После пятнадцатиминутной аудиенции у бабушки Каролайн, прошедшей в большой гостиной с глазу на глаз, мистер Кэмпион вернулся в утреннюю гостиную. Джойс ждала его, сидя в кресле перед камином. Едва взглянув на нее, он заметил ее сильную бледность и такой же сильный страх в глазах. Он предложил девушке сигарету и закурил сам.

– Как вы думаете, я в свои восемьдесят четыре буду похож на миссис Фарадей? – спросил он. – Нет, не надо гадать. Она – самая удивительная из всех женщин, что мне встречались. Я почувствовал, что просто обязан выполнить принятые на себя обязательства, и сообщил ей о нашей находке. Оутс об этом узнает только завтра. Ваша бабушка восприняла новость с удивительной стойкостью. Тот самый старый воробей, которого не проведешь на мякине. Станислаус прав: она ничем не уступает судьям Верховного суда… Надеюсь, Джойс, я не слишком напугал вас своими действиями. Но я подумал, что вам лучше быть в курсе происходящего. Объяснение случившегося, пусть и частичное, все же лучше, чем полная неизвестность.

– И у меня такое же чувство, – энергично закивала Джойс. – Если честно, я вам невероятно признательна. Вы представляетесь мне одним из тех умных и проницательных людей, о которых я до сих пор только читала. Они всё знают с самого начала, а когда завершают сбор доказательств, их объяснение уже готово. Его достаточно лишь достать из рукава, как фокусник достает кролика из цилиндра на детском празднике.

Мистер Кэмпион решительно покачал головой.

– Я не фокусник, и мы отнюдь не на празднике, – произнес он, усаживаясь в другое кресло. – Мы с вами теперь словно коллеги по сыску. Так проявите профессиональную солидарность и скажите: что за тайну хранит Элис? Я не хочу ничего выуживать из вас. Я взялся по-дружески помочь вашей семье. Хотя бы скажите, какого свойства ее тайна? Меня интересует ваше мнение. Эта тайна действительно важна для следствия или же относится к разряду чисто личных тайн разной степени жуткости и не имеет почти никакого отношения к расследованию?

Девушка мешкала с ответом. Мистер Кэмпион продолжал пристально на нее смотреть, пока она не сдвинула брови. В ее глазах добавилось тревоги.

– Не знаю, как охарактеризовать эту тайну, – проговорила она. – Наверное, лучше, если я вам о ней расскажу. Вообще-то, это глупый пустяк. Может, он ничего не значит. Элис сказала мне об этом утром, когда принесла горячую воду, причем была спокойна, без всякой настороженности. Насколько знаю, полиции она ничего не сообщила. Речь идет о веревке. В старой детской наверху есть фрамуга, которая открывается и закрывается с помощью веревки. Так вот, веревка исчезла. Не целиком, но значительный кусок. Одну крепежную скобу вырвали, а веревку срезали. Элис заметила это еще несколько дней назад, когда заходила туда, чтобы проветрить комнату. Естественно, поначалу она не придала этому значения, но, когда тело Эндрю нашли связанным бельевой веревкой или похожей на бельевую, она сразу вспомнила про оконную. Элис не хотела, чтобы я рассказывала об этом полиции, поскольку их подозрения снова падут на дом. Вот и все.

Лицо мистера Кэмпиона сделалось очень серьезным.

– Говорите, исчез значительный кусок оконной веревки? – переспросил он. – Это важное сведение. При необходимости веревку, которой был связан Эндрю, сравнят с отрезком на фрамуге. Поскольку в вашем доме нет телефона, я сейчас выйду в сад и разузнаю у дежурящих там людей, где находится ближайшая будка. Об этом нужно незамедлительно сообщить Станислаусу. Время еще не такое позднее, всего половина одиннадцатого.

– Хорошо, идите. – Девушка встала. – Элис не грозят неприятности за сокрытие?

– Нет. Даю вам честное слово.

