– Что мне нравится в этой деревне, так это радушие, – сказал Игер-Райт вечером после ужина, когда трое постояльцев шли через пустошь.

– Совершенно верно, – подтвердил Гаффи с чувством. – Редко встретишь в сельской местности столь общительных людей. Что скажешь, Кэмпион?

Бледный молодой человек в роговых очках, который плелся с обычным дружелюбно-глупым выражением лица, поднял голову.

– Все очень мило, – сказал он бодро. – Правда мило. Будем надеяться, что мы не станем членами самого древнего клуба в мире.

– О чем ты? – спросил Гаффи.

– Об ударе дубиной по голове[13], – пояснил Кэмпион.

– В нынешнем моем настроении я бы от этого получил удовольствие, – сказал Игер-Райт. – Потрясающая девушка, вам не кажется?

– Очаровательная, – согласился Гаффи с неожиданной теплотой. – Не то что современные вертихвостки. Милая и, как бы это сказать… – он кашлянул, – женственная. Мягкая, сдержанная и все такое.

– Неужели? – хмыкнул Игер-Райт. – Если считаешь работу на мельнице – с динамо-машиной, затворами плотины и тяжелыми мешками – женской, то я не понимаю, чего ты ждешь от девчонки-сорванца?

– О господи, я не имел в виду соплячку! – возразил Гаффи с достоинством. – Я говорил о старшей сестре. Райт, надеюсь, ты не педофил?

– Ты Аманду видел только в рабочей одежде, как она это называет, – сказал Игер-Райт. – Признаю, в таком облачении она выглядит очень юной.

– Она выглядит лет на десять, – холодно констатировал Гаффи. – Сколько ей? Четырнадцать? Но спору нет, они славные люди. Жаль, что в пятидесятые вкралась незаконнорожденность.

Трое молодых людей направлялись в гости. Днем они получили записку из белого дома напротив церкви – доктор Эдмунд Гэлли, представившийся «одиноким старым ученым, лишенным возможности наслаждаться современной просвещенной беседой», приглашал «посетителей нашего маленького заповедника» пропустить с ним по стаканчику портвейна после ужина.

Записка лежала у Кэмпиона в кармане, и он ее вынул, чтобы перечитать. Это был любопытный документ, написанный таким ужасным почерком, что только Аманда смогла расшифровать. Бумага пожелтела от времени, но она была не из дешевых; адресом же значился «Дом пастора».

Эту странность тотчас объяснила Аманда. В деревне Понтисбрайт не было приходского священника. По воскресеньям из Свитхартинга приезжал на велосипеде викарий для службы в маленькой нормандской церкви.

Гаффи взглянул на бумагу в руке Кэмпиона.

– Чудной старик, да? – сказал он. – Хотя утром вполне сносно зашил мне руку. Между прочим, похож на гнома.

– Вы заметили, – сказал Игер-Райт, – что на мельнице наше решение посетить доктора было воспринято без энтузиазма?

– Я заметил, – обернулся к нему Гаффи. – Кэмпион, зачем мы туда идем?

– Скажем так: в образовательных целях, – ответил Кэмпион. – Ничто не дает молодому джентльмену такого глубокого знания жизни и таких достойных манер, как вежливые беседы с пожилыми людьми. В моем учебнике этикета это написано на первой странице.

– Кстати, я вспомнил, – сказал Гаффи, не отреагировав на услышанное. – У этого старого доктора занятная биография. Он унаследовал дом, мебель, библиотеку, все прочее от двоюродного дедушки, священника. Когда дом пастора вконец обветшал, тот построил себе другой, белый. Старик дожил до девяноста пяти и умер, оставив имущество и небольшой доход Эдмунду Гэлли, который тогда был бедным студентом-медиком, с условием, что наследник поселится в доме. Гэлли согласился и стал сельским врачом. Это было лет сорок назад. Другого доктора в деревне, да и в радиусе десяти миль, не было, поэтому для него все сложилось удачно.

Мистер Кэмпион пребывал в задумчивости.

