Непрерывный поток уезжающих гостей медленно покидал студию. Ощущение глубокой подавленности охватило собравшихся, хотя большинство даже не подозревало, что произошло нечто необычное, и уж тем более, что один из гостей лежит теперь мертвый в маленькой комнатке для моделей под охраной озадаченного врача и окруженный испуганными домочадцами.

Ощущалась, скорее, холодная негостеприимность, чем ужас, словно свет так и не обрел прежнего блеска, а торжество принесло лишь разочарование.

Тем не менее все, кроме обитателей дома и мистера Кэмпиона, вероятно, покинули бы студию, так и не узнав о трагедии, если бы не Роза-Роза, которая внезапно выскочила из маленькой дверки под галереей, вопя во весь голос. Крик, который она подняла, привлек всеобщее внимание, а ее внешний вид довершил дело.

Работа моделью сделала лицо Розы-Розы выразительным, и теперь оно представляла собой картину столь беспредельного ужаса, что игнорировать это было невозможно. Ее желтые волосы, завитые, точно у ангела Боттичелли, обрамляли лицо, словно у застывшего изваяния; глаза, вылезавшие из орбит, превратились в черные бездны страха, а широкий рот на мертвенно-бледном фоне сложился в отливавшую синевой букву «О».

– Santa Maria! Madri di Dio! È morto! Cosa posso fare? Il mio marito è morto – ucciso![10]

На этом пронзительный итальянский закончился, и она начала визжать по-английски:

– Убит! Убит! Прямо в сердце! Его закололи ножницами!

Фустиану понадобилось всего три секунды, чтобы пересечь зал и схватить девушку за руки. За это же время потрясенная тишина среди гостей переросла в нарастающее ощущение паники.

Макс быстрым шепотом заговорил с Розой-Розой на ее родном языке. Она начала шумно всхлипывать, издавая громкие судорожные звуки, словно затравленный зверь, доведя и без того взвинченные нервы собравшихся до предела.

Несколько самых стойких человек, прошедших суровую школу хороших манер, не изменили своим правилам и, тихо переговариваясь между собой, делали вид, что не замечают происходящего, и в то же время как можно незаметнее продвигались к выходу.

Но большинство гостей напрочь позабыли о приличиях – они молча стояли и разинув рты наблюдали за девушкой и Максом, пока тот решительно вел ее обратно, к двери под галереей.

Через мгновение все они стали свидетелями необычного зрелища: из маленького бетонированного коридора выбежал присутствовавший на приеме сэр Гордон Вудторп – лечащий врач титулованных особ. Его обычно аккуратно уложенные белые волосы были взъерошены, два пунцовых пятна горели на шее, при этом он лихорадочно облизывал губы – нервная привычка, сохранившаяся с детства.

Доктор устремился к Белль, стоявшей на своем месте у двери, неподражаемо галантной и невозмутимой в столь пугающий момент. Он шепнул ей несколько слов, и даже самые стойкие из гостей с тревогой посмотрели в их сторону.

После первых мгновений сэр Гордон, похоже, принялся спорить со старушкой, предлагая, казалось, снять с ее плеч какую-то обязанность, но она вежливо отказалась. Взяв его под руку, миссис Лафкадио тяжело облокотилась на нее и возвысила голос, все еще чистый и мягкий, несмотря на возраст и эмоции.

– Леди и джентльмены, – начала она, и тут же ее голос дрогнул; она молча стояла и смотрела на них, и ее старческие губы едва заметно дрожали.

Тотчас воцарилась тишина. Момент был драматический, и те гости, которые поспешно отмахнулись от вспышки Розы-Розы, сочтя ее прискорбным, истеричным или пьяным инцидентом, внезапно были вынуждены встретиться лицом к лицу с тем смутным страхом, который тайно охватил всех присутствующих.

– Дорогие мои, – жалобно продолжила Белль, – произошло нечто ужасное. Случилось… что ж… случилось несчастье.

Она даже не пыталась унять дрожь в голосе, и неосознанный выбор ласкового обращения сделал ее объявление особенно внушительным, а просьбу – глубоко личной. Она все еще тяжело опиралась на руку доктора, и все слушали ее затаив дыхание, с замиранием сердца и слабым чувством тошноты, которое всегда возникает перед тем, как узнаешь самое страшное.