– Я рада, что вы появились у нас в доме, – с улыбкой призналась Джойс. – Не знаю, как бы мы расхлебывали все это без вас. Я пойду наверх. Бабушка обычно ложится в половине одиннадцатого, и в мою обязанность входит снимать с нее все кружева и решать, какие она наденет завтра. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – кивнул мистер Кэмпион. – Не бойтесь.

Возле двери Джойс остановилась и посмотрела на него.

– А как вы угадываете мысли людей? – вдруг спросила она.

– Я несколько лет проработал в налоговом ведомстве, – пробормотал он, поправляя очки. – О других эпизодах моего мрачного прошлого я расскажу на следующей неделе.

Джойс невольно улыбнулась:

– Простите, но вы не находите, что ваши манеры… вредят тому, чем вы занимаетесь?

Он сделал вид, будто задет ее словами.

– Может ли леопард поменять свои пятна? Я такой, какой есть.

Джойс рассмеялась.

– Спокойной ночи, мистер Пятнистый, – сказала она и вышла.

Кэмпион дождался, пока дверь большой гостиной закроется и миссис Фарадей в сопровождении внучатой племянницы благополучно поднимется наверх. После этого он вышел в коридор, держа путь в сад.

Он уже был у входной двери, когда та вдруг распахнулась и вошел Маркус, а за ним – дядя Уильям, лицо которого из розового стало лиловатым. Увидев Кэмпиона, оба остановились. Маркус вопросительно посмотрел на дядю Уильяма. Взгляд его был холодным и вовсе не дружественным, однако помог Уильяму взять себя в руки.

– Кэмпион, и вы здесь, – пробурчал он. – Очень рад вас видеть. Случайно, не знаете, моя матушка уже улеглась?

Судя по его облику и тону, за это время явно что-то случилось, причем неприятного свойства. Напряженность между дядей Уильямом и Маркусом ощущалась почти физически. Любопытство Кэмпиона только возросло. Судя по всему, Маркус добивался, чтобы Уильям Фарадей проявил инициативу, а тот не торопился этого делать.

– Миссис Фарадей только что поднялась к себе, – сообщил Кэмпион. – Вы хотите ее видеть?

– Боже упаси! Ни в коем случае! – с жаром возразил дядя Уильям и вдруг резко закрыл рот.

Его голубые глазки так и бегали между Маркусом и Кэмпионом.

Маркус повернулся к Кэмпиону и объявил, что устал убеждать дядю Уильяма сделать признание.

– Мы хотели переговорить с тобой без свидетелей, – сказал он другу. – Это не займет много времени. Утренняя гостиная сейчас пустует?

Маркус снял пальто. Дядя Уильям последовал его примеру, хотя и с заметной неохотой. Кэмпион повел их в утреннюю гостиную, которую совсем недавно покинул. Дядя Уильям шел за ним, помаргивая от яркого света.

Маркус вошел последним и плотно закрыл за собой дверь. Его лицо было непривычно серьезным, из чего Кэмпион заключил, что его друг испытал потрясение. Такое же потрясение испытал и дядя Уильям, только внешне это выражалось по-иному. От бравады не осталось и следа. Он выглядел старше и дряхлее. И хотя манера держаться задиристо не исчезла полностью, сейчас это была задиристость человека, которого уже разоблачили, а не боящегося, что его вот-вот разоблачат.

– Кэмпион, дело вот в чем. – Маркус нервозно откашлялся. – Я на правах семейного адвоката посоветовал мистеру Фарадею рассказать эту историю тебе. Я ему объяснил, что выполнить его просьбу не могу, но ты, будучи профессиональным советником миссис Фарадей, сможешь помочь ему, как никто другой.

– Скажите на милость, – проворчал дядя Уильям. – Да ты заставил меня это сделать. Сам знаешь.

Маркус раздраженно повернулся к нему, но заговорил терпеливо, словно перед ним был ребенок.

– Мистер Фарадей, я уже напоминал вам, что Кэмпион не служит в полиции. Он умеет хранить чужие тайны, сохранит и вашу.

Дядя Уильям простер свои пухлые руки.

