Инспектор Оутс сидел за столом в библиотеке Маленькой Венеции с блокнотом для записей и мрачным выражением, застывшем на его холодном, усталом лице. Он провел три мучительных часа. Возможно, есть детективы в Скотленд-Ярде, которым нравится поздними воскресными вечерами выпытывать секреты у невольных свидетелей преступления и безошибочно указывать на наиболее вероятного подозреваемого, но Станислаус Оутс не принадлежал к их числу. Он находил все это весьма утомительным, тягостным и, по всей видимости, предвещающим множество неприятностей.

Последний свидетель как раз направлялся к нему из гостиной, где собралась семья, и мистеру Оутсу не терпелось увидеться с ним. Когда дверь библиотеки открылась, и констебль, просунув голову, доложил, что мистер Кэмпион уже здесь и ждет встречи, инспектор отложил блокнот и с интересом поднял взгляд.

Альберт Кэмпион вошел в комнату со своим всегдашним рассеянным и приветливым видом. Если в его глазах и был намек на беспокойство, то его скрывали очки.

Инспектор строго взглянул на него, и Кэмпиону вспомнилась очень похожая сцена в кабинете школьного директора много лет назад. Было то же дурное предчувствие, такое же ощущение надвигающейся беды.

– Итак, как вы умудрились впутаться в данное дело? – спросил Оутс, используя совершенно ту же интонацию, что и старина Багги, и практически те же слова. – У вас, похоже, нюх на преступления. Сядьте, пожалуйста.

Тот факт, что Кэмпион и инспектор Оутс были давними и близкими друзьями, никак не влиял на их профессиональные отношения. Первые две-три минуты беседа носила подчеркнуто официальный характер, и тревога Кэмпиона усилилась.

– Оутс, вы ведете себя так, словно все уже кончено, не считая ареста, – сказал он. – Я правильно вас понял?

– Боюсь, что да. – Инспектор пожал плечами. – Все ясно как день, вы не находите? Конечно, для вас ситуация затруднительная, поскольку вы – друг семьи и все такое. Тем не менее, – добавил он уже бодрее, – нужно собрать улики. Не думаю, что мы располагаем неоспоримыми доказательствами для обвинительного приговора. Никто же не видел, как она это сделала.

Мистер Кэмпион вздрогнул. Внезапное подтверждение опасений, каким бы ожидаемым оно ни было, всегда вызывает потрясение.

– Станислаус, – проговорил он, откинувшись на спинку стула и серьезно посмотрев на инспектора, – ты заблуждаешься.

Инспектор взглянул на него недоверчиво.

– Мы знакомы столько лет! – воскликнул он. – Мы знакомы столько лет, и ты намеренно пытаешься помешать мне выполнить мой… как его там…

– Долг, – услужливо подсказал Кэмпион. – Нет. Ты знаешь меня достаточно хорошо, – продолжил он, – и, как я надеюсь, понимаешь, что в подобных делах голос совести не играет для меня никакой роли. Совесть здесь ни при чем. Если бы я считал, что Линда Лафкадио убила своего жениха, и думал, что можно достичь какой-либо пользы, пустив тебе пыль в глаза, я сделал бы это, если б мог.

Инспектор хмыкнул.

– Ну что ж, значит играем в открытую, – произнес он благодушно. – Как ты узнал, что я считаю виновной именно ее?

– Ну, это самая простая теория, – ответил Кэмпион. – Не хочу тебя обидеть, Станислаус, но ты всегда берешь самый простой след.

– Ты меня не обидел, – отозвался инспектор, возмущенно вскинув голову. – Но поскольку тебе ранее посчастливилось столкнуться с несколькими по-настоящему интересными случаями, ты ожидаешь, что каждый раз ситуация будет повторяться.

Однако слова мистера Кэмпиона все же вызвали у инспектора беспокойство. В последнем деле, над которым они работали вместе, фантастическая теория Кэмпиона подтвердилась, и Оутс, человек суеверный, несмотря на свое призвание, стал видеть в друге чуть ли не колдуна, который одним своим присутствием превращает самые простые дела в мучительные лабиринты неожиданных событий.

