Возвращаясь к себе в комнату и пробегая через холл, Аня услышала голоса. Это были Найтхэнд и Рэтвин. Найтхэнд нес мешок – он кормил ночных существ.

Аня уже собралась окликнуть берсерка, но тут он заговорил, и в его голосе звучало такое отчаяние, что девочка замерла на месте.

– Рэтвин, я не знаю, что делать. Наверное, сойду с ума.

Чтобы не встревать в разговор, Аня поспешно нырнула за низкий сундук.

– Все последние месяцы, – сказал Найтхэнд, – я возвращаюсь домой всего на одну ночь, а потом снова уезжаю. Каждый раз, направляясь сюда, я планирую задержаться подольше, но при виде нее мои внутренности плавятся, а легкие начинают пылать. И я убегаю. На поиски.

– Разве это проблема?

– Рядом с ней я краснею, как свекла.

– Люди называют это «заливаться румянцем».

– Единственное, чего мне хочется, – это смотреть на нее. Стоит закрыть глаза, и я вижу ее лицо, и больше ничего.

– Ну и что тут такого? Это нормально. Многие люди испытывают то же самое по отношению к Ириан Гвинн, – заметила Рэтвин.

– Но что это? Я чувствую себя… больным.

– Больным чем?

– Я не могу дышать, – пожаловался Найтхэнд. – Мое сердце болит так, будто какой-то зверек впился в него зубами, вырвал из моей груди и бросил на пол. Может быть, это… холера?

– Это любовь, Найтхэнд, – сказала Рэтвин.

– Любовь? – Он не спросил: «К кому?»

– Любовь. Полагаю, ты слышал о таком явлении.

– Берсерки не влюбляются!

– Знаю. Но вот пожалуйста, ты влюбился, не так ли?

– Что же мне делать?

– Наверное, ты можешь попробовать задушить свою любовь. Убить ее понемногу изнутри. Отреза́ть, отреза́ть, отреза́ть любовь по сантиметру.

– Да. Верно. Именно так я и поступлю.

– Но это займет много времени. Такие вещи быстро не делаются. Если вообще делаются. Многих любовь пугает не тем, что увянет, а тем, что продолжит цвести.

– А что же мне делать, пока она умирает, эта любовь?

– Хватит ли тебе смелости?

– Зачем мне смелость? Я сам – смелость.

Найтхэнд сказал Рэтвин, что не понимает, как быть с болью, сомнениями и тоской; с желанием находиться возле этой женщины с длинными ногами, густыми темными волосами и живым умом; с ее спокойствием и здравым смыслом, перед которым любая катастрофа превращалась в обычные ежедневные заботы.

– А вдруг я от этого умру? – сказал Найтхэнд.

– Только не драматизируй. Мужчины умирают, конечно, но смерть происходит не от любви.

– Можно я расскажу тебе о ней кое-что? Об Ириан. Она не любит толпу. Толпы ее пугают. Но она все равно ходит в толпе.

– Знаю.

– А ее работа… Она занимается существами и наукой, изучает мир живых созданий до глубокой ночи, до полного изнеможения. Она не дает своему разуму отдыхать, а чтобы не заснуть, сыплет себе на язык и в нос перец. Это тоже смелость, но мне она непонятна.

Найтхэнд и Рэтвин приблизились к сундуку, и потрясенная Аня распласталась по полу. Она все представляла, как Ириан смотрела на берсерка и как берсерк смотрел на Ириан.

– Признайся ей, – посоветовала Рэтвин. (Они стояли так близко, что Аня могла бы их коснуться.) – Пусть любовь встретится с любовью, ведь для этого и создан наш огромный мир.

– Не могу, – ответил Найтхэнд. – Берсерки не умеют любить. Любовь связана со страхом, а я не могу позволить себе страх.

* * *

Возвращаясь на цыпочках к себе, Аня никак не могла выбросить из головы слова Найтхэнда. А ведь он был прав. Любовь и страх крепко сплетены и связаны. Но Аня была готова принять страх ради любви к папе. Любовь хранилась у нее внутри, служила Ане пищей и питьем, кровом и теплом в этом огромном мире.