– Если двоюродному дедушке было девяносто с хвостиком, то наш приятель, гостеприимный доктор, чей портвейн, наверное, унаследован вместе с домом, живет здесь лет сорок. Приблизительная дата получения дедушкой должности пастора Понтисбрайта – примерно тысяча восемьсот двадцатый. В этом случае он мог быть тем глупым священником, который плясал под дудку злодейки-графини Жозефины.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Гаффи чинно. – А сам-то понял?

– В общих чертах, – рассудительно ответил мистер Кэмпион. – Ну, поскольку мы почти добрались, пройдем через сад по дорожке с таким видом, будто умеем вести просвещенную беседу, и пусть самый храбрый из нас позвонит в звонок.

Белый дом, который выглядел таким современным в сравнении с другими понтисбрайтскими коттеджами, крытыми соломой, при ближайшем рассмотрении оказался вполне старомодным. Ухоженный и живописный сад, на клумбах растут травы, наполняя вечерний воздух пряными ароматами. Ступени крыльца позеленели от времени.

Гости поднялись по ним и обнаружили, что дверь в прихожую открыта. Из сумрака выплыл человеческий силуэт – радостно что-то бормоча, доктор Эдмунд Гэлли шел встречать.

С самого начала он показался эксцентричным, по крайней мере что касается костюма – при обычных серых фланелевых брюках смокинг, вероятно впервые надетый еще в те дни, когда мужчины ютились в тесных кроманьонских пещерах и принаряжались для отправления тайных ритуалов, включавших в себя передачу трубки мира по кругу и требовавших от участников терпеливости и невозмутимости.

С этим великолепием вполне гармонировала физиономия доктора – круглая и улыбающаяся, хотя и малость сморщенная. Лицо состарившегося ребенка.

Он приветствовал Гаффи как друга:

– Мальчик мой, до чего же хорошо, что ты сжалился над стариком! Как рука? Надеюсь, заживает. В наших местах надо быть поосторожнее.

Гаффи представил спутников, и, когда церемония знакомства завершилась, они проследовали за хозяином через темную прихожую налево, в комнату, чьи высокие окна выходили в сад с буйным многоцветьем.

Казалось, весь дом пропах ароматами трав. Запахи был крепки, но не сказать что неприятны. И у гостей сразу сложилось впечатление, будто покой этой комнаты не нарушался много лет даже шваброй уборщицы.

Для такого малорослого и субтильного владельца комната выглядела непомерно обширной. Даже при наличии окон в ней было темно, а почти все предметы мебели имели странную черту сходства, то бишь изогнутые формы. Гаффи заключил, что понтисбрайтский пастор обладал вкусом и значительными средствами для человека его профессии.

Одну стену практически целиком закрывало грандиозное бюро, оно все изгибалось и изгибалось волнами, демонстрируя свою баро'чную монструозность, если слово «монструозность» вообще применимо к барокко. Даже стулья были изготовлены в том же гротескном стиле; они порождали иллюзию, будто вы их видите в кривом зеркале.

Маленький доктор заметил на лице Игер-Райта растерянность и весело фыркнул:

– Гадаете, юноша, что будет, если в этой комнате хорошенько напиться? Когда я впервые сюда попал, мне было примерно столько же лет, сколько и вам, и поначалу чудилось, будто я пьян в стельку. Но потом привык к этой комнате. Когда мне нехорошо, я иду посмотреть на операционный стол, и, если вижу, что у него такие же кривые ножки, как у этого шкафа, я понимаю, что пора трезветь.

Похоже, все его внимание было отдано Игер-Райту, и причина такого интереса вскоре выяснилась.

– В деревне говорят, вы пишете книгу? – спросил он, предложив гостям расположиться в креслах возле окна.

У него был необычный голос, напоминающий птичий. Это сходство усиливала манера говорить короткими отрывистыми фразами и склонять голову набок, задавая вопрос.

– Вас не должно удивлять мое любопытство, – объяснил он Игер-Райту, глядевшему на него с недоумением. – Приезжие здесь появляются редко. Нынче утром, делая обход, я наслушался пересудов о вашем визите. А писатель, работающий над книгой, для нас и вовсе диковинка. Горжусь знакомством с вами, сэр!

