Когда через три дня после визита в галерею Салмона мистер Кэмпион зашел навестить Белль, его интерес к убийству все еще оставался по большей части теоретическим.

У полиции в лице инспектора Оутса и его сержанта сложился свой, вполне определенный взгляд на это дело, который после прекращения расследования окончательно сформировался.

Кэмпион, напротив, каждый раз, когда видел Линду, убеждался в том, что она не имеет никакого отношения к убийству Дакра и ничего не скрывает.

Для него вопрос оставался открытым, и сейчас, поднимаясь по лестнице в гостиную, он чувствовал себя неуютно в этом старом доме. Точно приехал сюда впервые и заметил что-то жуткое, негостеприимное, словно сами стены отворачивались от него с ревнивой скрытностью.

Однако гостиная выглядела так же, как обычно. Затопили камин, спасаясь от весенней мерзлоты, и Белль сидела в своем низком кресле возле него, протянув к огню руки. Как только Кэмпион увидел ее, он впервые почувствовал злобу по отношению к убийце.

За несколько недель, прошедших с инцидента, Белль постарела. Никогда еще она не казалась такой осунувшейся и хрупкой. Муслин ее чепчика cник, как и уголки рта. Ее карие глаза совсем потухли, а в приветствии, хоть и теплом, чувствовалась дрожь.

В те первые минуты, пока хозяйка дома и ее гость сидели у очага и ждали, когда Лиза принесет чай, они старались не упоминать о трагедии, но не думать о ней было невозможно, и даже пышная бравада трофеев Джона Лафкадио, разбросанных по комнате, казалось, теряла свое волшебное очарование на фоне жестокой, гнусной реальности, сумевшей сокрушить эту неприступную твердыню.

Когда Лиза, чай и неизбежная донна Беатриче прибыли все вместе, приличия уже не позволяли дольше держать скелет в шкафу. И донна Беатриче извлекла его наружу с той напыщенной и самоправедной отвагой, с какой некоторые люди делятся самыми отвратительными подробностями своих недугов.

– Мистер Кэмпион, хорошо хоть вы не считаете нас прокаженными, – выдала она, вкладывая свою удивительно сильную руку в его ладонь. – Как только я вошла в гостиную, то сразу заметила мощную синюю ауру здесь, в углу, рядом с Белль, и сказала себе: «Прекрасно, хотя бы один друг у нас есть».

Кэмпион, забывший о ее радужном комплексе, растерялся.

– Не стоит благодарности, – пробормотал он невпопад и поднялся, чтобы помочь Лизе с чайным столиком. Старая итальянка улыбнулась ему из-под желтых век, задорно, с благодарностью, за которой тут же последовал самый выразительный взгляд, полный ненависти, устремленный на ничего не подозревающую «музу», усевшуюся напротив камина на стюартовский стул с высокой спинкой.

Донна Беатриче все еще драматизировала ситуацию, словно играла пьесу по сценарию Национального театра. Ее тяжелый черный бархат, серебряный крест с чеканкой и тонкий кружевной платок стали уже традиционными. Добрые карие глаза Белль устало задержались на ней.

– Никаких новостей, никаких событий. Тайна становится гнетущей, – с упоением заметила донна Беатриче, принимая чашку чая. – Скажите, мистер Кэмпион, действительно ли полиция прекратила дело, или они просто притаились, наблюдают и ждут, чтобы нанести решающий удар?

Мистер Кэмпион взглянул на Белль в поисках поддержки, которую она ему великодушно оказала.

– Я не желаю говорить об этом, Беатриче, если вы не возражаете, – сказала она жалобно. – Я старею и не хочу думать о неприятных вещах.

– Не стоит идти на поводу у своих слабостей, дорогая Белль, – с нарочитой мягкостью проворковала неугомонная «муза». – Но если вам угодно, мы сменим тему. Как вы считаете, мистер Кэмпион, тенденции современного искусства свидетельствуют о вырождении или склонности к примитивизму?

Полчаса спустя, когда Кэмпион размышлял, почему убийца, который все еще гуляет на свободе в Маленькой Венеции, до сих пор и пальцем не тронул донну Беатриче, приехал Макс.

Войдя, он, как обычно, поцеловал руку Белль, а после поклонился младшей леди, чуть ли не потрепал Лизу по подбородку и, казалось, несколько смутился, увидев Кэмпиона.