– Молодой человек, который был с нами несколько минут назад, теперь мертв. Он умер здесь, когда погас свет. Сэр Гордон считает, что… что никому не следует покидать зал до приезда полиции.

Она призывно обвела взглядом гостей, словно умоляя их войти в положение. Удивительно, какое поразительное впечатление производила эта пухленькая старушка в высоком белом чепце и длинном черном платье.

– Конечно, я не могу приказать вам остаться, если вы хотите уйти, – продолжила она. – Это было бы абсурдно. В сложившихся обстоятельствах я могу только просить вас. Больше мне нечего вам сказать. Это все, что мне известно.

Она закончила, и сэр Гордон, прекрасно осознавая свою ответственность и положение, в котором он находился как защитник Белль, проводил ее к креслу в дальнем конце зала.

Другая пожилая женщина, леди Брейн, давняя подруга Белль, поспешила к ней, и сэр Гордон, забыв откланяться, со вздохом облегчения направился к двери под галереей, мастерски избегая взглядов знакомых, которые могли бы его задержать.

Убийство в Маленькой Венеции отличалось рядом любопытных особенностей. Не последнюю роль в этом сыграли уровень и разнообразие интеллектуальных способностей людей, принявших на себя первый удар.

В Англии в среднем происходит около ста пятидесяти убийств в год. Большинство из них носит примитивный и гнусный характер, и коллективная умственная сила тех, кто участвует в их раскрытии, как правило, оставляет желать лучшего.

Но здесь, в Маленькой Венеции, в момент совершения преступления собрались люди в той или иной степени примечательные, большинство из которых было представителями успешных профессиональных слоев общества. Как только стало известно о трагедии и все свыклись с потрясением, реакция последовала вполне обыденная – в том смысле, что мужская половина собравшихся составила группу важных персон с серьезными лицами и внушительными голосами, стремящихся держаться вместе и защищать своих женщин, в то время как дамы держались в стороне и с естественной для их пола скрытностью шептались, разбившись на маленькие группки, опустив глаза и понизив голос.

Как только выяснилось, что жертвой трагедии стал молодой человек, почти никому не известный даже в лицо, начали проявляться особенности данного конкретного собрания.

В девяносто девяти случаях из ста слушатели Белль восприняли, скорее, эмоциональное содержание ее слов, а не их буквальное значение; то есть они поняли, что произошло убийство, причем загадочное и в непосредственной близости от них, и, за исключением двух-трех редких и несколько неестественных субъектов, каждый мужчина и каждая женщина стали рассматривать это дело так, будто оно касалось лично их. Одни пришли в ужас от мысли, что огласки не избежать и это может навредить их репутации, другие стыдливо радовались – и вот уже все закрутилось, завертелось, и на сцене разыгралось пятьдесят маленьких сценок.

Крепкий смуглолицый и довольно глупый молодой помощник посла, чьи глаза заблестели, когда Белль говорила, а мозг имел привычку быстро просчитывать возможности любой ситуации, позволил себе подумать о том, что если бы убедить какого-нибудь глупого полицейского забыться на мгновение и задать его превосходительству непочтительный вопрос, то получилось бы неплохое оскорбленьице, и тогда предотвратить неприятный инцидент удалось бы исключительно благодаря находчивости и такту самого помощника его превосходительства.

Тем временем на другом конце комнаты сидел военный, чей скромный лоск и острый ум сделали его бесценным человеком в министерстве иностранных дел; он наблюдал за помощником посла и размышлял о том, что как можно скорее следует устроить телефонный звонок в контору, а тем временем необходимо использовать все мыслимые средства, чтобы вывести посла и его помощника из дома, пока какой-нибудь дурак-полицейский не успел заявиться сюда. Поэтому он стал незаметно продвигаться к выходу.

В дальнем конце узкого забетонированного коридора, стоя под тем самым счетчиком, в который он так беззаботно опустил шиллинг всего пятнадцать минут назад, медлил мистер Кэмпион. Справа от него находилась дверь в комнату для моделей, из которой он только что вышел, и воспоминание об увиденном внутри нее все еще стояло перед глазами: душное и пыльное помещение, туалетный столик, грязный и обшарпанный, будто из магазина подержанных товаров, диван с зеленым покрывалом и… лежащее на нем тело.