Игер-Райт бросил дикий взгляд на Кэмпиона и улыбнулся хозяину с подобающей благодарностью.

Грузный Гаффи, устроившись в нелепом кресле, мрачно смотрел перед собой. Он был убежден, что вечер пропал зря.

– По бокальчику портвейна? – предложил доктор. – Полагаю, могу его смело рекомендовать. Он из погреба моего дядюшки. Сам я не любитель портвейна, но этот мне нравится. Погреб был набит им, когда я сюда приехал.

Он отворил дверцу шкафчика, спрятанного под декоративными панелями, и извлек декантер и бокалы такой изумительной красоты и цвета, что их можно было с легкостью принять за музейные. Густо-красное вино выглядело многообещающе, но лишь когда гости его пригубили, до них дошла вся правда. Гаффи и Кэмпион переглянулись, а Игер-Райт стиснул ножку бокала.

– Вы говорите, сэр… у вас большие запасы? – отважился он спросить.

– Полный погреб, – радостно сообщил доктор. – Хорош, не правда ли? Должно быть, очень-очень старый.

Компания помрачнела. Человек может прожить сорок лет, имея полный погреб великолепнейшего вина, и пить, возможно, даже напиваться – что за богохульная мысль! – не отдавая себе отчета в том, каким сокровищем обладает. По крайней мере, для Игер-Райта и Гаффи это было трагическим и жутким открытием.

Они пили портвейн, и добродушная помпезность маленького доктора становилась все менее заметной. Гэлли сидел в громадном кресле с бокалом бесценного вина в руке; сумрак в комнате усугублял черноту его смокинга. Доктор теперь выглядел не живым человеком, а персонажем – странным маленьким персонажем в своем ароматном доме-мавзолее.

Беседа шла на самые общие темы. Доктор на удивление мало знал о происходящем в мире. Политика текла мимо него, и он интересовался лишь именами из давно минувших лет.

Заговорили о церкви напротив, и он сразу оживился и выказал богатые познания в архитектуре, подкрепленные здравым и неординарным подходом, что повергло гостей в изумление.

Вечер постепенно вступал в свои права, и тени в комнате сгустились, барочное бюро растворилось во мгле. Странность в поведении хозяина, которую молодые люди наблюдали с момента своего прихода, усилилась. Доктор явно следил за временем, ожидая какого-то события.

Беседа забуксовала, и Гаффи пару раз недвусмысленно глянул на свои наручные часы.

Хозяин наконец встрепенулся и с проворством птицы, слегка насторожившим гостей, сорвался с кресла, подбежал к окну и посмотрел на небо.

– Пойдемте, – сказал он. – Пойдемте. Вы должны увидеть мой сад.

Почему надо было дожидаться почти кромешной темноты, чтобы показать эту часть хозяйства, он не объяснил, но всем своим видом давал понять, что ничего странного тут нет. Гости проследовали за ним по коридору и через боковую дверь вышли в сад, где буйно росли цветы и травы, насыщая вечерний воздух пьянящими ароматами.

– Всеми этими растениями управляют Луна, Венера и Меркурий, – сообщил Гэлли будничным тоном. – Не правда ли, довольно забавная идея? Цветы Солнца, Марса и Юпитера растут в парадной части сада. Пожалуй, садоводство – мое единственное увлечение. Но я привел вас сюда не для того, чтобы показывать растения. Пойдемте в конец сада, вон туда, на бугор. Представьте себе, это могильный курган. Его никогда не раскапывали, и я не вижу никаких причин это делать. Заглядывать в могилы, даже ради науки, – увольте, я не считаю такое правильным.

Он двинулся вперед, поднимаясь на круглый рукотворный холм – место захоронения какого-нибудь доисторического вождя. Пробираясь между деревьями, доктор стал еще больше похож на гнома.

– Кой черт мы сюда пришли? – пробормотал Гаффи едва слышно, плетясь в хвосте небольшой процессии. – Полюбоваться, как растет мак под влиянием Нептуна?

