В четверг утром, в день своей смерти, миссис Поттер проснулась чуть раньше, чем обычно, потому что у нее было очень много дел.

Она встала с кровати, днем служившей диваном, и на минуту задумалась. Ее ночную рубашку, скопированную с рисунка фигуры, изображенной на греческой тарелке, дополняла чересчур теплая и уродливая кофта, закрывавшая шею и руки, которые льняные драпировки рубашки оставляли открытыми. Пепельные волосы Клэр Поттер были взъерошены, лицо – белое как мел, а на лбу пролегли тревожные морщины. Она плохо спала.

Мистер Поттер встал раньше и уже удалился в сарайчик с односкатной крышей за судомойкой, где шлифовал камни и печатал свои литографии. Его никто не побеспокоит, по крайней мере, еще час.

В студии гулял постоянный сквозняк и было не очень уютно, так что атмосфера нарочитой оригинальности производила довольно тоскливое впечатление. Бутылки кьянти и шабли с римским орнаментом в качестве декора напоминали не столько vie-de-bohème[15], сколько сцену для любительской постановки «Трильби», а романтические поделки и живописная нищета, столь прекрасные в юности, в зрелые годы просто-напросто удручали.

Клэр Поттер поспешно переоделась в рабочий халат. В тот день Уильям должен был ехать в Блейкингем, в школу в Челмсфорде, которая оказалась достаточно лояльной, чтобы нанять его в качестве приглашенного преподавателя изобразительных искусств. Ему нужно было «отбыть» вовремя.

В попытке отделаться от одной важной и пугающей мысли, которая преследовала ее и днем и ночью вот уже три недели, миссис Поттер заставила себя думать о предстоящих делах. В Комитет распространения следовало отослать билеты на выставку акварелей Римской гильдии. Затем оценить работы Клуба цыганского рисунка и на обратной стороне каждой из них наскоро набросать критические замечания, буквально по несколько слов: «Сочетание оттенков! Внимательнее!» или «Опять грязная заливка! Избегайте виридиана». Клэр Поттер относилась к этому весьма серьезно, и, поскольку ее услуги оплачивались, это делало ей честь и почти оправдывало затраченное время.

Когда кровать была застелена полосатым домотканым покрывалом, а подушки заправлены в свои дневные наволочки и сложены с одной стороны, чтобы придать комнате яркую нотку, миссис Поттер совершила свой утренний туалет у раковины в судомойне. Никогда не разделяя идеалы противников чистоты, она совершала омовение со всей тщательностью, в завершение присыпав лицо рисовой пудрой, которую упаковывала сама и иногда продавала в красивых, расписанных вручную коробочках.

Она двигалась ловко и методично – только так можно было выполнить дела вопреки всем бытовым неудобствам, хотя в то утро в ее телодвижениях не было и тени прежней бодрой расторопности.

Волна внезапного жара прокатилась по спине и голове, отчего кожу стало покалывать, а глаза покраснели и зачесались. Она так долго жила в мире маленьких проблем, что вторжение чего-то огромного почти не отразилось на ее сознании, но оказало на нее странное физическое воздействие.

Перед тем как приготовить завтрак, Клэр решила заняться кистями: вынула их из скипидара, тщательно промыла и тут же, заслышав шаги за дверью студии, так испугалась, что выронила кисти и опрокинула банку. Однако через пару мгновений разозлилась на себя, вспомнив, что это, скорее всего, Лиза или Фред Ренни пришли оставить газету «Морнинг пост», которая ежедневно доставлялась к парадной двери дома Лафкадио.

Прошло некоторое время, прежде чем она смогла заставить себя взглянуть на газету. Миссис Поттер была последним человеком в мире, который пошел бы на поводу у своих предчувствий, но беспокойство и ужас, медленно нараставшие в течение всей недели, стали этим утром нестерпимы. Словно она кожей ощущала дыхание приближающейся катастрофы.