– Ладно, – буркнул он. – Но я не хочу совать голову в петлю. За всю жизнь не припомню, когда еще был в таком щекотливом положении, как сейчас. И потом, после случившегося вы оба все равно не поверите, что морально я чист, как новорожденный младенец. Это мое увечье, сравнимое с хромотой. Черт побери, Маркус, сделай только то, о чем я попрошу, и не лезь, куда не просят.

Маркус покачал головой:

– Вы так ничего и не поняли из моих объяснений. Вы не понимаете правового аспекта всего этого. Какими бы ни были ваши личные воззрения на… преступление и наказание, закон дает весьма четкое определение на этот счет. Вынужден повторить свою просьбу, поскольку вы, мистер Фарадей, находитесь в очень серьезном положении.

– Ясно, – произнес дядя Уильям, в тоне которого еще ощущалось упрямство. – Давай. Расскажи ему сам. Печально, когда о чьем-то недуге столько треплют языком. Но ты свое дело знаешь. Давай, – повторил он с напускной решимостью, хотя голубые глазки выдавали владевшее им беспокойство. – Сейчас послушаем, как ты все понял. Мне же кажется, это одно из самых естественных явлений в мире.

Маркус достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и в упор посмотрел на Кэмпиона.

– Мистер Фарадей принес мне заявление, которое желает подписать под присягой. Я тебе зачитаю: «Я, Уильям Роберт Фарадей, настоящим заявляю, что в течение последних полутора лет страдаю нервным расстройством. У меня случаются краткосрочные приступы полной потери памяти, которые, насколько мне известно, длятся не более получаса. Во время этих приступов я начисто забываю о том, кто я и где нахожусь, и потому не считаю себя ответственным за действия, какие непреднамеренно мог совершить в означенные периоды».

Дядя Уильям недовольно крякнул.

– Не нравится мне это словечко – «совершить», – проговорил он. – Замени на «сделать».

– Хорошо, пусть будет «сделать», – согласился Маркус, зачеркнув карандашом прежнее слово и вписав новое. – Правда, в юридической практике это слово не употребляется… Читаю дальше: «Клянусь, что все вышеизложенное является правдой и ничем, кроме правды. Подписано: Уильям Р. Фарадей».

– Ну вот, теперь все четко и ясно, – обрадовался дядя Уильям. – Согласен, что так? Тебе, Маркус, осталось это засвидетельствовать и поставить ту дату, какую я просил. В этом нет никакого обмана. Я несколько месяцев собирался обратиться к тебе по этому поводу. Поставь февральскую дату, и все будет в лучшем виде.

– Мистер Фарадей! – вспыхнул Маркус. – Вы должны сознавать крайнюю важность подобного шага в такое время, как сейчас. Позвольте вам заявить начистоту: приди ко мне с таким предложением кто-то другой, я счел бы своим профессиональным долгом выставить этого человека из кабинета. Только потому, что вы убедили меня в правдивости приведенных вами фактов, я согласился пойти с вами.

Кэмпион, который все это время стоял возле стула, демонстрируя подчеркнутое безразличие, теперь сел и откинулся на спинку, сложив руки на коленях.

– Мистер Фарадей, вы могли бы рассказать об этих ваших приступах? – попросил он.

Дядя Уильям с вызовом посмотрел на него:

– Конечно могу. Хотя рассказывать особо не о чем. Я все забываю, а через какое-то время вспоминаю. Обычно приступ длится от пяти до десяти минут. У этого недуга даже есть название: «амнезия» или что-то в этом роде. Со мною такое происходит, когда я устану или перенапрягусь.

– Понятно. – Казалось, такое объяснение вполне убедило мистера Кэмпиона. – И очень странно. Скажите, у вас было много этих приступов?

– Не скажу, чтобы много, – сдержанно ответил дядя Уильям. – Немного. Но мне становится все хуже. Впервые это случилось со мной в июне прошлого года. Кстати, Маркус, ты лучше измени слова про полтора года. Не получается полтора.