Мистер Кэмпион, несмотря на свой обширный опыт по борьбе с преступлениями, не был настолько бессердечен, чтобы зрелище внезапной смерти молодого человека не тронуло его. Но при этом он не мог не учитывать и свое собственное положение. Лишь немногие что-либо знали о мистере Кэмпионе.

Прежде всего, это было ненастоящее его имя. Большинство друзей и знакомых смутно догадывались, что он младший сын некой известной личности, который выбрал опасное призвание неофициального следователя и всеобщего дядюшки, сперва как хобби, а затем – как карьеру. Его успехи были многочисленны, но по самым веским причинам он держался в тени и избегал публичности, как чумы.

Некоторые утверждали, что на самом деле он – член многочисленной армии тайных агентов Скотленд-Ярда, чья работа проходит исключительно за кулисами, но сам мистер Кэмпион решительно отрицал бы это. Однако факт оставался фактом: у него было много знакомых в Скотленд-Ярде.

Итак, он попал в затруднительное положение, находясь в доме друзей. Очевидно, что его долг – сделать все возможное, чтобы помочь им. Он достаточно знал английские законы и английское правосудие, чтобы понять: в случае убийства следствие будет неумолимым, а наказание неотвратимым.

У Кэмпиона не было никаких сомнений относительно виновника преступления. Он до сих пор помнил лицо Линды, когда она отвернулась от окна и направилась к нему. Временное помешательство, безусловно. Тем не менее ситуация непростая.

Он быстро прикинул шансы на недостаточность доказательств. Ручки длинных ножниц с узкими лезвиями и никому не нужным вычурным орнаментом все еще торчали из серого джемпера Дакра. Сэр Гордон Вудторп был достаточно благоразумен, чтобы не пытаться извлечь орудие убийства до прибытия медицинского эксперта, однако шансы найти на нем отпечатки пальцев невелики.

Кэмпион с тревогой думал о Линде. Она была как раз такой необузданной эмоциональной личностью, которая легко поддается внезапному порыву. Удивительно, что она дождалась темноты. Конечно, даже если бы все сложилось наилучшим образом и дело прекратили из-за отсутствия улик, ее пришлось бы отправить в лечебницу для душевнобольных.

Кэмпион провел рукой по влажному и холодному лбу. Боже, что за ужасное происшествие! Бедная Белль. Бедная Линда. Бедный, несчастный, несносный мерзавец, лежащий мертвым в соседней комнате. А еще эта модель, которая, вероятно, была в него влюблена. Лиза успокаивала ее, сурово вещая на родном языке, и слезы ярко блестели на ее увядших щеках.

Мистер Кэмпион взял себя в руки. Необходимо немедленно что-то предпринять, пока какой-нибудь бестолковый бобби не усложнит ситуацию. Он вспомнил, что телефон находится на лестничной площадке, а дверь слева ведет в сад. Инспектор Станислаус Оутс – вот кто необходим, самый проницательный и в то же время самый доброжелательный сотрудник Скотленд-Ярда. Сегодня воскресный вечер, поэтому он наверняка будет дома. На бегу Кэмпион вспомнил номер: Норвуд, 4380.

В студии атмосфера становилась невыносимой. В большом зале временами повисала тишина. У нескольких человек начиналась истерика. Никто не жаловался открыто, в основном из уважения к Белль, которая с удивительной стойкостью и всегдашним здравомыслием оставалась на своем месте, зная, что только ее присутствие предотвращает открытое возмущение.

Мистер Кэмпион вошел так незаметно, что на его появление никто не обратил внимания, и ему удалось в течение нескольких мгновений украдкой поговорить с Белль.

– Я связался с инспектором Оутсом из Скотленд-Ярда, – шепнул он. – Всё в порядке. Он сказал, что сейчас же приедет, а пока нет смысла держать здесь толпу. В конце концов, все пришли по приглашению, и тот, кто особенно торопился сбежать после того… ну… после того как снова включили свет, мог легко это сделать. Я сам видел, как ушли двадцать или тридцать человек.

Кэмпион не смотрел на нее, пока говорил. Он не мог заставить себя встретиться взглядом с ее теплыми карими глазами, наполненными слезами.