– Чаю, Лиза, – распорядился он. – Чаю, этого вульгарного бестолкового стимулятора, который мы пьем, чтобы более-менее сносно провести вечер. Принесите мне чаю.

С его приходом разговор перешел на более общие темы, и донну Беатриче оттеснили на второй план.

– Линда проводит много времени с молодым д'Арфи, – неожиданно заметил Макс. – Я встретил их вдвоем: они как раз уходили, когда я заглянул к вам после визита к Клэр Поттер.

– Он показался мне милым мальчиком, – поделилась Белль. – Напоминает бедного Уилла Фицсиммонса до того, как тот прославился.

– В этом вся Белль! – вмешалась в разговор донна Беатриче. – Боюсь, что я более привередливая. Потерять голову из-за друга своего убитого жениха – это уже патология, как мне кажется.

Взгляд миссис Лафкадио стал жестче.

– У моей внучки нет никаких патологий, и голову она не теряла, – заявила Белль с неожиданной решительностью, и Макс, открыв было рот, снова закрыл его, так и не произнеся ни слова.

Мистер Кэмпион заметил, что все больше интересуется Максом. Этот человек вовсе не пустой позер, и Кэмпион догадывался, как ему удалось занять нишу в современной литературе, не обладая при этом особым талантом. У него был коварный, проницательный ум, на удивление гибкий и изворотливый.

Глядя на него сейчас, изящно развалившегося на канапе, на его маленькое смуглое лицо с живыми глазами, обращенными к огню, Кэмпион нашел его самой поразительной личностью из всех известных ему доселе.

– Полагаю, продажа той картины – в высшей степени виртуозное действо – завершилась удачно? – поинтересовался он.

Макс лениво посмотрел в его сторону, но по его улыбке было видно, что он доволен.

– Превосходно, спасибо. Сделка прошла как по нотам.

Кэмпион повернулся к Белль.

– На днях я имел честь наблюдать, как Фустиан продавал картину старого мастера, – поделился он. – Невероятно захватывающее зрелище. Скажите, – добавил он, оглянувшись на беспечную фигуру на канапе, – вы действительно сомневались в подлинности картины?

– Нисколько, – ответил Макс, растягивая слова больше обычного. – Я совершенно уверен, что это не подлинник.

– Что за картина? – вскинула голову Белль.

– Ничего интересного, дорогая леди. – Максу, казалось, не терпелось закрыть эту тему. – Всего лишь жанровая сцена в манере Стена.

Однако его непринужденность не обманула старушку. Она подалась вперед, пристально глядя на него.

– Неужели «Крестины»?

Макс, сначала избегающий ее взгляда, вдруг рассмеялся и посмотрел ей прямо в глаза.

– Там действительно присутствовал ребенок, – признал он.

– И насыщенный синий цвет, и коленопреклоненная фигура на переднем плане? – упорствовала Белль.

Макс бросил взгляд на Кэмпиона.

– Признаюсь, виноват, – рассмеялся он.

Миссис Лафкадио откинулась в кресле, глаза ее стали круглыми и укоризненными, морщинистые щеки раскраснелись.

– Макс, это стыд и позор! – воскликнула она. – В самом деле, стыд и позор. Бедный старина Салмон перевернулся бы в гробу, если бы узнал, – наверняка именно этим он сейчас и занимается. В самом деле, дорогой мой, это непорядочно!

– Но, моя очаровательная миссис Лафкадио… – Макс все еще улыбался. – Вы не понимаете. Я никогда и не утверждал, что сцена крестин – подлинный Стен. Кэмпион подтвердит мои слова. Я совершенно недвусмысленно озвучил клиенту что, по моему мнению, это не Стен. Я продал картину, подчеркнув, что не могу дать никаких гарантий. Я сказал это в присутствии свидетелей, не так ли, Кэмпион?

Белль спасла мистера Кэмпиона от необходимости отвечать и продолжила в том же импульсивном тоне.

– Эта картина, как вам прекрасно известно, Макс, была написана старым Корнелиусом ван Пипьером, – сказала она. – Вы, конечно, помните его вдову? Она жила на Кромвель-роуд. Нам с Джонни было ужасно ее жаль. Прекрасно помню, как она умирала. Это было много лет назад, еще до рождения отца Линды.

Макс робко улыбнулся.

– Значит, картина действительно старая, – заключил он.

На мгновение глаза Белль затуманились, но затем она тоже улыбнулась.