Наконец, схватив газету, она пробежала глазами колонки новостей и, убедившись, что ни одно знакомое имя не попалось на глаза, с облегчением перевела дух, вслед за чем решительно вернулась к делам насущным.

Работы было невпроворот, а времени ничтожно мало. Как чудовищно устроена жизнь: ну почему по-настоящему творческая личность должна постоянно распыляться на повседневные заботы?!

Клэр вдруг подумала об Италии, о маленькой деревушке на холмах за Сан-Ремо, где можно поставить мольберт рядом с церковью и посидеть в тени, наслаждаясь чудесными переливами света. Все было так чисто, ясно, смело, и краски прямо из тюбиков.

Она повторила эти мысли вслух, словно находила в словах особое утешение. Если бы не Уильям, их ужасающая бедность и бесконечная житейская суета, она вернулась бы в ту деревушку.

Всего на мгновение, пока миссис Поттер расстилала домотканую скатерть на старом английском раздвижном столе, ее охватил порыв – уехать, немедленно уехать, бросить все и бежать без оглядки! Но, к сожалению, этот призыв инстинкта самосохранения был поспешно отвергнут. Она подумает об этом как-нибудь потом. Если нервы не выдержат, можно будет попробовать уехать осенью. А сегодня она должна поговорить с Фредом Ренни по поводу краски. И в половине четвертого на урок придет мисс Каннингем. День предстоял суматошный.

Бывали времена, когда миссис Поттер радовалась четвергам. Ей нравилось быть занятой, доставляло удовольствие чувство собственной значимости, которую придавала должность секретаря Римской гильдии, и было интересно указывать утонченной и богатой мисс Каннингем на те случаи, когда довольно устаревший вкус этой почтенной дамы подводил ее.

Но сегодня все казалось другим.

Мистер Поттер вернулся из сарая, как раз когда копченая селедка уже была на столе. Миссис Поттер взглянула на появившегося на пороге мужа так, словно увидела впервые, и тут же невольно осознала, что он ничем не поможет ей в ее ужасном положении. Она никогда не была о супруге высокого мнения, и, глядя на него в этом новом, холодном свете, она удивилась, как они вообще додумались пожениться. Несомненно, в те безмятежные дни тридцать лет назад в Сент-Айвсе она должна была понимать, что бремя, которое нес в своей душе юноша со скорбным лицом, вовсе не гениальность, а мрачная убежденность в ее отсутствии.

Все это было особенно печально, потому как мистера Поттера распирала радость. В своей затрапезной рубашке без воротника, старых холщовых брюках, мешковатых на коленях и седалище, в турецких тапочках без задника на босу ногу он буквально пребывал на седьмом небе от счастья. Уныние почти полностью исчезло с его лица, и чуть ли не с победоносным видом он помахал перед женой влажным листом японской бумаги.

– Клэр, дорогая, тот последний камень – просто прелесть! Боюсь, я немного испачкался. Чернила – ясное дело. Но ты только посмотри! На обычном камне такого эффекта не добиться. Песчаник – новый и ценный материал. Я всегда так говорил, и вот доказательство. – Он сдвинул в сторону тарелки и положил оттиск на скатерть, оставив на ней чернильный след от большого пальца.

Это пятно стало первой неприятностью мистера Поттера в то утро, и он поспешно прикрыл его рукой, украдкой взглянув на жену. К его облегчению, она смотрела не на него, а в окно, но с таким выражением лица, какого он никогда не замечал у нее раньше. Она выглядела почти испуганной, почти кроткой. По непонятной причине это его восхитило.

– Смотри. – Он потянул жену за рукав. – Хорош, правда? Я собирался назвать его «Фрагмент старого Бейсуотер», однако, думаю, лучше выбрать что-то более современное, раз уж вышло так удачно. Вот железнодорожный мост, видишь? Он прекрасно получился, правда? Обрати внимание, какие чудесные тени!

Она по-прежнему молчала, и он продолжил хвастаться оттиском:

– Я решил вставить его в рамку и повесить вон там, вместо гравюры Медичи. В конце концов, оригинал всегда лучше, чем репродукция.