– Скорее мак полюбуется на нас, лыка не вяжущих, – тихо ответил Игер-Райт. – А еще в конце сада должны водиться фейри.

Гаффи фыркнул, и они прибавили шагу, чтобы присоединиться к хозяину на вершине кургана. Перед ними внизу простиралась широкая долина. На самом юге Понтисбрайт выглядел скоплением игрушечных домиков, и среди невспаханных полей, повторяющих извилистую форму долины, тоже были разбросаны строения. Этот уютный пейзаж даже Гаффи не оставил равнодушным.

– Чудесный вид, сэр, – вымолвил он. – Ей-богу, чудесный! Почти вся Солнечная долина как на ладони.

Маленький доктор обратил на него взор и заговорил строгим голосом, что удивило слушателей.

– Солнечная долина? – спросил он. – Нет, мой дорогой молодой сэр, вы не знаете местного названия. Мы ее нарекли Каиновой долиной.

Эти слова мигом вернули гостей к расследуемому делу. Странно было услышать древнее имя из уст маленького, диковинно одетого человека, стоящего на вершине холма в конце своего сада. Но на этом странности не закончились.

– Каинова долина, – повторил Эдмунд Гэлли. – Увы, друзья мои, это название заслуженное. – Он вытянул руку и перешел на шепот. – Видите? Огоньки вон там?

Гости увидели, и это было очень красивое зрелище. То в одном, то в другом коттедже загорались окна – на фоне темнеющего неба возникали пятнышки густой желтизны.

– Их совсем мало, – продолжил доктор, – и с каждым годом становится еще меньше. На этой земле лежит порча, от которой мы не можем излечиться, проклятие, от которого нам никак не избавиться.

Гаффи открыл рот, чтобы возразить, но что-то в лице Гэлли остановило его. Человечек преобразился, и причиной тому был не сумрак – нет, выражение морщинистого лица полностью изменила какая-то сильная эмоция. И хотя глаза оставались неподвижными, губы сжались в тонкую линию, как у маньяка.

Но через мгновение это исчезло, и снова доктор заговорил своим обычным голосом, разве что чуть прибавилось серьезности.

– Я беру на себя ответственность, – медленно произнес он. – Большую ответственность. Но если не я, кто еще вам скажет? И даже в этом случае может быть уже слишком поздно. У врача имеется общественный долг помимо личного, и, учитывая обстоятельства, тот курс, которым я следую, пожалуй, единственно верный.

Он развернулся кругом и обратился к гостям, с тревогой вглядываясь в лица:

– Я намного старше любого из вас. Сегодня утром, узнав о вашем приезде, я решил: несмотря на риск показаться назойливым, постараюсь встретиться с вами и выложить факты, а когда вы приняли мое приглашение – довольно странное приглашение от совершенно незнакомого человека, – я понял, что моя задача не так трудна, как казалась вначале. Я убедился, что вы здравомыслящие, воспитанные люди, и, проведя вечер в вашем обществе, пришел к твердому заключению, что поступил бы как негодяй, если бы не исполнил взятой на себя миссии.

Пока он делал это пафосное заявление, молодые люди стояли и смотрели на него со смесью любопытства и плохо скрываемой растерянности. Гаффи, втайне решивший, что человек, который пьет портвейн 1878 года, не ценя его, попросту ненормален и вовсе не достоин жить в человеческом обществе, теперь почувствовал себя неловко, а Игер-Райт заинтересовался.

– Мои дорогие молодые люди, – сказал доктор, – вам необходимо уехать отсюда как можно скорее.

– Вы это серьезно, сэр? – возмутился Игер-Райт, которого потряс столь неожиданный поворот. – Я готов признать, что сельская местность принадлежит сельским жителям, но в конце-то концов…

– Ах, мой мальчик, мой мальчик, – с грустью произнес маленький доктор. – Я ни о чем таком и не думал. Я думал о вашей безопасности, о вашем здоровье, о вашем будущем. Джентльмены, как медик, я рекомендую вам немедленно уехать. Как друг, если позволите мне так себя называть, я настаиваю на этом. Вот что, давайте вернемся в дом, и я все объясню. А сюда я вас привел, чтобы показать долину. Идемте, я попытаюсь развеять сомнения в моей гостеприимности, которые могли у вас возникнуть.