– Конечно, – едко отозвался Маркус. – Ровно половина. Девять месяцев.

– Будет тебе, – недовольно махнул рукой дядя Уильям. – Вам, адвокатам, прямо аптечную точность подавай. Так вот, шел я в июне прошлого года по Петти-Кьюри. День выдался чертовски жарким. В голове пропали все мысли, а когда я очнулся, обнаружил, что стою позади католической церкви с пустым бокалом в руке. Вижу, кто-то из прохожих с любопытством на меня поглядывает. Бокал мне ничего не подсказал – обычная дешевка, какую встретишь в каждом баре. Сунул его в карман, вышел за пределы города и там бросил в поле. Даже вспоминать противно.

– Еще бы, – без тени улыбки согласился Кэмпион. – А сколько еще приступов было потом?

– Два, – помешкав, осторожно признался дядя Уильям. – Один в прошлое Рождество, как гром среди ясного неба. У нас был званый обед, а когда гости разошлись, помню, что решил вместе с Эндрю прогуляться до ворот – глотнуть свежего воздуха. Дальше ничего не помню. Очнулся я ванне, сидя в холодной воде и дрожа всем телом. А ведь тогда я мог и концы отдать. Я уже давно не принимаю холодных ванн. Когда человек входит в мой возраст, он поневоле вынужден следить за собой. Сущее наказание для старого спортсмена.

Маркус, знавший, что все спортивные достижения дяди Уильяма были представлены серебряной кружкой, полученной им в 1881 году, когда он учился в начальной школе, лишь нахмурился, услышав это бездоказательное утверждение, но «старый спортсмен» продолжал свое повествование.

– Я потом спрашивал Эндрю – осторожно, конечно, – заметил ли он что-нибудь странное. Он не понял вопроса. В тот момент он был вдрызг пьян и, естественно, ничего не замечал.

– А в третий раз? – с любопытством спросил мистер Кэмпион.

– А в третий раз, к несчастью, даже свидетелей не было, – проворчал дядя Уильям. – Третий раз пришелся на треклятое воскресенье, когда Эндрю исчез. Фактически во время его исчезновения.

– Мистер Фарадей! – встрепенулся Маркус. – Вы мне об этом не рассказывали.

– Я не из тех, кто привык болтать о своих недугах, – заявил дядя Уильям, в речи которого сквозила легкая невнятность, которую Кэмпион заметил еще раньше. – Ну вот, теперь вы оба знаете. Помню, как стоял на дороге, ведущей к Грантчестер-Мидоуз, и спорил с Эндрю, каким путем возвращаться домой. Предмет спора прямо-таки идиотский: ответ очевиден, каким путем надо идти. Я взбеленился, думая, как взрослый мужчина может быть таким дураком. И в тот самый момент я потерял память. Очнулся уже у ворот нашего дома, когда ланч практически закончился.

– И домой вы пришли на двадцать пять минут позже, чем зафиксировано в ваших показаниях полиции, – вдруг напомнил ему мистер Кэмпион.

Дядя Уильям надул щеки.

– Возможно, – пробормотал он. – Все эти требования назвать точное время очень сбивают меня с толку… Больше мне рассказывать нечего. Я выложил вам все.

Маркус безуспешно пытался обратить на себя внимание мистера Кэмпиона, но молодой человек держался с учтивой отстраненностью, а его глаза, скрытые очками, ничего не выражали.

– Мистер Фарадей, надеюсь, вы не сочтете, что я слишком лезу в вашу личную жизнь, – проговорил Маркус, – но почему вы не рассказали о своей болезни кому-то из близких? Вы ведь сильно рисковали. Скажем, вы в таком состоянии могли попасть под машину.

Дядя Уильям ссутулился на стуле, отказываясь смотреть на молодых людей.