– Ох, Уильям, не глупи. – Миссис Поттер сбросила оттиск на диван и снова поставила еду перед мужем. – Лучше поторапливайся с завтраком. У меня дел невпроворот.

– Осторожнее, дорогая. Он еще не высох. Такой красивый оттиск. У меня ушло на него все утро. – Отчаяние снова засквозило в голосе мистера Поттера, и, когда он, смиренно сев за стол, стал клевать свою рыбу, остывшую и неаппетитную, он выглядел старым, запущенным и довольно грязным.

Миссис Поттер ела с отрешенным видом, не задумываясь о том, хорош или плох завтрак. И снова испуганное выражение лица, придававшее ей кроткий вид, обмануло мужа, и, тайком бросив взгляд на оттиск, чтобы убедиться, что с ним все хорошо, мистер Поттер наклонился к жене.

– Ты здорова, Клэр? После того приема ты постоянно нервничаешь и сама не своя.

К его удивлению, она набросилась на него с совершенно неожиданной горячностью:

– Неправда! Я в полном порядке. Прием не имеет к этому никакого отношения. Поторопись. Тебе нужно успеть на Ливерпуль-стрит к десяти тридцати.

– Хорошо. – К мистеру Поттеру полностью вернулась мрачность. – Мне жаль, что я должен ехать сегодня, – сказал он. – Я бы хотел сделать еще пару оттисков. Миссис Лафкадио будет рада получить один, я уверен. Такой адский труд – преподавать, – продолжил он. – Трудно учить даже тех, кто хочет учиться, но эти мальчишки не проявляют никакого интереса, чем усложняют мою задачу.

Миссис Поттер ничего не ответила; маленькими глотками она пила кофе из кружки с фильтром, привезенной ими из Бельгии, и, очевидно, совсем не думала о муже.

Взгляд мистера Поттера снова украдкой вернулся к оттиску.

– Здесь он будет смотреться очень мило, – сказал он. – Свет хороший и интересный. Думаю, я вставлю его в рамку и повешу, если ты не возражаешь, дорогая.

– Я не хочу, чтобы он там висел, Уильям! – резко возразила его жена. – Я потратила много сил на эту комнату. Здесь я принимаю своих учеников, и для меня важно, чтобы она оставалась такой, какая есть.

Высказавшись в столь категоричной форме, миссис Поттер почувствовала облегчение. Более того, вопрос об оформлении комнаты был давним яблоком раздора между супругами, и она гордилась, что никогда не позволяла мужу подавлять ее личность. И ей ни разу не пришло в голову, что подобные действия совершенно излишни.

Обычно мистер Поттер сдавался без борьбы, но сегодня он был разгорячен своей победой над камнем и воодушевлен успехом.

– Но, дорогая, некоторым людям нравятся мои работы, – вкрадчиво забормотал он. – Возможно, кто-то зайдет, увидит литографию и захочет купить. Герцог Кейтнесский приобрел один оттиск, помнишь? Он ему понравился.

– Уильям, прекрати! Я этого не вынесу! – Тон миссис Поттер был таким истеричным и настолько ей не подходящим, что ее муж замолчал и взглянул на нее, в недоумении разинув рот.

Остаток завтрака прошел в тишине, а затем мистер Поттер побрел обратно в сарай, унося свой драгоценный оттиск и погрузившись в свое всегдашнее подавленное состояние.

Без четверти десять он отправился в школу, и, глядя на его неопрятную несчастную фигуру, выходящую из садовой калитки, его тонкие волосы, выбившиеся из-под шляпы, и коричневые бумажные свертки с рисунками, зажатые под мышкой, миссис Поттер прикинула, что не увидит его до семи часов вечера. Она равнодушно помахала ему рукой.

Если бы ей сказали, что она вообще больше никогда не увидит мужа, вряд ли ее прощание было бы более сердечным. С точки зрения жены, мистер Поттер был невыносимым человеком.