В барочной гостиной при свете парафиновой лампы доктор Гэлли задумчиво рассматривал гостей. Из его речи убыло чинности и импозантности, которые звучали в саду, но тем не менее он говорил как человек, обладающий авторитетом, а быстрые умные глаза переходили с одного лица на другое.

Трое молодых людей вели себя согласно своему темпераменту. Гаффи был раздражен, Игер-Райт озадачен, а мистеру Кэмпиону с трудом удавалось сосредоточиться.

Маленький доктор простер короткие ручки.

– Поверьте, мне нелегко рассказывать все это вам, – заговорил он. – Здесь мой дом, местные жители – мои друзья и пациенты. Но хочется мне этого или нет, я обязан открыть вам тайну. Вот только, прежде чем начать, убедительно попрошу вас никогда не сообщать эти факты газетам. Мы не хотим, чтобы какая-нибудь королевская комиссия или гигантская больница лишила нас свободы.

Гэлли утер заблестевший от пота лоб. Было видно, что его обуревают сильные чувства, и любопытство слушателей окрепло.

– Джентльмены, – прервал паузу доктор, – вам не приходило на ум, что эта деревня странновата? И не только деревня, но и вся долина? Вы ничего необычного не заметили?

Игер-Райт набрался смелости ответить, не глядя на Кэмпиона:

– Метка на воротах.

Доктор ухватился за его слова.

– Метка на воротах, – повторил он. – Вот именно. Не что иное, как древний знак «Помоги нам, Господи». Вы его узнали? Хорошо. Тогда позвольте объяснить. Когда я сказал, что эта деревня проклята, я открыл вам сущую правду. Полагаю, услышав от меня слово «проклята», вы решили, что речь идет о чем-то сверхъестественном, фантастическом. Разумеется, это не так. Проклятие, которое наложено на долину Каина и деревню Понтисбрайт, совершенно реальное, от него нельзя избавиться путем изгнания нечистой силы. Есть только один способ – бегство. Это проклятие, джентльмены, представляет собой чрезвычайно опасную форму кожного заболевания, схожего с волчанкой. Не стану утомлять вас медицинским названием. Достаточно сказать, что болезнь, слава богу, редкая. Редкая – но совершенно неизлечимая.

На доктора смотрели округлившиеся от изумления глаза.

– Только не сочтите меня сумасбродом, – сказал он. – Я не из тех врачей, кто советовал бы вам покинуть великолепное место для отдыха из-за того, что два или три человека подхватили здесь заразную болезнь. Когда я говорю «проклятие», я имею в виду проклятие. Этот край отравлен. Воздух, которым вы дышите, земля, по которой ступаете, вода, которую пьете, наполнены, насыщены, напитаны ядом. От него нет спасения. И что же произойдет, если эти факты получат широкую огласку? Совет нашего графства будет вынужден принять меры, людям, живущим тут с рождения, придется покинуть свои дома, а территория станет полигоном для бактериологов. Как видите, ничего хорошего. Поэтому я прошу вас уехать, ради вашего же блага прошу.

Гаффи взвился на ноги.

– Но это немыслимо, сэр! – отчеканил он с несвойственной ему резкостью. – Прошу меня извинить, но как же сестры Фиттон? Как же мисс Хантингфорест?

Маленький доктор вздохнул. Похоже, он счел Гаффи беспросветно дремучим.

– Я недостаточно вразумительно объяснил, – произнес Гэлли снисходительным тоном. – Думал, что вы поняли. Как это бывает в подобных ситуациях, уроженцы отравленной местности заболевают редко, если вообще заболевают. Природа снабжает их кровь естественным антитоксином. Сестры Фиттон тоже Понстисбрайты, а особенностью этой семьи является то, что у нее всегда был иммунитет к упомянутой болезни. Между прочим, Бэр вроде бы упомянул об этом в своем трактате. Мисс Хантингфорест тоже принадлежит к роду Понтисбрайт, и в силу данного обстоятельства она не заразилась.