– Я не люблю говорить с чужими людьми о семейных тайнах, – буркнул он. – Но моя мать стареет. – Он достал большой носовой платок и яростно высморкался. – И у нее в голове появляются разные странные идеи. С какого-то момента она пребывает в заблуждении… обойдемся без иносказаний… в заблуждении, что я пью. – Конечно, я отнюдь не трезвенник, – продолжил он, не замечая, что говорит с надрывом, – и у меня был период… не так уж давно, когда мне настолько опостылело жить под одной крышей со сворой злобных глупцов, что я топил свои горести в выпивке.

Дяде Уильяму удалось создать у слушающих впечатление благородного человека, остроумно признающегося в грехах прошлого.

– Так вот, – продолжал он, становясь увереннее, – я понял: если я расскажу о своих приступах семье, где никто не разбирается в медицине, они свалят это на мою привычку пропустить бокальчик-другой. Теперь вы понимаете мое щекотливое положение.

Мистер Кэмпион молча кивнул, но Маркус не выдержал.

– Мой дорогой сэр! – в отчаянии воскликнул он. – Неужели вы не понимаете, какой опасности подвергаете себя?! Неужели вы не рассказывали совсем никому? Разве не нашлось ни одного человека, которому вы могли бы довериться?

Дядя Уильям, сгорая от возмущения, поднялся со стула.

– Молодой человек, ты смеешь сомневаться в моих словах? – сурово спросил он.

Маркус хотел было урезонить его, сказав, что лишь проявляет человеческую заботу, но Кэмпион пришел другу на выручку.

– Мистер Фарадей, но состояние вашего здоровья наверняка вас беспокоило. Вы не ощущали потребности обратиться к врачу? – спросил он.

Дядя Уильям повернулся к нему. В прищуренных глазах словно отражались лихорадочно несущиеся бессвязные мысли.

– Естественно, ощущал, – с осторожностью проговорил он. – Но я не хотел идти к старине Лавроку и рассказывать ему. Нет, я ничего не имею против порядочности Лаврока. Он хороший малый, в этом я не сомневаюсь. Но он – семейный доктор, потому я и не обратился к нему.

– Очень жаль, что вы ни к кому не обратились, – посетовал Маркус, чей упорядоченный разум бунтовал от зигзагообразного мышления дяди Уильяма.

– Почему же? – Дядя Уильям был явно обижен. – Я обращался.

– И к кому? – почти хором спросили молодые люди и насторожились.

Дядя Уильям не желал выдавать свою тайну.

– Ну что вы упрямитесь? – не выдержал Маркус. – Неужто вам не ясно, как это важно в нынешних обстоятельствах?

Дядя Уильям пожал плечами.

– Извольте, – буркнул он. – Возможно, это сделает меня еще бо́льшим посмешищем, но если вы настаиваете… Это невропатолог с Харли-стрит[19], сэр Гордон Вудторп.

– Тогда все значительно упрощается. – Маркус шумно вздохнул, одновременно испытывая облегчение и удивление. – Когда вы у него были?

– В конце июня прошлого года, – неохотно ответил дядя Уильям. – Только не спрашивайте о том, что́ он мне сказал. Никогда не верил, что эта публика знает столько, сколько они стараются нам показать. Честно говоря, не понимаю, какая вам разница. Я все равно не могу попросить его подтвердить мой визит.

– Почему? – спросил Маркус, вновь ощутив подозрительность.

– А потому… – В тоне дяди Уильяма появилось дремавшее до сих пор чувство собственного достоинства. Он тщательно думал над каждым произносимым словом. – Я посчитал уместным назваться другим именем. Вдобавок я не смог заплатить ему за осмотр… Как видите, я выворачиваюсь перед вами наизнанку. Думаю, он бы вспомнил мой приход, – опередив собеседников, продолжил дядя Уильям. – Но если ты считаешь, что я позволю поставить себя под огонь адвокатских писем с угрозами, или как еще решаются такие дела, когда светиле не заплатили, то я сказал все, что намеревался.

Он демонстративно закрыл рот и отвернулся.

– Но, мистер Фарадей, ваш двоюродный брат был убит. – Маркус встал перед дядей Уильямом. – Совершено убийство, а в уголовной практике нет преступления тяжелее, чем убийство. И если вы, сэр, продолжите вести себя подобным образом… – Голос Маркуса становился все жестче. – Вас, скорее всего, арестуют.