Билетами для выставки акварелей, цыганскими рисунками, а также кое-какими домашними делами миссис Поттер занималась до часу дня, то есть до того момента, как пришла пора отправиться к Фреду Ренни за свинцовыми белилами.

Та часть переоборудованного каретного сарая, где до сих пор готовились секретные краски Лафкадио, во многом напоминала лабораторию алхимика. Фред Ренни не был химиком и выполнял свою работу в причудливой упрощенной манере, которой научился у мастера.

В помещении царил неописуемый беспорядок, и вероятность того, что какой-нибудь вор сумеет похитить формулу красок, была смехотворно мала. Только Ренни прекрасно разбирался в содержимом захламленных столов и лавок, где яд, съестное и драгоценные краски чистого цвета хранились в небольших свертках из грязной коричневой бумаги. Ряды старых банок из-под варенья содержали ценные смеси, и повсюду стоял тяжелый запах растворителя.

Фред Ренни был за работой; он поднял голову и, увидев Клэр, усмехнулся. Ренни не любил эту женщину. Он считал ее не в меру любопытной и назойливой и подозревал, что она пытается купить у него краску дешевле себестоимости, что, в общем-то, вполне соответствовало правде. Он был неотесанным человеком, обладал примитивным чувством юмора, и миссис Поттер недолюбливала его за то, что он не проявлял к ней никакого почтения и обращался как с равной.

Прежде чем хозяин мастерской смог добраться до большого пресса в дальнем конце комнаты, где хранились готовые изделия, и достать свинцовые белила, ему пришлось передвинуть кое-какую мебель.

Как только он повернулся спиной, миссис Поттер подошла к его рабочему столу и принялась разглядывать разложенные на нем принадлежности – не потому, что ей это было особенно интересно, а потому, что у нее была привычка подглядывать за чужой работой. В самом деле, ее движения были машинальны, а мысли находились очень далеко, все еще поглощенные хранимой ею ошеломляющей тайной, поэтому она вздрогнула, придя в себя и обнаружив, что Фред Ренни протягивает ей большой коричневый бумажный пакет, полный белого порошка. За пакетом она увидела его злобно ухмыляющуюся физиономию кокни.

– Возьми щепотку, – ляпнул он.

– Что это? – спросила она, несколько опешив от такой фамильярности.

– Мышьяк. – Фред Ренни загоготал так, что его самого чуть не стошнило.

Он дал ей свинцовые белила, проявил твердость в их обычном споре о цене, а когда она ушла, поздравил себя с тем, что ему удалось осадить ее за излишнее любопытство.

У миссис Поттер почти не осталось времени на обед. Едва она вернулась от Ренни, позвонили из магазина на Черч-стрит, где продавались ее рисунки тушью, а затем она провела целый час, упаковывая, выставляя цену и отправляя заказ на вышитые столовые салфетки.

Когда она пришла домой и забрала у Ренни посылку с деревянными гравюрами от Салмона, оставалось всего пятнадцать минут до прихода мисс Каннингем. Наскоро приготовив себе чашку супа «Боврил», Клэр устроилась у окна в студии, чтобы подкрепиться. Впервые после завтрака у нее выдалась спокойная минутка, но даже сейчас женщина поймала себя на мысли, что теряет время.

Раньше миссис Поттер с удовольствием позволяла себе поразмышлять о разных приятных пустяках, но в последнее время она старалась не думать вообще. Всякий раз, когда она давала волю своим мыслям, они возвращались к той единственной теме, которая была для нее под запретом, к тому, о чем она не смела думать, к той невообразимой, неслыханной катастрофе, которая обрушилась на нее и по сравнению с которой все, что ее интересовало ранее, сделалось ничтожным.

С чувством облегчения Клэр услышала стук щеколды на садовой калитке и шаркающие шаги мисс Флоренс Каннингем по брусчатке. Убрав пустую чашку с глаз долой и нацепив свою бодрую профессиональную улыбку, миссис Поттер поднялась, чтобы встретить гостью.

