Хотя новость о том, что Линда уехала в Париж и находилась там уже несколько дней, проводя свое собственное расследование, поколебала убежденность инспектора в ее виновности во втором преступлении в Маленькой Венеции, полностью его подозрения ни в коей мере не развеялись. Для него это стало лишь небольшой помехой, а не поражением, и он воздерживался от официальных выводов до тех пор, пока не соберет факты и с триумфом не докажет свою версию.

Доктор Феттс повторил мнение о том, что смерть миссис Поттер наступила в результате асфиксии, и отказался говорить что-либо еще до вскрытия.

Белль удалилась в дом вместе с Лизой, а маленькую сиротливую студию оставили под надзором полиции.

Пока совершались все ужасные формальности, мистер Кэмпион молчаливо наблюдал, оставаясь при этом совершенно незаметным.

Вначале Оутс был весел – насколько это позволял его характер. Опыт подсказывал ему, что он имеет дело со случаем преднамеренного преступления, с которым почти всегда успешно справляется полицейская система. Убийство – а он уже решил, что это убийство, – будет расследовано самым тщательным образом, и инспектор Оутс считал, что без лишнего оптимизма можно рассчитывать на успех.

Однако по мере того как выяснялись все новые подробности, в его сознании зарождались слабые зачатки того недоумения и раздражения, которые начнут терзать его впоследствии. Он был вынужден согласиться с доктором, что у миссис Поттер наступило удушье без каких-либо признаков насилия, инородного тела в горле и, по-видимому, без применения газа. За те полчаса, что работали фотографы и эксперты по отпечаткам пальцев, дело зашло в тупик.

В оптимизм инспектора закралась нотка язвительности, а поскольку все обычные методы расследования оказались бесплодными, бодрая самонадеянность на его лице сменилась более жестким и менее уверенным выражением.

Фред Ренни был подвергнут тщательному перекрестному допросу как один из последних, кто видел миссис Поттер живой, но, кроме подробного и довольно точного рассказа о покупке свинцовых белил, они ничего не смогли от него добиться.

Пролить свет на это совершенно необъяснимое происшествие удалось лишь тогда, когда констебль Даунинг в штатском, оставленный караулить у входа в студию, увидел, как Лиза, тайком выудив из зарослей пырея в цветнике чашку, из которой миссис Поттер пила свой полуденный «Боврил», пыталась эту чашку вымыть. Констебль победоносно доставил старую итальянку к инспектору вместе с подозрительным сосудом, уже практически чистым и совершенно непригодным в качестве улики.

Лиза застыла на пороге, и свет от висевших на потолке лампочек падал ей на лицо. Она и стоявший рядом раскрасневшийся полицейский представляли собой поразительную, незабываемую картину. Ее блестящие черные глаза сверкали в окружении желтых морщин, избороздивших лицо, придавая ей непредсказуемо коварный вид, хотя, кроме безотчетной тревоги, она вряд ли что-либо испытывала.

Инспектор с недоверием оглядел ее траурную фигуру в черном одеянии. Однако, когда он заговорил, его тон был дружелюбным.

– Мы с мисс Капеллой знакомы, – сказал он. – Мы уже встречались несколько недель назад.

Лиза кивнула, и в ее черных глазах мелькнуло неопределенное выражение, которое можно было трактовать как ехидное злорадство, хотя на самом деле старушка просто узнала инспектора.

– Да, – подтвердила она. – После другого убийства.

– Убийства? – Оутс зацепился за это слово.

Но Лиза, казалось, и не заметила, что только что признала случившееся убийством. Она молча смотрела на инспектора, и за ее ошарашенным видом скрывались беспомощность и недоумение.

– Почему вы решили, что миссис Поттер была убита?

– Я видела ее лицо. Она умерла не своей смертью. Мертвые не выглядят так, когда умирают естественной смертью.