– Ты подпишешь мое заявление, и тогда все будет в лучшем виде, – парировал дядя Уильям. – Я за свою жизнь не раз бывал в передрягах и всегда вылезал из них. Вылезу и сейчас. Не родился еще человек, который назовет Уильяма Фарадея трусом.

– Зато назовет дураком… – едва слышно прошептал Маркус.

– Нечего бубнить себе под нос, сэр, – заявил дядя Уильям, глядя на него. – Говори, как положено мужчине.

– Может, ты объяснишь мистеру Фарадею всю серьезность его положения? – воззвал Маркус к Кэмпиону. – Я исчерпал все возможности.

– Черт вас побери! Я и сам знаю, насколько это серьезно! – взревел дядя Уильям, голос которого вдруг стал угрожающим. – Я что, не потерял двоюродного брата и родную сестру? Похоже, вы оба забыли о двойном горе, постигшем нашу семью. Вас волнует разная чушь вроде моего обращения к врачам. Позвольте вам напомнить, что завтра я должен присутствовать на официальном опознании, и процедура эта очень болезненная и драматичная, отнимающая немало душевных сил. Мне не до волнений по поводу каких-то там жалких счетов от врача.

– Инспектор Оутс проверит все показания, – сказал Маркусу Кэмпион, которому тоже надоели препирательства с дядей Уильямом.

Пожилой мужчина поочередно посмотрел на них, открыл было рот, но все же счел за благо промолчать. Он сел, продолжая буравить их взглядом, и вдруг начал бормотать, издавая звуки, похожие на бульканье воды в закипающем чайнике. Весьма неожиданно для молодых людей он переломил свое упрямство.

– Я назвался именем своего старого друга Грегори Харрисона. Указал клубный адрес. На прием приходил двадцать седьмого июня. Надеюсь, этого вам достаточно. Я кажусь вам глупцом, но не забывайте, что матушка держит нас на коротком поводке. Кажется, ей невдомек, что у человека в моем возрасте должны водиться собственные деньги.

Маркус торопливо записал имя на обороте конверта.

– Это «Леветт-клуб», сэр? – уточнил он.

– Брук-стрит, – пробурчал дядя Уильям. Старина Грегори рассердится на меня. Должно быть, доктор уже его донимал. – Дядя Уильям сокрушенно тряхнул головой. – Тогда мне это казалось наилучшим решением.

Маркус в ужасе посмотрел на Кэмпиона, но того ничуть не тронули эти признания.

– Сэр, я сделаю то, что в моих силах, – сказал Маркус, пряча конверт в карман. – На вашем месте я бы уничтожил это заявление. – Он ткнул пальцем в лист бумаги на столе. – Кэмпион, мне думается, что в нынешней ситуации такое признание может лишь ввести в заблуждение. Утром я зайду, если сумею. Пока мы не получим подтверждение от сэра Гордона Вудторпа, что такой визит действительно имел место, полиции лучше ничего не говорить, хотя, сдается мне, эта история рано или поздно все равно выплывет. Думаю, мистер Фарадей это тоже понимает, – добавил Маркус, взглянув на дядю Уильяма.

Мистер Уильям не удостоил его ответом и даже не отозвался на пожелание спокойной ночи. Он сидел нахохлившись. Таким его и застал мистер Кэмпион, выходивший проводить друга. Дядя Уильям встал и взял со стола злополучное заявление.

– Заносчивый щенок, – буркнул он. – Я думал, что такое поведение свойственно лишь его папаше – этому старому дурню, незнакомому с хорошими манерами. Мальчишка оказался ничем не лучше. А теперь придется поручить ему улаживать дела с этим именитым доктором. Я не то чтобы и возражал. Я просто думал, так будет легче всего. – Дядя Уильям бросил бумагу в огонь и резко повернулся к Кэмпиону. – А этот инспектор Оутс снова приходил сюда вечером и все допытывался у меня насчет точного времени ланча в то воскресенье. Вот у меня и возникла мысль – сделать письменное заявление. Я сказал вам, что пойду прогуляться, а сам отправился к Маркусу. Откуда мне было знать, что он проявит ослиное упрямство и устроит здесь целый спектакль?