Мисс Каннингем являлась прекрасной представительницей женщин определенного типа. Она была пухленькой, благовоспитанной дамой в возрасте и на удивление бездарной. Ее твидовое пальто и юбка, шелковая блузка и широкополая шляпа могли бы принадлежать любой провинциальной школьной учительнице. У нее имелись собственные деньги и неуемная страсть к рисованию акварелью.

Внешне она производила не лучшее впечатление. Ее голубые глаза были посажены чересчур близко к переносице, а рот так густо окружен кисетными морщинками, что казалось, будто ее губы стянуты ниткой. У нее имелась привычка раз в две недели приносить свои эскизы миссис Поттер для критики и совета. В данный момент этих эскизов у нее накопилась целая папка, поскольку мисс Каннингем только что вернулась из поездки по окрестностям Рая, где только и делала, что рисовала.

– Чудесная погода, – произнесла она слабым, чуть жеманным голосом. – Я рисовала без остановки. Там такие удивительные оттенки цветов. Нас собралось довольно много.

Миссис Поттер внезапно почувствовала себя настолько бессильной, чего с ней никогда не случалось в подобных ситуациях, что и хорошая погода, и живописность окрестностей Рая, и эскизы мисс Каннингем – все это, непонятно почему, показалось ей совершенно бессмысленным.

Гостья сняла коричневые лайковые перчатки и открыла свою папку с нетерпением ребенка, готовящего сюрприз.

Миссис Поттер почувствовала, как у нее стекленеют глаза, и, когда дюжина или около того зеленых пейзажей, уродливых в своем размытом однообразии, были разложены на столе, она с трудом заставила себя произнести правильные слова, вспомнить избитые фразы, приличествующие выражения удивления и похвалы, которых ждала ее визитерша и за которые в конечном итоге платила ей деньги.

Когда возбуждение от демонстрации своих рисунков несколько улеглось, в голубых глазах мисс Каннингем появилось весьма характерное выражение, говорящее о том, что дама готова откровенно посплетничать.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она, понизив голос и доверительно подавшись вперед. – В последний раз я приходила как раз после… того случая. Помните? Вы были очень расстроены, дорогая, и я пробыла у вас минут десять, не больше. Бедняжка, у вас действительно был очень болезненный вид… И сейчас вы выглядите ненамного лучше, – добавила она, оценивающе глядя на свою жертву. – Будучи в отъезде, я мало что слышала. Газетчики молчат, словно воды в рот набрали, вы согласны? Но моя подруга мисс Ричардс, чей брат работает в министерстве иностранных дел, говорит, что полиция закрыла дело. Это правда?

Миссис Поттер опустилась в кресло напротив мисс Каннингем, но не потому, что хотела поговорить, а потому, что не держали ноги. Она почувствовала, как лоб под челкой стал влажным, и гадала, как долго продлится эта ужасная реакция организма на мысли, в которых она не смела признаться даже себе.

Мисс Каннингем продолжила свои расспросы с жадным нетерпением человека, затронувшего деликатную тему.

– Значит, вы не слышали. Полиция так невнимательна, правда? Я всегда это знала. Должно быть, вам пришлось очень тяжело, – добавила она, явно пытаясь лестью склонить собеседницу к откровенности. – Вы ведь хорошо его знали, не так ли? Он был вашим учеником?

– Дакр? О нет! Нет, я никогда ничему его не учила.

Она могла бы добавить, что это было невозможно, но инстинкт подсказывал держать язык за зубами и ничего не говорить. Похоже, будто она стоит посреди потока машин и единственная надежда выжить – не шевелиться.

– В самом деле, следствие оказалось каким-то формальным, вам не кажется? – Сквозь лицемерную маску сочувствия на лице мисс Каннингем прорвалась почти довольная улыбка. – Жаль, что мне не довелось там присутствовать, и сообщения в газетах такие расплывчатые… Я хотела спросить вас кое о чем. Говорят, мистер Дакр был женат. Но мне всегда казалось, что он помолвлен с мисс Лафкадио. Но возможно, я ошибалась.