Доктор сидел и грустно смотрел на гостей. Его руки были сложены на коленях, капельки пота так и не высохли на лбу.

– По местной легенде, один из первых Понтисбрайтов привез болезнь из крестовых походов, и это его несчастный скелет, погребенный на церковном погосте, заражает всю долину. Вымысел, конечно же.

Гаффи, озадаченный, молча мерил шагами комнату. Из темного угла мистер Кэмпион, откинувшись в кресле, взирал на происходящее через очки. Игер-Райт не сводил глаз с Гэлли.

– Могу я поинтересоваться, сэр, – сказал он тихо, – как вам удалось не заразиться за все эти годы?

– А я-то гадаю, спросите или нет! – возликовал человечек. – Едва поселившись здесь, я поставил над собой опыт. Мне часто думается, это самое выдающееся из всего, что я совершил на своем веку. Я сделал себе прививку еще до того, как сыворотка была создана учеными и официально признана Бюро медицинских услуг. – Он состроил гримасу. – Я чуть не отдал концы; процедура оказалась не из приятных, и не стану вам докучать ее описанием. Но я достиг успеха, и сейчас перед вами, возможно, лучший в мире эксперт по этой болезни. Кстати, очень прошу не упоминать о нашем разговоре добрым людям, живущим на мельнице. Несчастная молодежь! Увы, правда иногда бывает слишком горька. Сегодня вечером я самым позорным образом нарушил этикет, и вы наверняка это заметили, но поверьте, в сложившихся обстоятельствах я не знаю, как еще мог бы поступить. Надеюсь, я убедил вас вернуться в Лондон.

– Боюсь, не убедили, – твердо возразил Гаффи. – Я намерен продолжить отдых, а потому остаюсь.

Было очевидно, что это решение не пришлось по душе доктору.

– Мне жаль! – всплеснул руками он. – Уверен, если бы вы увидели моих пациентов в селениях к западу отсюда, то изменили бы решение. На них не очень приятно смотреть. Что ж, дело ваше. Надеюсь, вы понимаете: мой долг врача – предупредить вас.

– Конечно, конечно, – проговорил из сумрака мистер Кэмпион своим дурацким голосом. – Но дело, видите ли, в том, что мой друг мистер Райт решил написать книгу именно здесь. Вы же знаете, какой капризный и упрямый народ эти писатели. Похоже, мы оказались в весьма непростой ситуации. Что же предпринять, чтобы защититься от ужасного недуга, о котором вы рассказали? Обещаю, мы с Райтом будем соблюдать все необходимые меры предосторожности – конечно, в пределах разумного. Полагаю, холодные ванны помогают? Или нет?

Маленький доктор с удивлением посмотрел на этого гостя и, похоже, задумался над его наивными вопросами.

– Сказать по правде, – наконец вымолвил он, – мало что помогает. Вам бы послушаться моего совета да уехать прямо сейчас, до наступления ночи. Что же касается защиты, мне нечего вам предложить. Разве что вы решите попробовать средство, которое я изготовил для себя. Это не жидкость для инъекций, а линимент. Мазать надо ладони, за ушами и в сгибах локтей вечером перед сном.

Сказано это было нехотя, будто под принуждением. Доктор перевел взгляд с Игер-Райта на Гаффи и нервно улыбнулся.

– Боюсь, вы сочтете эти слова несколько странными для медика, – продолжил он, – но ничто так не способствует профилактике, как знакомство с болезнью. Рецепт этой мази мне дал один старик, живший лет тридцать тому назад по другую сторону пустоши. Этот чудак занимался травами, и его лекарство, из чего бы оно ни состояло, иногда действует. Конечно, я поделюсь с вами.

Он с грациозностью птицы быстро пересек комнату и вышел в коридор.

