– Фаркьюсон, вам приходилось когда-нибудь воровать? – поинтересовался Гаффи, когда они въезжали на рыночную площадь в Норвиче, чтобы высадить Игер-Райта и спросить у полицейского дорогу к музею Борм-Хаус.

– Сотни раз, – ответил Фаркьюсон. – Что там какой-то барабанишка! Если мне приглянется что-то еще, тоже прихвачу. А коль удастся здесь обтяпать дельце и выйти сухими из воды, можно попытать удачу в Южном Кенсингтоне. Там есть огромная модель блохи, она мне всегда нравилась.

Когда они остались вдвоем, их пыл поостыл. Никто не был в восторге от задания, а перспектива предстать в неправильном свете перед хранителем городских сокровищ с орлиным взглядом пугала своей экстремальностью.

Но поскольку мантия мистера Кэмпиона перешла к Гаффи, тот был полон решимости довести дело до конца. Единственный музей, который ему случилось посетить, – это музей Виктории и Альберта, и он живо воображал, как будет с позором выведен под белы руки чинными официальными лицами и препровожден в местное управление полиции, чтобы на следующий день предстать перед своим старым знакомым, сэром Джеффри Партингтоном, мировым судьей графства.

Фаркьюсон сидел молча – спокойный, явно готовый перенести любые трудности.

Гаффи свернул на Мейпл-стрит и стал искать здание с номером 21. К его удивлению, это оказался обычный дом, что было даже хуже, чем безликий каменный дворец. И не сказать что большой дом, скорее довольно обшарпанное строение позднего георгианского периода с медной табличкой на входной двери, скромно извещающей любопытных, что внутри находятся «Грот и музей Бром».

Здесь не было ни величественного швейцара, ни толпы посетителей, ни сутолоки, под покровом которой они могли бы добыть сокровище и исчезнуть. Дверь даже была заперта на засов.

Гаффи позвонил в старомодный чугунный колокольчик и стал ждать с учащенно бьющимся сердцем. Его тревога была так сильна, что подмывало развернуться и дать деру, но вот донеслись тяжелые шаги по плиткам пола – кто-то шел на зов. Дверь отворилась, и глазам изнервничавшихся молодых людей открылось убийственное зрелище.

Перед ними предстал мужчина, когда-то бывший высоким и широкоплечим, но ставший усохшим и скрюченным. Он был облачен в саржевый костюм, синий с блеском, очевидно пошитый в его лучшие дни. Унылая багровая физиономия, масленые глазки и пыльные волосы песочного цвета дополняли малопривлекательную внешность. Он улыбнулся с надеждой.

– Пришли осмотреть грот? – спросил он. – Я освобожусь через полминуты – дописываю письмо. Может, пока сами походите? Если войдете, я выдам билеты. Три пенса с каждого. Пожалуйста, пожалуйста.

Говоря, он пятился назад и смешно размахивал перед собой руками, как бы заманивая посетителей, и вскоре они очутились в невзрачном длинном коридоре с чучелами птиц в нескольких витринах и пачками пожухлых открыток на обшарпанном столе. Малосимпатичный субъект выудил рулон билетов, из которых продал два за шесть пенсов.

– Вам сюда, – указал он на комнату слева. – Как пройдете через музей, спуститесь по лестнице, там будет сад, а за ним грот. А я закончу с письмом, приду и устрою вам экскурсию.

Он исчез за небольшой аркой в конце коридора прежде, чем посетители успели что-то сказать. Дверь захлопнулась, Гаффи вздрогнул и пришел в себя.

– Сущий абсурд, – пробормотал он. – Слышь, если эта штука здесь, проще простого взять ее и вынести. Ей-богу, в доме, кроме нас и этого типа, ни души.

Они вошли в комнату, названную музеем, и оказались среди разномастной коллекции редкостей. Тут и марки, и окаменелости, и снова птичьи чучела, и куски горной породы, и римская керамика, и приличной величины парусник в бутыли, и мумифицированный теленок о двух головах. Но никаких признаков мальплакского барабана.

Они двинулись дальше и обнаружили еще одну комнату, с такими же разномастными экспонатами. Пара симпатичных фарфоровых изделий, древняя костяная солонка, несколько мечей и старых спортивных винтовок и множество совершенно бесполезных на вид вещей – и все вперемешку, как в комиссионном магазине.

Аккуратно напечатанная табличка направляла посетителей в грот, и они уже были готовы туда пойти, но тут появился впустивший их мужчина.

– Скука смертная, – заявил он с порога. – Правда же, ничего интересного? Так себе экспонаты, ерунда ерундовая. Надо думать, вы и от грота ничего путного не ждете?