Миссис Поттер заставила себя заговорить:

– Когда-то они действительно были помолвлены, но все кончилось еще до того, как он уехал в Италию.

– О, я понимаю, – кивнув, мисс Каннингем поджала губы, словно созданные для того, чтобы их поджимать. – Но скажите, – внезапно продолжила она, и ее голубые глаза тревожно расширились, – его же убили, не так ли? О, простите меня за это слово, но его ведь зарезали. Я вижу, вы не хотите об этом говорить. Похоже, вам слишком тяжело. – В ее внимательных глазках блеснул по-настоящему дьявольский огонек.

Миссис Поттер подумала, не скатились ли бисеринки пота из-под челки. Болтливая старая сплетница, казалось, превратилась в злого духа, обладающего нечеловеческой проницательностью и умением выуживать правду любым способом.

– Это стало для меня большим потрясением, – попыталась слабо защититься миссис Поттер. – Но мне ничего не известно.

– Ну конечно же нет! – рассмеялась мисс Каннингем, немного уязвленная. – Конечно же нет, моя дорогая, иначе вы сейчас не сидели бы здесь, правда? Я просто поинтересовалась. Конечно, я слышала – или, по крайней мере, поняла из того, что разболтала мисс Ричардс, – это как-то связано с послом. Я не утверждаю, что это сделал он, вы же понимаете, но просто… он там присутствовал. Мисс Ричардс считает, – сказала она, понизив голос, – что это могли быть… ну, знаете, большевики. Не то чтобы намеренно, конечно, но для пропаганды, как это делают суфражистки. До нас доходят такие невообразимые слухи. Полагаю, – продолжила она в последней попытке добиться хоть какого-то вразумительного ответа от своей визави, которая оцепенела и онемела от беспредельного, всепоглощающего, отупляющего страха, – полагаю, у вас нет никаких догадок…

– Нет, – глухо подтвердила миссис Поттер. – Нет у меня никаких догадок.

Когда мисс Каннингем собрала свои рисунки и приготовилась уходить, и так немного задержавшись, она сделала последнее усилие.

– Бедная старенькая миссис Лафкадио! – воскликнула она. – Какое же это потрясение для нее! Просто ужасно, что дело бросили вот так, без ответов, и теперь никто никогда не узнает правду.

Миссис Поттер схватилась за ручку двери.

– Да, – произнесла она дрожащим голосом. – Никто не узнает правду. Это самое страшное.

– Вот и я о том же, – напоследок бросила мисс Каннингем.

Оставшись одна, миссис Поттер взглянула на часы. Была половина пятого. Уильям вернется не раньше семи, и до тех пор она свободна. Готовить ничего не нужно. Без четверти семь Белль спустится по садовой дорожке и пригласит их обоих на ужин: «Поскольку вы так заняты по четвергам, моя дорогая, я уверена, вы еще не успели ничего приготовить».

Белль делала это каждый четверг вот уже почти шесть лет. Приглашение каждый раз звучало спонтанно, но оно уже превратилось в традицию, и не было причин полагать, что этот день будет не похож на все остальные, если бы не ужасное предчувствие надвигающейся опасности, витавшее над Клэр.

Пока она стояла в нерешительности, ее взгляд блуждал по комнате и остановился на конкретном предмете, но она заставил себя отвернуться. Так нельзя. Она должна взять себя в руки и не думать.

Внезапно и сама комната, и ее содержимое приобрели поразительную четкость. Миссис Поттер увидела все будто впервые. Очевидность, что она в последний раз стоит и оглядывает свое жилище, полное жалких воспоминаний о прошлом, была, конечно, неведома Клэр, но факт есть факт: она явственно видела все, до мельчайших подробностей. Каждый предмет мебели, каждая картина, каждая драпировка – все четко вырисовывалось на общем фоне.

Пока миссис Поттер стояла и удивлялась этой странности, раздался телефонный звонок.