Мистер Уильям замолчал. Кэмпион никак не отозвался на его слова. Дядя Уильям устало плюхнулся на стул и посмотрел на Кэмпиона. Вид у «старого спортсмена» был почти жалкий.

– Вы тоже думаете, что я попал в серьезный переплет? – вдруг спросил он.

Вопрос этот тронул сердце мистера Кэмпиона.

– Вы действительно попали в переплет, – кивнул он, – но вряд ли это так серьезно, как кажется. Скажу честно: сам пока не знаю. Простите мне такие слова, но я полагаю, что история про сэра Гордона Вудторпа правдивая?

– Конечно. К великому сожалению, это правда, – кивнул дядя Уильям, который до сих пор не понимал важности такого свидетеля, как именитый лондонский врач. – Вы же понимаете, что я не смог бы убить Эндрю, даже если бы захотел, – с предельной искренностью продолжил он. – Я никак не мог принести в церковь моток веревки. Уж это-то я знаю. – Его голубые глазки задумчиво блеснули. – Фигура у меня уже не та, что прежде, из-за чего пальто стало облегающим. Под ним ничего не спрячешь. Я даже не могу положить в карман молитвенник. Сразу кажется, будто у меня там фляжка припрятана. А тут большой моток веревки! Кто-то обязательно заметил бы. Да и я бы заметил у кого-то другого. Я бываю забывчив, но слабоумием не страдаю. Сами знаете.

Кэмпион понимал, что эта часть рассуждений дяди Уильяма последовательна и логична.

– Разумеется, доказательств того, что ваш двоюродный брат был убит в воскресенье, очень мало, – рассеянно проговорил он.

– Вот-вот! – воодушевившись, подхватил дядя Уильям. – И это выводит меня из-под подозрений. Я знаю, что делал в каждый последующий день. После того воскресенья у меня, слава богу, больше не было приступов. Да и погода стояла настолько мерзкая, что выходить из дому не хотелось. Между нами говоря, без Эндрю стало так спокойно, и у меня просто не возникало потребности покидать уютное кресло перед камином.

– Еще один аспект, – медленно произнес мистер Кэмпион. – Пистолет. Скажите, у вас когда-нибудь был пистолет?

Дядя Уильям задумался.

– На войне, естественно, был. Я находился в Монтрёй-сюр-Мер. Только там нет никакого моря. Эти французы очень небрежны с названиями. Я там… служил при штабе.

Он яростно сверкнул глазами на Кэмпиона, словно предостерегая от вопросов, касающихся тех далеких времен.

– Да, тогда у меня был пистолет. С тех пор я его не видел. Не самая необходимая вещь для частной жизни.

– Согласен, – поддакнул мистер Кэмпион. – А какова судьба того пистолета? Вы его сдали?

– Похоже, притащил домой в вещмешке… Ага, припоминаю. Вещмешок я затолкал в сундук. Тот, что в старой детской. Да, наверное, там он и валяется.

– Давайте поднимемся туда и посмотрим, – предложил мистер Кэмпион.

Услышав слово «детская», он сразу вспомнил рассказ Джойс про «тайну» горничной.

– Вы хотите сейчас? – Чувствовалось, дяде Уильяму лень покидать гостиную. – Я сказал инспектору, что оружия в доме нет и никогда не было. Терпеть не могу эту полицейскую дотошность.

– Полиция рано или поздно найдет оружие. – Мистер Кэмпион не собирался отступать. – Нам лучше пойти и проверить. Боюсь, завтра они продолжат обыск дома.

– Обыск дома?! – возмущенно переспросил дядя Уильям. – Они не имеют на это никакого права. Или нынешнее лейбористское правительство дало им такое право? Помню, как я сказал Эндрю: «Если эти мерзавцы придут к власти, дом джентльмена перестанет быть его крепостью».

