В качестве основного отражателя (а выбор очень невелик!) я избрал книгу одного из корифеев современного корееведения Андрея Ланькова «Корея. Будни и праздники» (М., 2000), наполненную огромным количеством тех самых цифр и фактов. Однако ее очень удачно дополняет более личная и лиричная книга тоже большого знатока всего корейского Татьяны Симбирцевой «Корея на перекрестке эпох» (М., 2000).

Итак – слово профессору Ланькову (по-прежнему стараюсь выделить самое важное, не уродуя текст кавычками и многоточиями, создающими ненужное ощущение академического занудства и глубокого намека неизвестно на что).

* * *

Для подавляющего большинства корейцев слова «современное» и «западное» являются синонимами, а под «западным» в большинстве случаев имеется в виду именно «американское». Корейцы часто не отдают себе отчета в том, что многие обычаи и привычки, которые, по их мнению, характерны для всего Запада, на деле представляют собой специфически американское явление. Период после 1945 года стал временем стремительной американизации всех сторон жизни Кореи. Особо заметное влияние американская материальная культура оказала на современную корейскую архитектуру, организацию транспорта и торговли, одежду и прически, многие правила этикета, питание и конечно, массовую культуру и развлечения.

Американское влияние проникло в корейский разговорный язык, и никого, например, не удивляет, когда молодой кореец, представляя свою жену, говорит о ней: «На-ый (кор. «моя») байпхы (искаженное англ. wife)», а уж обращения «мисс», «мистер» и «миссис» являются общеупотребительными. Широко используется латинская («английская», как её называют в Корее) графика, и многие популярные журналы, если не большинство, рассчитанные на непритязательную массовую аудиторию, имеют английские названия. Поскольку корейская фонетика существенно отличается от английской (нет звуков, соответствующих английским f, th, w, v, нет четкого различия «r» и «l», нет противопоставления звонких и глухих согласных, зато есть отсутствующее в английском противопоставление придыхательных и непридыхательных и т. д.), то распознать то или иное английское слово в корейском написании обычно довольно сложно. Требуется немалое воображение, чтобы понять, например, что робы син – это «любовная сцена» (в кино, от англ. love scene), а кхэрио умон – «женщина, делающая карьеру» (от англ. career woman).

* * *

Примеры А. Ланькова недалеко ушли от наших эдукацентров и японского одинокого Октобера. Но японцы, похоже, справились с этой мягкой, но всепроникающей силой убогого имитаторства, а для нас, русских, последствия еще не ясны. Когда мы начинали звать друг друга не Сема и Петя, а Сэм и Пит, мы не сознавали, что игра в американцев может привести к полураспаду страны, ибо народы объединяет тоже мягкая сила общей сказки. Когда чужая сказка кажется более шикарной, это признак зловещий…

Попытки одного народа воспитывать другой ничего, кроме раздражения, вызывать не могут, но поделиться горьким опытом никогда не помешает. Когда еще при Советах в Москве была открыта первая закусочная «Макдональдс», очередь в нее была длиннее, чем в ленинский мавзолей. В ту пору этому даже можно было отчасти порадоваться – вот-де и мы поворачиваемся от химер к благам цивилизации, – но теперь-то ясно, что с этого и начиналась наша борьба за право на ординарность. Закончившаяся победой восставшего лакейства.

Надеюсь, правда, что не навсегда, но если освобождение от ига лакеев чересчур затянется, мы растворимся вместе с ними под воздействием чужой мягкой силы, незаметным, как воздействие радиации, как нехватка витаминов…

Дать отпор не такой уж и мягкой силе Голливуда мечтают многие кинематографисты, особенно авторы «авторского кино», но пока что американская сказка безраздельно царит, по крайней мере, среди непритязательных масс (а вспомним, что именно массы защитили корейскую идентичность против жесточайшей силы милитаристской Японии). Сквозь этот художественный асфальт мягкой силе корейского кино трудно пробиться даже к российской интеллектуальной элите.

Нет, «штучные» знаменитости у нас известны – Ким Ки Дук, Пак Чхан Ук…

Но у первого могут послужить корейской сказке, пожалуй, лишь «Весна, лето, осень, зима… и снова весна» да «Натянутая тетива». «Весна, лето, осень…» уже и сами по себе сказка о прекрасной стране, где живут презирающие мирскую суету мудрые отшельники; во втором фильме мир грязи и пошлости в облике любителей рыбной ловли уже постоянно является на ободранное судно, где живет красивый старик, нежно любящий прелестную девочку и ожидающий счастливого дня, когда сможет сделать ее своею женой. Он виртуозный стрелок из лука и может защитить ее от приставаний поддавших наглецов, однако от стрел Амура защитить не может. Она влюбляется в молодого красавца, и дело кончается тем, что старик облекает ее и себя в прекрасные брачные одежды, проделывает сложную и возвышенную брачную церемонию и в шелковых одеждах бросается в море. Но пущенная им в небеса стрела…

Впрочем, лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать. «Цветок среди грязи» – эта тема будет вечно волновать романтические души.

