остекленевшими глазами.

– Откуда вы узнали, что это был именно кот? – повторил инспектор.

Уильям Фарадей шумно выдохнул. Внутри у него что-то забурлило, а дальнейшие слова он произнес непривычно высоким, визгливым тоном, удивив себя и окружающих.

– Да потому что он мяукал! Орал: «Мяу, мяу». Не знаю, что вас заставило явиться сюда и задавать мне дурацкие вопросы. Ты, Фезерстоун, – никудышный адвокат, если не можешь защитить меня от подобных допросов. Я больной человек и не в том состоянии, чтобы мною помыкала шайка безумцев.

Маркус кашлянул.

– Мистер Фарадей, – вкрадчиво проговорил он, – будучи вашим адвокатом, я настоятельно советую рассказать инспектору все, что вы знаете. В ваших же интересах необходимо, чтобы полиция услышала всю правду.

Слова Маркуса несколько успокоили дядю Уильяма, но его упрямство осталось прежним.

– Не понимаю, почему вам мало моих слов, – продолжал ворчать он. – В любом случае это не имеет никакого отношения к вашему расследованию. Я знаю, что это был кот, поскольку он мяукал и мои пальцы чувствовали шерсть. Возможно, это был и не кот, а тигренок. Что тут еще скажешь? – риторически спросил он и невесело засмеялся собственной шутке.

– Значит, у вас нет полной уверенности, что это был кот, – с заметным удовлетворением констатировал инспектор и снова сделал запись в книжке.

Чувствовалось, недавние выплески сильно утомили дядю Уильяма.

– Кем бы ни был этот зверь, я вышвырнул его из окна, – заявил он.

Станислаус встал, прошел к окну и выглянул наружу. Внизу находилась та самая злополучная клумба.

– Инспектор, – снова забубнил дядя Уильям, – у меня складывается впечатление, что вы не верите ни одному моему слову. Но я сказал вам правду и буду придерживаться своей истории. Когда тебе в твоем же доме выражают недоверие – это, знаете ли, очень оскорбительно.

Мистер Оутс проигнорировал его слова.

– Сэр, вы можете дать мне адрес вашего врача?

– Это еще за каким чертом? – Дядя Уильям вытаращил глазки. – Вы от него почти ничего не услышите. Сами знаете, что врачам не присуща болтливость. Но я вам кое-что скажу, чтобы вы не наскакивали на него, как на меня. Подобно вам, он ни черта не смыслит в котах. Если уж вам так понадобилось копаться в моих личных делах, его фамилия Лаврок. Это все, что я могу сказать.

– Отлично, сэр. – Инспектор встал. – Хочу вас предупредить, что вам придется повторить ваш рассказ и коронеру. Возможно, он сочтет, что это имеет какое-то отношение к делу.

Маркус тоже встал.

– Инспектор, вы не очень спешите? Мне нужно пообщаться с моим клиентом, а затем я хотел бы поговорить с вами.

Впервые за все время разговора на лице мистера Оутса появилась улыбка.

– Я дождусь вас, мистер Фезерстоун, – пообещал он.

Оставив Маркуса с его упрямым клиентом, инспектор и Кэмпион вышли. В коридоре инспектор остановился.

– Я хотел бы подняться на третий этаж. Надо осмотреть тот обрывок веревки и кобуру.

– Сочувствую я дяде Уильяму, – признался мистер Кэмпион. – Жаль, ты не видел его в другом состоянии.

Инспектор усмехнулся:

– Свидетели вроде него вытаскивают из меня самые худшие стороны характера. Если бы я не чувствовал, что суд может не принять таких показаний, я бы позволил ему врать напропалую. Рана на его руке – ножевая. Судя по виду, вероятно, нанесена острым перочинным ножом. Он явно кого-то выгораживает. Вероятно, Уильям знает, кто это сделал.

– Сомневаюсь, что он знает, – покачал головой Кэмпион. – Но он может думать, что знает. Такое тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Проводи меня в мансарду, – решительным тоном попросил инспектор. – Следовать рутинным правилам – единственный способ куда-то добраться. Рано или поздно каждый из нас с этим соглашается.