У него был монотонный, немного слезливый голос. Он стоял и смотрел на молодых людей, и, казалось, комнату затопила безнадежная тоска. Не дав посетителям даже слово сказать, он вяло продолжил еще более жалостливым тоном:

– Я здесь уже тридцать лет. Когда умер старый доктор Полтри, завещав этот дом и коллекцию городу, меня назначили хранителем. Вот так с тех пор и храню, и с каждым годом это занятие все скучнее и скучнее. Сам не знаю, почему не уволился. Убогое житье. Раньше приходили люди, теперь не приходят. Почти никого не бывает. Я их не виню. Дрянная коллекция. Вы, как я понимаю, случайно забрели? Туристы? Должно быть, у вас старый путеводитель, в новых это место даже не упомянуто. Я не жалуюсь – что толку, если коллекция паршивая? Вы все посмотрели, что хотели? Здесь надолго не задерживаются.

Он попятился к выходу, снова взмахами длинных потных рук маня гостей за собой. Им грозила нешуточная опасность быть загипнотизированными и изгнанными самим его унынием. Фаркьюсон подтолкнул Гаффи, и тот геройски ринулся в бой.

– А, так вы хранитель музея, да? – спросил он строгим голосом, пытаясь изобразить властность. – Мы здесь по просьбе викария Понтисбрайта. Я его прихожанин, одолжил ему машину для одного дела.

Хранитель смотрел непонимающе.

– Может, я не очень ясно излагаю, – продолжил Гаффи с нажимом. – Вы наверняка слышали от Данканнона или как там его… О черт… Ну, это насчет барабана. – Нервное напряжение и чувство вины сделали речь Гаффи резкой и косной.

В дверном проеме увядший человек с песочными волосами выказал проблеск интеллекта.

– А-а, барабан, – закивал он. – Вы из Понтисбрайта! Знаю-знаю, хотите его вернуть. Он здесь давно, много лет. Ничего в нем примечательного. Нет у него истории. Самый обыкновенный барабан. Вечно мешается под ногами. Если он вам нужен, забирайте. Люди странно относятся к церковной собственности. Но это, наверное, объяснимо.

Гаффи облегченно выдохнул. Несмотря на неловкое начало, все оказалось просто.

– Вот и отлично, – сказал он. – У нас были сомнения, что вы захотите с ним расстаться. Но он много лет висел в нашей церкви, и мы, жители Понтисбрайта, решили, что ему нужно вернуться на свое место. Вы согласны?

– Естественное желание, надо думать, – проговорил хранитель с тоской; его монотонный голос стал уже почти невыносимым. – Очень даже естественное. Дрянь этот барабан. Уж простите, что я так говорю. Ничего интересного. Ни даты на нем, ни автографа Мальборо. Самый обыкновенный барабан. Увозите его и вешайте в своей церкви. Простите, что мы его так долго держали. Я бы уже давно отправил, но мы так бедны. Нет денег на доставку.

Это высказывание, хоть и нелестное, явно было сигналом к действию. Гаффи и Фаркьюсона тотчас объял восторг победы.

– Что ж, отлично, – сказал Фаркьюсон. – Раз мы можем забрать барабан, то не станем подавать жалобу. Хотя надо заметить, – продолжил он блестящую импровизацию, – что последнее заседание приходского совета выдалось довольно бурным. Как я понимаю, осталось выполнить кое-какие формальности, и мы вас покинем.

– Какие еще формальности? – пробормотал хранитель музея, готовый расплакаться. – Все они выполнены. Сегодня утром. Я рад, что избавился от барабана.

– Все выполнены? – У Гаффи отпала челюсть. – Так-так… – выговорил он с трудом. – Надо полагать, вы все заранее подготовили, получив письмо от мистера Гленканнона?

– Да ничего я не готовил. И какое еще письмо? Только расписка. Разумеется, я не выпустил барабан из рук, пока не получил расписку.

Эта важнейшая информация была озвучена все с той же унылой монотонностью, и потребовалось несколько секунд, чтобы до посетителей дошел ее смысл.

Гаффи рухнул на стул, очень удачно оказавшийся позади него. Фаркьюсон, однако, не потерял голову.

– Так его уже забрали? – спросил он, постаравшись, чтобы голос звучал непринужденно. – Кажется, вышла небольшая накладка. У моего друга мистера Джеймса сложилось впечатление, что викарий хотел, чтобы он забрал барабан, поскольку он был в Норвиче с машиной.

Хранитель глупо таращился на него. И вдруг рассмеялся, показав ряды кривых желтых зубов.