– Я скажу им, – взяв его за руку и поднявшись, сказала миссис Лафкадио.

Она двинулась к двери, такая отважная и такая одинокая, и остановилась под портретом своего улыбающегося супруга.

Постепенно воцарилась тишина, и все взгляды вопросительно обратились к ней. Она открыла рот, чтобы заговорить, но слова ускользнули от нее, и, шагнув к двери и распахнув ее, Белль в ожидании встала, держась за ручку.

Возобновился ровный поток гостей, продвигавшийся чуть быстрее, чем раньше.

Старушка стояла прямо, машинально пожимая руки и слабо кивая на слова сочувствия и сожаления, произносимые едва различимым шепотом, и выглядела именно такой, какой и была, – удивительно галантной старой дамой.

Мистер Кэмпион поборол желание остаться рядом с ней. У него были другие дела. Он исчез за дверью под галереей, выскользнул в сад через черный ход и, нырнув в кухонную дверь, избежал столкновения с разъезжавшимися гостями.

Догадавшись, что здесь должна быть черная лестница, Кэмпион нашел ее и поднялся на площадку перед студией Линды, не встретив ни души. Встав под дверью, он прислушался. Внутри было тихо.

Кэмпион был не дурак. Линда в тот вечер находилась в неуравновешенном, нервном состоянии, и он не питал иллюзий относительно ее вероятного душевного настроя в данный момент. Он был готов к встрече с сумасшедшей.

Постучав и не получив ответа, Кэмпион тихонько открыл дверь и шагнул в темноту.

– Линда, – позвал он шепотом.

Ответа не последовало, и он нащупал за дверью выключатель. Когда комната осветилась, он понял, что, кроме него, здесь никого нет. Он уже собирался уйти, когда дверь на другом конце комнаты отворилась, и из нее вышла девушка. Она была все еще бледна, но выглядела удивительно спокойной.

Увидев Кэмпиона, она приложила палец к губам и прошептала:

– Тише. Роза-Роза здесь, спит в моей спальне. Я дала ей большую дозу брома. Она еще долго не проснется.

Мистер Кэмпион был готов к худшему, но от этих слов его бросило в дрожь.

– Боже правый, Линда! Что вы наделали?!

Слова вырвались сами по себе, и он бросился мимо девушки в маленькую спальню.

Роза-Роза с красным, опухшим от слез лицом лежала на кровати и спала вполне естественно. Кэмпион подошел к ней, внимательно осмотрел ее лицо и проверил пульс. Когда он наконец выпрямился и обернулся, Линда стояла в дверях и смотрела на него с озадаченным выражением лица, сменившимся недоумением.

Когда он вышел в маленькую студию, девушка последовала за ним и коснулась его руки.

– Что вы имели в виду? – спросила она, тяжело дыша.

Кэмпион взглянул на нее с тревогой в глазах.

– Что вы имели в виду? – настойчиво повторила она.

Он провел рукой по лбу:

– Сам не знаю, Линда.

Она ухватилась за дверцу шкафа, чтобы удержать равновесие:

– Альберт, вы же не думаете, что это я убила Томми, правда?!

Он не ответил, и она отшатнулась от него с глазами, округлившимися от ужаса:

– Альберт, вы же не считаете меня сумасшедшей?!

Когда он промолчал и на этот раз, она зажала рукой рот, словно подавляя крик.

– Что же мне делать?.. – через секунду хрипло выдавила она. – Что мне делать?

Внезапно шагнув вперед, она схватила его за плечи:

– Я любила Томми; по крайней мере, мне так казалось. И я злилась на него. Но не настолько, не до безумия. Когда погас свет, я стояла с другой стороны стола. Я слышала, как кто-то двигался в темноте, и слышала, как он упал, хотя, конечно, не поняла, что произошло. О Альберт, вы же верите мне, правда? Скажите, что верите мне!

Кэмпион смотрел на нее сверху вниз. Голова шла кругом. Он никак не ожидал и не был готов к такому повороту событий. Заглянув девушке в лицо и увидев отчаянную мольбу в ее глазах, Кэмпион искренне произнес:

– Я верю, дорогая. Да поможет мне Бог! Я верю.