– Значит, вы видели ее лицо? – вздохнул инспектор. – Это было, когда вы пришли за чашкой, я полагаю? За этой чашкой? – указал он на довольно нелепую глиняную кружку, которую констебль Даунинг с невероятным самодовольством все еще держал в руках.

Но если мистер Оутс надеялся, что старушка сломается и устроит слезное признание, то Лиза его разочаровала.

– Да, когда я взяла чашку, – согласилась она, облизнув губы кончиком языка и нервно моргая.

– А! – Инспектор был почти смущен столь бесхитростным признанием. – Значит, вы не отрицаете, что забрали чашку из этой комнаты после смерти миссис Поттер и намеревались ее вымыть?

Победоносная нотка в его голосе, казалось, внезапно подсказала Лизе, что этот разговор – не пустая болтовня. Она крепко стиснула губы, а ее глаза стали тусклыми и совершенно пустыми.

Инспектор повторил свой вопрос.

– Я больше ничего не скажу! – вместо ответа отрезала Лиза, выразительно вскинув руки.

После нескольких безнадежных попыток переубедить ее Оутс обратился к Кэмпиону:

– Ты ее знаешь. Растолкуй ей, что в теперешней ситуации без подробных объяснений не обойтись.

Но стоило Лизе насторожиться, как ее стало невероятно трудно успокоить, и только спустя пятнадцать минут она начала подавать хоть какие-то признаки того, что вообще способна говорить. Наконец она неохотно уступила и выдавила из себя несколько нерешительных фраз:

– Я вошла в студию, когда миссис Лафкадио вернулась в дом, чтобы позвонить. Именно тогда я увидела лицо Клэр Поттер… Да, я увидела и чашку… Да, именно тогда я спрятала ее в цветнике.

– Зачем? – спросил инспектор.

– Затем что я не могла сразу идти в дом. Миссис Лафкадио велела мне ждать перед дверью студии. Я не хотела, чтобы кто-то еще заходил в студию.

– Почему?

– Потому что миссис Поттер была мертва.

Инспектор Оутс вздохнул.

– Почему вы забрали чашку, Лиза? – вмешался Кэмпион.

Старушка колебалась. Ее глаза снова ожили и теперь мучительно метались из стороны в сторону.

– Я увидела ее там, – вдруг указала она на низкий стеллаж под окном, на нижнюю полку которого Клэр поставила свою чашку, когда пришла мисс Каннингем, – и забрала, чтобы помыть.

– Но почему, Лиза? У вас должна была быть причина, чтобы сделать это в таких чрезвычайных обстоятельствах.

Старушка набросилась на него.

– Да, причина была! – заявила она с совершенно неожиданным пылом. – Я подумала, что, возможно, в чашке был яд, и она отравилась, и будут неприятности. Поэтому я вымыла чашку, чтобы в этом доме больше не было несчастий!

Инспектор глядел на нее с живейшим интересом, в то время как на лице констебля Даунинга изобразилось некое подобие изумления и веселья.

Мистер Кэмпион настойчиво, хоть и с беспокойством, продолжил:

– Вы должны объяснить.

– Я больше ничего не скажу.

– Но вы должны. Разве вы не понимаете? Если вы не объясните, этим джентльменам ничего не останется, как решить, что это вы подсыпали яд в чашку, если он там действительно был.

– Я?! – Лиза пришла в неописуемый ужас. – Зачем мне это?

– Это мы и хотим узнать, – перехватил инициативу инспектор Оутс.

И тут Лиза, опустившись на ближайший стул, безудержно разрыдалась. Ситуация сложилась крайне неловкая.

Задача добиться от нее правды, казалось, легла на плечи Кэмпиона, и он попробовал еще раз:

– Как вы думаете, Лиза, кто мог отравить миссис Поттер?

– Никто. Я вымыла чашку на всякий случай, вот и всё.

– Ну хватит, Лиза, это же неправда. Вы любили миссис Поттер…

– Нет, не любила. – Слезы текли ручьями. – Она была дурой. Властной женщиной. Законченной дурой.