Наследный паладин и его адъютанты не успели переглянуться, как доктор вернулся с керамической баночкой, обернутой бумагой.

– Вот, – сказал он. – У меня всегда есть запас. Я часто пользуюсь этой мазью, но предупреждаю: она далеко не всегда дает эффект. Попробуйте сегодня же. Втирать надо хорошенько. Но на вашем месте я бы просто вернулся в Лондон. И даже вряд ли стал бы проверять ее.

Он хотел было забрать баночку у Гаффи, но мистер Кэмпион помешал, пожав протянутую руку.

– Ах, вы так вы так добры, так добры, – пробормотал он с глупым видом. – Признаюсь, вы нас до смерти напугали. Да, местечко, что ни говори, жуткое, и, если бы не книга старины Райта, мы бы поспешили отсюда убраться. Но искусство требует жертв и все такое. О, чуть не забыл! Мы же хотели у вас спросить, где находится мальплакский барабан Понтисбрайта.

Если он ожидал, что доктор удивится, то был разочарован. Доктор Гэлли просто недоумевал.

– Первый раз слышу, друг мой, – искренне ответил он. – Мальплак? Позвольте, это в Мальборо, нет? Нет… Боюсь, не могу вам помочь. Спросите у Аманды, она удивительно умный ребенок. Возможно, девочка в курсе и все вам расскажет. Но, – он снова стал серьезным, – не сочтите услышанное сегодня пустой болтовней. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Гэлли стоял на пороге и махал рукой уходящим по дорожке гостям. Взошла луна, и его было хорошо видно – маленький человечек в нелепом смокинге.

Друзья шагали молча, пока не отошли на достаточное расстояние. Игер-Райт заговорил первым:

– А ведь если это правда, дело довольно неприятное, как считаете?

Мистер Кэмпион не ответил, и тогда отозвался Гаффи.

– Думаю, это правда, – сказал он. – Но как по мне, мы должны остаться. Сомневаюсь, что от лекарства, которое он нам дал, будет прок, но отчего бы не попробовать.

Он вынул баночку из кармана, и друзья сгрудились вокруг нее. Света хватало, чтобы разглядеть жирный черный знак на крышке – схематичное изображение солнца. Текста не было.

Гаффи осторожно снял бумагу, и они заглянули внутрь посудины. Она была наполовину заполнена темным густым веществом, издающим очень резкий запах.

Мистер Кэмпион макнул палец и потер его о левую ладонь. Постоял несколько секунд, склонив голову набок, с задумчивым выражением на лице. И расхохотался.

– У старины Гэлли своеобразное чувство юмора. – Он вытер руки носовым платком.

– Что это? – Гаффи взял баночку и принюхался. – Кэмпион, прекрати смеяться как идиот. Из чего состоит это адское зелье?

– Из морского лука, – добродушно ответил Кэмпион. – Или, как сказал бы дока в ботанике, из Scilla maritima, то бишь сциллы обыкновенной. Один из самых мощных раздражителей, известных фитотерапии с древних времен. Если смазать этим луком ладони, за ушами и в сгибах локтей, гарантирована обильная сыпь назавтра. Симптом достаточно грозный, чтобы непросвещенный олух помчался в Лондон консультироваться с опытным эскулапом. Жаль, что наш славный Гэлли не верит в современное образование. Очевидно, он не читал книжку «Как вылечить дядю дома», которой нас пичкали в школе и которая сделала нас такими умными. Рассказ о заразной болезни был неплох, но недостаточно детален, чтобы убедить современного ребенка.

Гаффи смотрел на Кэмпиона с нескрываемым изумлением.

– Ты хочешь сказать, что он соврал?

– Боже правый! – возмутился Игер-Райт. – Он же обливался потом – от искренности.

Наследный паладин задумчиво посмотрел на своих подданных.

– Обливался, я это заметил, – сказал он. – Но не от искренности. Бросьте, люди от нее не потеют.

– Вот именно, – медленно проговорил Гаффи. – Люди потеют от страха.

– Именно об этом я тогда и подумал, – сказал мистер Кэмпион. – Странное поведение, не правда ли?