– Как это похоже на викариев! – воскликнул он, а в следующий миг от внезапной радости не осталось и следа. – Как это похоже на викариев. Я их называю старухами. Вечно донимают людей своими просьбами, а потом делают все сами.

Фаркьюсон старательно притворялся, что не удивлен.

– Викарий сам приходил? – спросил он тихо.

– Нет, – ответил хранитель. – Не совсем. Он же глухой, вот и остался в машине. Пришла его жена. Ничуть не похожа на жену викария, подумалось мне. Надеюсь, никого не обидел? В мои молодые годы все было иначе. Викарии женились на своих ровесницах, и жены умели себя вести. – Он замолчал и вопросительно посмотрел на молодых людей. – Не очень-то я галантен, да? Надеюсь, эта леди вам не подруга. На этой работе становишься таким раздражительным. Месяцами никого не видишь. Одиночество разъедает душу. Тоска зеленая!

– Тоска зеленая?! – взревел Гаффи, но тотчас взял себя в руки и одарил хранителя задумчивой улыбкой.

– Тоска и скука, – сказал человек с песочными волосами. – Смертная скука. Здесь ничего не происходит. Нас даже ни разу не обокрали. Да и красть-то нечего.

Фаркьюсон, взглянув на Гаффи, испугался, что жажда друга к приключениям может быть утолена убийством, и поспешил вмешаться.

– Так вам не понравилась женщина викария? – спросил он с напускной веселостью. – Понятно, она многим не нравится. Кстати, кто из них?

– Гм? – произнес хранитель.

– Молодая или старая? – промямлил Фаркьюсон, выкручиваясь. – Я хотел спросить, мать или жена?

– А-а… Думаю, жена, – ответил человек с песочными волосами мрачно, поскольку перспектива сенсации испарилась, едва возникнув. – Крашеные рыжие волосы совсем не сочетаются со старомодной одеждой. Я не видал рукавов фонариком с тех пор, как от меня ушла супруга. Ох, опять я не сдержался. Простите меня. Это все тоска. Я так давно ни с кем не беседовал.

– Крашеные волосы и рукава-фонарики? – переспросил Гаффи, похоже отказавшись играть свою роль.

– Должно быть, это старая леди, – поспешно сказал Фаркьюсон. – Или его сестра.

– Нет, это была миссис Кэмпион, – возразил хранитель. – Миссис Альберт Кэмпион. Она подписалась на расписке и дала мне два пенса на марку. Это, наверное, чтобы легализовать безвозмездную передачу. Да, жаль, что вы приехали напрасно, но мне было приятно с вами поговорить. Думаю, вы увидите барабан в церкви, когда вернетесь, если миссис Кэмпион доставила его туда. Она сказала, что у нее новая машина, а старый викарий рядом с ней не выглядел импозантно. Но деревенские викарии никогда так не выглядят. Замкнутый образ жизни делает их недалекими и скучными.

На последних словах голос поднялся до горестного завывания, и хранитель высморкался в далеко не свежий носовой платок.

– У викария, – заговорил Фаркьюсон в отчаянной попытке установить личность предшественника, – довольно атлетическая комплекция.

– Я бы так не сказал, – возразил хранитель. – Он лысый как яйцо и глухой как пень, по словам его жены.

И тут обоих озарило, и Гаффи, и Фаркьюсона. Несколько секунд они смотрели на собеседника стеклянными глазами. Затем Гаффи встал. Он схватил изумленного хранителя за влажную безвольную руку, решительно пожал ее, как человек, исполняющий неприятный долг, и вышел из дома.

Фаркьюсон посмотрел ему вслед и доверительно склонился к недоумевающему хранителю.

– Мистер Уокер малость расстроился, – сказал он. – Видите ли, викарий долго уговаривал его съездить сюда. По этому поводу на заседании приходского совета было наломано много дров.

– Сочувствую, – горестно произнес хранитель. – Но вы вроде бы сказали, что его зовут Джеймс?

– Кого? – спросил Фаркьюсон.

– Вашего друга, который только что вышел, хлопнув дверью и подняв пыль.

– Так и есть, – сухо подтвердил Фаркьюсон. – Джеймс Уокер.

– А-а, понятно. – Казалось, эта новость опечалила хранителя еще сильнее. – Ну что ж, до свидания. Приходите еще, и я покажу грот. Но он вам не понравится. Ерунда, а не грот. Я так и говорю экскурсантам.

Фаркьюсон сбежал. Гаффи ждал его с заведенным мотором. Он дал газ, как только его друг сел в машину. Доехав до конца улицы, повернулся.

– Аманда! – гневно воскликнул он.

– Аманда, – согласился Фаркьюсон. – И Скэтти Уильямсон, черт бы его побрал.