– Ваша семья сама вызвала полицию, что и должна была сделать. Ведь дело очень серьезное. Думаю, вы вскоре убедитесь, насколько широки права у полицейских… Так вы утверждаете, что ваш вещмешок находится в детской?

Кряхтя, дядя Уильям поднялся:

– Ладно. Только без лишнего шума. Женщины уже спят или засыпают. Правда, я не понимаю, почему нельзя обождать до утра. Наверху чертовски холодно. Топить камины в спальнях разрешается, только если кто заболеет. Спартанский режим старой школы.

Он помешкал, но, убедившись, что мистер Кэмпион твердо стоит на своем, плеснул себе в бокал остатки виски, добавил содовой, залпом выпил, и они двинулись наверх.

Кэмпион поднимался следом за грузным, пыхтящим дядей Уильямом. На площадке второго этажа было темно, тихо и немного душно. Дядя Уильям завернул за угол и продолжил подъем.

Третий этаж дома был меньше остальных и вдобавок отличался узостью коридоров и скошенными потолками.

– Комнаты слуг вот там, – прошептал дядя Уильям, указывая на ту часть дома, что находилась над комнатой миссис Фарадей и холлом. – А старая детская – там.

Дядя Уильям повернул выключатель. Мистер Кэмпион увидел коридор, аналогичный нижнему: три окна с одной стороны и три двери – с другой. Ковровые дорожки здесь были истертыми, краска на стенах потрескалась, а деревянные поверхности никто не начищал до блеска. Кэмпиону подумалось, что таким третий этаж был и в те далекие годы, когда маленькие Уильям и Джулия бегали наперегонки до калитки, закрывавшей выход на лестницу для слуг.

Дядя Уильям открыл первую из трех дверей.

– Мы пришли, – объявил он. – У тех двух комнат сломали общую стену и превратили в одну. А здесь когда-то была детская спальня. Теперь – склад для разного хлама.

Он включил свет. Комната была довольно большой и очень пыльной. Она еще сохраняла остатки детской спальни Викторианской эпохи. На полу лежал выцветший красный ковер. У стен, оклеенных отвратительными зелено-голубыми обоями, теснились несколько разрисованных шкафов и комод. Массивный чугунный экран загораживал каминную топку. Свободное пространство стен занимали стальные гравюры сугубо религиозного характера, перемежавшиеся пожелтевшими листами бумаги с разноцветными надписями.

Комната производила гнетущее впечатление. Решетки на окнах, несомненно полезные в детской спальне, не отличались красотой. Кэмпион инстинктивно взглянул на фрамугу. Все было так, как рассказала Джойс. С пыльной фрамуги свисал кусок веревки. Скоба, к которой крепился другой конец, была вырвана с мясом. Кэмпион присмотрелся к веревке, больше похожей на бельевую, чем на оконную. Эта была толще и грубее.

Уильям даже не заметил пропажу. Он стоял, озираясь по сторонам.

– Вон там, – указал он на старинный, обитый кожей сундук, нелепо торчавший в углу под кипой книг и обычным детским глобусом.

Стараясь не скрипеть половицами, дядя Уильям прошел к сундуку. Кэмпион двинулся следом. Вместе они сняли книги и глобус, после чего дядя Уильям щелкнул замками и поднял крышку.

Кэмпион с интересом заглянул в недра хранилища. Оттуда слабо тянуло плесенью. Оттуда же вылетела моль. В сундуке лежали высокие сапоги, военная форма цвета хаки, брюки для верховой езды, две пары брюк свободного покроя, портупея и офицерская фуражка. Дядя Уильям вытаскивал все эти вещи по одной и складывал на пол.

– Ага, – сказал он, нащупав что-то на дне, – вот и она.

Кэмпион его опередил. Он вытащил кобуру и щелкнул кнопкой, откинув клапан. Внутри обнаружились две промасленные тряпки и больше ничего.

– Боже милостивый… – пробормотал дядя Уильям.