– Я забываю, как стара. Да, конечно, бедная Эстер ван Пипьер жила задолго до вашего рождения. Но я помню эту картину. Их было с полдюжины, и Джонни заставил Салмона купить их все. Ван Пипьер был копиистом, но эта картина – оригинал в манере Стена. Сам Ван Пипьер никогда бы с ней не расстался, но, когда он умер и его вдова оказалась в бедственном положении, Джонни вынудил Салмона купить картины. Помню, бедняга очень сердился, что за оригинал пришлось заплатить столько же, сколько за копии. Копии, как вы понимаете, он мог продать собственно как копии, но одна картина неизвестного художника, выполненная в манере прославленного мастера, ничего не стоит. Тем не менее миссис ван Пипьер была очень рада деньгам. Помню, как она плакала, увидев их, бедняжка.

Макс продолжал улыбаться, теперь уже с озорством; его глаза искрились.

– Дорогая Белль, какой дар! – воскликнул он. – Вы прикасаетесь ко всему волшебной палочкой романтики. Перед глазами сразу встает картина, не правда ли, Кэмпион? Старая вдова-голландка плачет, поднося к глазам уголок фартука, в то время как мой благородный предшественник, облаченный в сюртук, в порыве душевной щедрости засовывает золотые гинеи в корсаж ее платья!

– Макс, вам все равно не отвертеться. – Белль сердито покачала головой. – Кроме того, старине Салмону и в голову не пришло бы засовывать гинеи в чье-то платье, хотя сюртук он действительно носил. А миссис ван Пипьер никогда не надевала фартук, но, даже если бы надевала и плакала в него, было бы немыслимо положить деньги ей в корсаж. Но дело не в этом. Сколько вы получили за картину?

Мистер Кэмпион отвернулся.

Макс закрыл глаза.

– Пятнадцать, – сказал он.

– Гиней? – спросила Белль, немного смягчившись.

– Сотен.

– Пятнадцать сотен?! О, Макс… Это же отвратительно! Я не потерплю вас в своем доме!

Донна Беатриче рассмеялась с явной ноткой зависти.

– А мне кажется, Макс молодец, – одобрила она.

– Не поощряйте его! – Белль была в ярости. – О, каким благом были бы эти деньги для Эстер! – добавила она невпопад. – У нее была такая хорошенькая дочь, но страдающая чахоткой, помнится мне.

– Ах, Белль… – Макс расхохотался. – Вы редкостное произведение искусства, вот вы кто! И вы несправедливы ко мне. Я заявил своему клиенту, что, по моему мнению, картина не принадлежит кисти Стена.

– Тогда почему же он заплатил за нее пятнадцать сотен фунтов?

– Потому, что этот человек напыщенный имбецил, который вообразил, что я могу ошибаться, – горделиво отрезал Макс.

– Полагаю, вы уточнили, что это современная картина? – продолжила Белль.

– Я ничего не уточнял. Говорил только он. Не так ли, Кэмпион? Он, безусловно, заметил, что картина написана на холсте эпохи Стена, и я с ним согласился. Но это и в самом деле так. У вашего друга ван Пипьера, похоже, был изрядный запас старых холстов. Очень полезно, кстати.

Муслиновый чепчик Белль затрепетал в теплом воздухе.

– Вы невероятно умны, Макс, – проговорила она, – но не благородны.

В ответ на такой вывод о его личности Макс поступил именно так, как и следовало от него ожидать. Он опустился перед ней на одно колено и разразился потоком слов:

– Позвольте мне объяснить, дорогая леди. Вы судите обо мне, не выслушав меня. Если бы вы видели того человека, вы бы согласились со мной. Вы заняли бы мою сторону. Вы сами убедили бы его, что это Стен, продали бы картину за три тысячи фунтов и потратил бы деньги на потомков Эстер ван Пипьер. И были бы правы.

Он вскинул руку и продолжил:

– Он стоял передо мной, раскормленный, самовлюбленный невежда с нелепым маленьким увеличительным стеклом – таким мог бы пользоваться детектив в фарсе, – ползал по моему полу, рассуждая о текстуре и пигментах, словно понимал значение этих слов. Зачем он это делал?

