В эту ночь Аня никак не могла заснуть. Ее скрутило отчаяние, настоящее отчаяние, от которого к горлу подступает тошнота, а легкие словно забиты пеплом.

Пробило одиннадцать. Аня надела пальто, Галлия тут же порхнула ей на плечо, и они вместе пошли длинными коридорами, пока не оказались перед маленькой дверцей. Открыв ее, Аня увидела узкие ступени, ведущие наверх. Выглянув в коридорное окно, она поняла, что это лестница самой высокой башни. Ступени уводили ее все выше и выше, и наконец девочка и птица добрались до другой дверцы, которая была еще меньше предыдущей. Аня трижды пнула плотно закрытую дверцу, и та послушно отворилась. Перешагнув порог, девочка очутилась на самой верхушке башни.

Она растянулась на крыше, ощущая спиной твердую каменную поверхность, и стала смотреть в небо и думать о папе, который сейчас не видел звезд.

Аня попыталась просто смотреть в бесконечное ночное небо, но перед ее глазами то и дело возникало улыбающееся дядино лицо. Он победил.

Как бороться со злодеями? Со злодеями, которых защищают другие злодеи и которым служат трусы?

Аня вспомнила Риллиэна Джиренда, Самвела и гвардейца с арбалетом, который целился ей в сердце. Как жить, зная, что вокруг столько обиженных и слабых душ? Избавится ли она когда-нибудь от ужаса, который столько дней носит в своем сердце? Он такой неподъемно-тяжелый, этот ужас, а она так устала.

Аня чувствовала, что каменеет от отчаяния. Ее ум не желал действовать, он покрылся толстой коркой льда.

– Все хорошее во мне умерло, – прошептала она Галлии. – Я больше не могу.

Она не сможет просыпаться по утрам, кормить Ку, смеяться и шутить с Кристофером. Если ее папа умрет – нет, не сможет.

Слезы скатывались по ее щекам. Никогда еще Аня не чувствовала себя такой старой и одновременно такой беззащитно-юной. Все ее тело сотрясалось от плача. Сейчас она была не принцессой, не бойцом, а самой обычной девочкой.

Тихо скрипнула дверь, и Кристофер позвал:

– Аня?

Он был в куртке, но без ботинок. Не говоря ни слова, он растянулся рядом на крыше.

Аня ощутила исходящее от друга тепло, согревающее пространство между ними. Его равномерное дыхание успокоило ее, и всхлипы стали тише. Над ними все так же висела бесконечная ночь, но присутствие Кристофера проделало в ее страхе и отчаянии пусть крошечную, но все же дырочку.

– Ты жива? – спросил он.

– Жива.

– Хорошо.

– Кристофер, я должна вернуться, – сказала Аня. – В замок. Я должна выйти ко всем и заставить их поверить мне.

– Знаю, – ответил он. – Но я все думаю, думаю и никак не могу придумать способ.

Аня резко мотнула головой вниз – нет.

– Должен быть способ, – каркнула Галлия. – И я помогу всем, чем смогу.

– Но ты же слышала, что сказала мантикора: тебя убьют, если поймают. Схватят, свяжут и отравят. Ты не попадешь в замок живой.

Его слова повисли в холодном, пронизанном звездным светом воздухе.

«Ты не попадешь в замок живой».

Аня резко села. Пришедшая мысль укусила ее с яростью льва. Она поняла, что надо сделать.

Сила страха в том, что он туманит мозг, не дает увидеть очевидное. За страхом мы перестаем видеть себя. Но сейчас Анин страх треснул, и сквозь тонкую трещину в мозг прорвался яркий свет, как будто вспыхнула звезда.

– Кристофер! – воскликнула она. – Кристофер!