– Послушай, – сказал он, полностью отбросив тон школьного директора и стремясь убедить собеседника, – темпераментная, слегка неуравновешенная девушка встречает своего жениха с поезда. Она обнаруживает, что он привез с собой красивую молодую итальянку, а затем узнает, что они женаты. Этот мерзавец без зазрения совести предлагает невесте устроить ménage-à-trois[11], отчего та, как и положено, отказывается. Молодой человек приходит на прием. Она, обезумевшая от ревности, случайно оказывается рядом с ним, когда гаснет свет. Эти проклятые ножницы сами просятся в руку. Что за мерзкое оружие, Кэмпион! Ты хоть видел их? Они вскрыли ему сердце, и смерть, конечно же, наступила мгновенно. Дай-ка подумать, на чем я остановился? Ах да. Итак, она увидела оружие, увидела возможность. Она просто потеряла голову, и вот вам результат. Что может быть проще, что может быть очевиднее? Это же элементарно. Во Франции, знаешь ли, ей бы это сошло с рук. Ее признали бы безумной, полагаю.

Мистер Кэмпион пристально посмотрел на друга.

– Ты же знаешь, что тебе никогда не удастся добиться обвинительного приговора по этому делу, – заметил он. – Отсутствуют даже косвенные улики. У тебя есть предположительный мотив, но не более того.

Инспектор взглянул на него с неудовольствием:

– Я же сказал, что улик недостаточно. Я ведь так и сказал, правда?

Мистер Кэмпион наклонился вперед.

– Если на минутку забыть про девушку, какими фактами располагает полиция? – спросил он. – Вы нашли отпечатки пальцев на ножницах? Могла ли женщина осилить такой удар? Не кажется ли тебе, что убийца продумал все блестяще – нанести один-единственный удар в темноте и вогнать ножницы прямо в сердце жертвы?

Станислаус Оутс поднялся на ноги.

– Ты что, собираешься выступить на стороне защиты… – начал он.

– Я оказываю вам бесценную услугу, мой дорогой пилер[12]. Зачем хвататься за невыгодную теорию только потому, что она первой пришла в голову? Или тебе известен похожий случай? Вы нашли отпечатки пальцев?

– Ты видел ножницы? – задал встречный вопрос инспектор и, когда мистер Кэмпион кивнул, пожал плечами. – Ну что ж, значит, ты и сам знаешь ответ. Конечно, никаких отпечатков там не было. Я в жизни не видал более бестолковой штуковины. Напрасная трата хорошей стали.

Мистера Кэмпиона внутренне передернуло. Он уже слышал подобную фразу, и в памяти живо всплыла сцена, когда они с Линдой стояли, разговаривая с Дакром и его удивительной супругой. На мгновение его вера в Линду поколебалась, но, когда он вспомнил эпизод в ее маленькой студии всего несколько часов назад, все сомнения рассеялись.

– Итак, с этим разобрались, – веселым тоном проговорил он. – А как насчет удара? Могла ли его нанести женщина?

– Я уже все обсудил с сэром Гордоном Вудторпом и стариной Бенсоном, нашим человеком. – Инспектор снова помрачнел. – Это был феноменальный удар, Кэмпион. Как его нанесли в темноте, ума не приложу. Практически единственное ножевое ранение, которое может убить человека мгновенно – то есть раньше, чем тот успеет издать хоть какой-то звук. Ножницы вошли в тело прямо под грудиной и вверх, проткнув сердце. Они достаточно широкие и массивные, чтобы сразу разрушить внутренние органы. Не знаю, как это можно было сделать намеренно. Вряд ли убийца мог рассчитывать, что все получится именно так. Оба доктора признались, что даже они не смогли бы с полной уверенностью повторить такой удар. Полагаю, художники хорошо разбираются в анатомии, но даже в этом случае убийце дьявольски повезло.

– Ты уверен, что это могла сделать женщина? – снова спросил молодой человек.

– Как тебе сказать… – Инспектор развел руками. – Моя мать не смогла бы и, думаю, твоя тоже. Но эти современные девицы мускулистые, как мальчишки. Удар был сильный – я это признаю, – но с ударом копыта не сравнится. И знаешь что, Кэмпион, – понизил он голос, – в этой семье бывали случаи безумия, не так ли?

– Безумия? Конечно нет. Я никогда не слышал ничего подобного. Ты на ложном пути, Станислаус.

Инспектор на мгновение задумался, прежде чем продолжить. Он сел за стол и погладил усы против направления роста волос – привычка, раздражавшая всех.