– Ну что ж… – Мистер Кэмпион вытер лоб. – Скажем так: вы хорошо ее знали. Если кто-то… кто-то посторонний отравил ее, вы хотели бы, чтобы его поймали. Правда?

– Да, – нехотя кивнула она.

– Тогда вы должны сказать нам, кто, по вашему мнению, положил яд в чашку.

– Я не думала, что это сделал он… Не думала… Не думала… Я вымыла чашку только на всякий случай. Когда я увидела ее мертвой, я вспомнила, как он вошел в студию, и я подумала… – С новой силой разрыдавшись, она не смогла больше произнести ни слова.

Кэмпион и Оутс обменялись взглядами, и инспектор с облегчением фыркнул: наконец-то что-то вырисовывалось.

– Тише-тише. – Он похлопал ее по плечу. – Лучше скажите нам правду, хорошо? В таком деле бесполезно что-то скрывать. Кто сюда вошел?

Всхлипывания Лизы переросли в истерику:

– Я не знаю! Я никого не видела! Я не буду говорить…

– Возьмите себя в руки. – Оутс крепче сжал ее плечо и легонько потряс. – Давайте выкладывайте. Кто вошел в эту студию?

Властный голос возымел свое действие. Лиза стала бормотать сквозь слезы:

– Я ничего не знаю. Я только видела, как он вошел и снова вышел, а потом, когда я увидела ее мертвой, я подумала…

– Да-да, мы знаем, – нетерпеливо произнес инспектор. – Кто же это был?

Лиза подняла на него мокрые от слез глаза.

– Мистер… мистер Поттер, – простонала она. – Ее муж. Вот уже шесть лет он садится на поезд в пять тридцать из Челмсфорда, приезжает на Ливерпуль-стрит чуть раньше половины седьмого и возвращается домой к семи, и, когда сегодня я увидела, как он зашел в студию в пять и вышел через несколько минут, я догадалась, что дело неладно.

Инспектор, который записывал факты в маленький потрепанный блокнот, кивнул своему подчиненному:

– Свяжитесь со справочной службой, узнайте номер школы в Челмсфорде и спросите, не ушел ли мистер Поттер сегодня раньше обычного. Но, разумеется, не говорите, кто вы.

Пока поручение выполнялось, Лизу тщательно допросили относительно хронологии событий. Поначалу она угрюмо молчала и не желала помогать, но Оутс показал себя человеком в высшей степени тактичным и терпеливым, и вскоре ему почти удалось разговорить ее.

– На кухонных часах было без четверти пять, когда я увидела, что мисс Каннингем уходит, – медленно произнесла она. – Эти часы спешат на пятнадцать минут, значит была половина пятого. Потом я услышала, как снова открылась калитка, и, выглянув посмотреть, не пришел ли торговец рыбой, увидела мистера Поттера. Тогда было пять часов, потому что я посмотрела на часы. На мгновение я испугалась, понимаете, что уже семь часов и я перепутала время.

– То есть если часы показывали пять, то на самом деле было без четверти, поскольку часы спешили? – уточнил Оутс, записывая.

– Нет. Тогда было ровно пять, потому что, когда мисс Каннингем ушла, я догадалась, что уже половина пятого, поэтому я перевела часы. Именно тогда я могла перепутать время.

– Вполне, – сухо произнес Оутс и сделал поправку в записях. – Как долго мистер Поттер находился в студии?

– Не знаю. Я больше не смотрела на часы, но думаю, около десяти минут.

– Десять минут. Когда он вышел, вам показалось, что он торопился?

Лиза снова принялась плакать. Однако в конце концов она кивнула:

– Да. Именно так мне и показалось. Он шел крадучись, словно боялся, что его увидят. Вот почему я вымыла чашку.

Даунинг вернулся, сделав звонок, и теперь во всей его наружности чувствовалось учтиво сдерживаемое возбуждение.

– Мистера Поттера не было сегодня в Блейкингеме весь день, сэр. В десять часов утра они получили телеграмму о том, что он болен и останется дома.