Вскочив на ноги, Макс зашагал по комнате, взвинчивая себя до пылкого красноречия; его глаза пылали праведным огнем:

– Ему вздумалось купить ценную картину по дешевке, чтобы преподнести ее в дар художественной галерее какого-нибудь скверного городишки, жителей которого, миллион голодающих жителей, он надеется представлять в парламенте. Этим показным подарком он намеревается произвести впечатление на малообразованных снобов из местного городского совета, в то время как дрожащие от голода и холода дети бедняков, которые платят налоги и пошлины, вообще не интересуются картинами. Им нужна еда. Знаете, что я собираюсь сделать с этими пятнадцатью сотнями фунтов, Белль? Я куплю автомобиль. Конкурент этого болвана в Парламенте владеет фабрикой, на которой работают сотни и тысячи людей. Я куплю одну из его машин, и деньги, которые мой клиент-идиот должен был потратить на бедных детей своего избирательного округа, в конце концов вернутся к ним, да еще и с картиной.

Он закончил свое выступление, выразительно вскинув руку.

Тишину, последовавшую за этим несколько неожиданным аргументом, нарушил совершенно нелепый и смехотворный возглас донны Беатриче:

– Правильно, Макс! Я полностью согласна с вами. Слишком многие воображают, что разбираются в искусстве.

Белль подняла брови.

– Мне кажется, – сказала она, – два минуса дали плюс, а вдобавок еще и очень дорогой автомобиль.

Молчал один только мистер Кэмпион. Он осмыслял только что услышанные факты и сопоставлял их с беседой, свидетелем которой оказался в галерее Салмона. Ему казалось, что он стоит на пороге весьма поразительного и важного открытия.

Вскоре они с Максом вместе покинули дом и направились по Кресент к стоянке такси на железнодорожном мосту. Шел дождь, и было необычно темно для этого времени года. Макс, казалось, находился в приподнятом настроении. Он весело и беспечно шагал рядом. Его огромная черная шляпа сидела под углом, а ее поля были настолько широки, что Кэмпион, возвышавшийся над ним, не мог разглядеть лица Макса под их тенью.

– Какая все-таки память у стариков! – заметил Макс. – И какое совпадение! Удивительно, не правда ли? Весьма поучительный вечер.

Кэмпион напряженно размышлял. Мысль, не дававшая ему покоя с тех пор, как он вышел из галереи Салмона и свернул на Бонд-стрит, внезапно обрела ясность, и, осознав ее смысл, он почувствовал, как непривычная дрожь пробежала по спине.

Вот что он подсознательно заметил в галерее Салмона – отдаленное, но безошибочное сходство между баснями, которыми Макс потчевал политика, и его признанием инспектору Оутсу.

Помимо очевидной разницы в эмоциональном тоне, совпадения были просто поразительные: мнимая искренность, экстравагантность, совершеннейшее бесстрашие, уверенная победа. Поскольку сегодня Кэмпион услышал другую сторону эпизода с продажей картины, одна мысль захватила и озадачила его. Что, если и у признания была другая сторона? Что, если оно тоже было проявлением высшей степени коварства?

Кэмпион взглянул на человека, шагающего рядом по пустынной лондонской улице, и испытал неприятное физическое ощущение, о котором так метко говорят «кровь стынет в жилах». Чем больше он думал об этом, тем яснее становилась картина. Инспектор слишком поспешно сбросил со счетов признание Макса. Это было признание истеричного и претенциозного эгоцентрика, каким Макс казался на первый взгляд и каким инспектор считал его до сих пор.

Мистер Кэмпион теперь знал больше, чем инспектор. Он знал, что Макс – вовсе не жалкий идиот; более того, по всей вероятности, он принадлежал к одним из тех странных, слегка извращенных умов, которые не просто выбирают рискованный путь, но и закрывают глаза не только на опасность, но и на правду. Как теперь понял Кэмпион, признание Макса вполне могло быть вдвойне изобретательной ложью, а если так, то за ним скрывается ужасающая правда.

В этот момент его отвлекло от размышлений такси, остановившееся рядом с ними, и заботливый вопрос Фустиана, не нужно ли подвезти.

Кэмпион, отказавшись, попрощался. Макс сел в машину и уехал. Мистер Кэмпион стоял под дождем, внезапно пораженный не иначе как самым настоящим откровением, и смотрел вслед такси, пока оно не скрылось из виду.

В такси Макс снял шляпу и, откинувшись на спинку сиденья, рассмеялся. Некоторое время он наслаждался собственной находчивостью, но вскоре нахмурился, и его блестящие черные глазки сузились.

Он думал о миссис Поттер.