– А эта женщина, которая живет в доме, она тетка или кто? – Он сверился со своими записями. – Вот, пожалуйста: Харриет Пиккеринг, она же донна Беатриче. Я понял, что не отвяжусь от нее полночи, если захочу добиться даже самых простых фактов, поэтому оставил ее на потом. Что ж, она классический истероидный тип, в этом нет никаких сомнений. Я бы сказал, практически на грани помешательства. Ты наверняка знаешь, кого я имею в виду: она носит слуховой аппарат, – добавил он запальчиво, уловив отсутствующее выражение на лице Кэмпиона. – Я не смог с ней справиться, поэтому передал ее врачам. Старуха несла какую-то чепуху о том, что видит сияние вокруг моей головы. И вокруг головы жертвы. Что-то про индиго и низменные эмоции. Она, похоже, была в маскарадном костюме. Может, она и не душевнобольная, но… точно не совсем compos mentis[13], бедняжка. Об этом, помимо всего прочего, я и хотел тебя расспросить. Кто она и что здесь делает?

Мистер Кэмпион постарался вкратце рассказать инспектору о карьере донны Беатриче, насколько сам ее знал, и во время его рассказа глаза Оутса чуть не вылезли из орбит, а свои многострадальные усы он едва не содрал с лица.

– Надо же! – удивленно воскликнул он. – Муза Лафкадио?! Я и не подозревал, что маэстро был таким человеком.

– Он и не был, – отозвался Кэмпион. – Уверен, он всегда обращался с этой дамой в высшей степени благопристойно.

– Ну что ж, значит она действительно безумна, – сказал инспектор тут же. – Все домочадцы определенно странные. Кухарка, например, раньше бывшая моделью, и те чудаковатые люди, которые живут в сарае в саду. Богема – одно слово, но у этого дома респектабельная репутация. Думаю, ты согласишься, что здесь все же попахивает безумством. Причем повсюду, если хочешь знать мое мнение.

– А как насчет миссис Лафкадио? – рискнул поинтересоваться Кэмпион.

– Она не в счет, – улыбнулся инспектор. – Это настоящая леди и производит крайне симпатичное впечатление. Я посоветовал ей прилечь. Боюсь, она пережила сильнейший шок. Прошу тебя, сходи и подготовь ее к тому, что дальше будет только тяжелее. Думаю, нам придется задержать ее внучку.

– Полиция совершит глупейшую ошибку, если сделает это, наравне с тем случаем, когда вы чуть не арестовали дядю Уильяма в Кембридже.

Инспектор с минуту помолчал.

– Если тебе так хочется избавиться от усов, почему бы не сбрить их? – усмехнулся Кэмпион.

Рассмеявшись, мистер Оутс опустил руку.

– Что ж, – сказал он, – в конце концов, главное – неуклонно следовать процедуре. Этот Ренни кажется толковым малым. Он предоставит мне список гостей. Мы возьмем показания у каждого из них, и, кто знает, может, что-то и выяснится. Но боюсь, что на этот раз сомнений нет: у девушки имелся мотив, и у нее была возможность. Я знаю, что это нельзя считать неопровержимым доказательством, но точно – девять пунктов из десяти. Не мог бы ты пойти к старушке, Кэмпион, пока я повидаюсь с Ренни? И кстати, ты-то сам ничего не видел? Твоих показаний у меня нет. Где ты был, когда это случилось?

– В коридоре, опускал шиллинг в счетчик.

– Ну конечно! – с горечью воскликнул инспектор. – Единственный профессионал среди гостей покинул комнату в самый неподходящий момент. – Видишь ли, этот счетчик – еще один вопрос, который не дает мне покоя, – поделился он, когда провожал Кэмпиона до двери. – Невозможно подстроить так, чтобы свет погас именно в тот момент. Все указывает на импульсивный, безумный поступок, который по чистой случайности имел успех. Ты же эксперт по психическим расстройствам, вот и поищи их – наверняка где-нибудь да найдешь.

– Если полиция задержит девушку, вы никогда не докажете ее вину, – сказал Кэмпион, взявшись за ручку двери.

– В этом-то и проблема, – откликнулся инспектор. – Без убедительных доказательств мы не сможем добиться обвинительного приговора, но весь мир поверит, что она виновна.

– Именно этого я и боюсь, – бросил Кэмпион, выходя.