Инспектор поморщился.

– Вот как… – произнес он медленно. – Вот как…

После его слов наступила тишина, и именно в этой тишине мистер Поттер открыл садовую калитку и, стараясь идти естественно, с беззаботной решимостью прошагал по дорожке и вошел в студию.

Он стоял в дверях, широко раскрыв глаза от удивления при виде такой толпы в своем доме, пока еще не различая конкретных лиц и не осознавая вероятную причину их присутствия.

Он выглядел именно таким, каким мистер Кэмпион запомнил его после первой встречи. Его худое красное лицо с огромным носом и водянистыми глазами сохраняло меланхоличное выражение, несмотря на удивление. Кроме того, он был поразительно неопрятен. Пучки волос выбивались из-под шляпы, наспех собранные бумаги грозили в беспорядке рухнуть к его ногам, а один длинный непослушный шнурок опасно волочился по полу.

И все же, как с нарастающим беспокойством заметил Кэмпион, в привычном выражении досады и разочарования, характерном для него, появилась новая нотка – высокая пронзительная нотка тревоги. Она становилась все более настойчивой по мере того, как он переводил взгляд с одного лица на другое: плачущая Лиза, глядевшая на него, словно собака, умолявшая о прощении, флегматичный доктор, взволнованный полицейский в штатском, Кэмпион и любопытный инспектор.

Они ждали, когда он сделает первый шаг, и, когда это произошло, это было настолько естественно, типично и характерно, но в то же время настолько чудовищно при сложившихся обстоятельствах, что все почувствовали неприятный холодок.

Мистер Поттер, вглядевшись в каждое лицо, посмотрел поверх голов в сторону судомойни.

– Клэр! – позвал он, – Клэр, у нас гости. – Затем обратился к потрясенной компании: – Простите, что вас никто не встретил. Неловко получилось… для вас и для всех. Полагаю, вы пришли к моей жене? Она выйдет через минуту… – сказал он, возвращаясь к привычному беспомощному бормотанию.

Полицейский в штатском сменил положение, и, как только он переместился, стала видна накрытая простыней фигура на кровати.

Мистер Поттер уставился на нее. Вся водянистая краснота его лица, казалось, хлынула в огромный нос, делая его гротескным и нелепым. Его маленькие глаза, расположенные близко к переносице, стали круглыми и беспомощными, как у испуганного ребенка.

Он устремился к жене через комнату, но Кэмпион схватил его за руку.

– Нет, – сказал он. – Нет, еще не время. Подождите.

Мистер Поттер повернулся к нему, и недоверие в его глазах усилилось настолько, что они словно остекленели.

– Это моя жена? – Вопрос был задан шепотом.

Кэмпион почувствовал удушливый ужас, как в кошмарном сне.

«Это моя жена?» – Мистер Поттер не повторил свой вопрос, но его слова все еще вибрировали в жалкой вычурной комнатушке.

Кэмпион кивнул.

Мистер Поттер взглянул на остальных. Лишь безудержные рыдания Лизы нарушали тишину.

– Клэр? – Изумление, недоверие и отчаяние были неразрывно смешаны в его голосе. – Клэр? – Он вырвался из рук Кэмпиона и бросился к дивану.

К их несказанному облегчению, он не стал отдергивать простыню, а, наклонившись, нащупал холодную руку через ткань.

– Мертва, – внезапно пробормотал он и отшатнулся. – Клэр мертва…

Он обошел комнату и встал спиной к ним. Они видели его высокую, неестественно сгорбленную фигуру в желтом свете.

– Мертва, – повторил он снова самым будничным тоном, который никто от него никогда не слышал.

Затем кипа бумаг и его потрепанная шляпа соскользнули на пол, и доктор Феттс бросился вперед, чтобы подхватить мистера Поттера, когда тот повалился навзничь.

– Это шок, – констатировал молодой врач, расстегивая мягкий воротник. – Это шок.