Однако в других фильмах корейского классика больше грязи и жестокости, чем цветов. Хотя мечта о красоте где-то под заплеванной мостовой почти всегда пульсирует. «Плохой парень» – полубандит влюбляется в юную студентку и превращает ее в проститутку в очень невеселом «веселом квартале», но сам ею не пользуется, а лишь мрачно наблюдает, как это делают другие. И постепенно среди непрекращающихся ужасов и мерзостей она начинает отвечать ему взаимностью…

Но вместо хеппи-энда – их возвращения к честной трудовой жизни – они отправляются бродяжничать, зарабатывая тем, что он сдает свою возлюбленную на полчасика первым встречным…

«Самаритянка» – сложная история о детской проституции с двумя самоубийствами.

«Береговая охрана» – чересчур бдительный пограничник стреляет в парочку, вздумавшую ночью предаться любви в запретной зоне. Парень убит, девушка сходит с ума, убийца тоже оказывается на грани безумия – и это все на фоне жестокой казарменной муштры, то и дело бросающей солдат лицом в грязь…

«Время» – влюбленные подвергают себя пластической операции, каким-то сложным образом испытывая друг друга на подлинность чувств…

«Адрес неизвестен» – застенчивая девушка с бельмом на глазу, влюбленный в нее американский солдат, сумасшедшая, звероподобный поставщик собачьего мяса, удавливающий и забивающий несчастных животных на наших глазах, – все это на фоне замызганной нищеты, хулиганского вымогательства – ужасно неуютный мир являет нам прославленный мастер.

Но – каждый художник изображает скорее свои мечты и страхи, чем «отражает реальность», как нас учили в советские времена.

Зловещие мстители Пак Чхан Ука тоже менее обаятельны, чем граф Монте-Кристо – особенно среди жестоких и грязных декораций. На обаятельный «бренд страны» они уж никак не работают, но зато оба режиссера весьма успешно разбивают тот намечающийся стереотип, что корейцев интересует-де только труд да семья и что они не знают роковых страстей.

Проигравшие в каком-то трудовом состязании всегда сочиняют насчет победителей самоутешительные сказки в том духе, что те их одолели только потому, что были примитивны как роботы, не были такими сложными и противоречивыми созданиями, как проигравшие. Но у Пак Чхан Ука если какая-то девушка и воображает себя киборгом, то даже сумасшедший дом, куда ее заключают, оказывается переполненным оригинальнейшими личностями.

Так что не нужно думать, что корейское чудо было порождено исполнительными трудоголиками, не подвластными разрушительным страстям: корейское искусство наполнено сложными, страстными людьми.

Тем не менее, профессор Ланьков отмечает на редкость низкие социальные издержки корейской авторитарной модернизации.

Начиная с ее плодов.

* * *

К рубежу шестидесятых и семидесятых годов экономическая политика Пак Чжон Хи стала давать первые плоды. О темпах и результатах развития Кореи можно составить некоторое представление из следующей таблицы.

Некоторые показатели развития Кореи в эпоху «экономического чуда» (в долл.)

Еще большее впечатление производит сравнение нынешнего уровня развития Кореи с тем, что добились другие развивающиеся страны, которые всего лишь 3–4 десятилетия назад находились в таком же положении. Действительно, в наше время странной кажется мысль о том, что в 1954 году Южная Корея по доле ВНП на душу населения заметно уступала Египту и находилась примерно на одном уровне с Нигерией. Не следует забывать, что первый автомобиль в Корее был собран в 1955 году, первый многоквартирный жилой дом построен в 1964 году, первый холодильник произведен тоже в 1964 году.

Если задаться вопросом, почему Корея, как и весь казавшийся еще полвека назад столь отсталым и безнадежно бедным дальневосточный регион, в исторически короткие сроки превратилась в один из самых развитых районов мира, необходимо в первую очередь обращаться не к экономике как таковой, а к истории и этнографии. «Корейское экономическое чудо», равно как и аналогичные «чудеса» в других странах этого же региона, стало возможным не столько благодаря тщательно продуманным планам экономического развития, сколько вследствие всего уклада жизни корейского общества, отношения его членов друг к другу и к внешнему миру. Великая историческая заслуга Пак Чжон Хи, столь шельмуемого ныне в Южной Корее лево-националистической историографией, заключается именно в том, что он сумел найти такую формулу экономического развития, которая наилучшим образом соответствовала национальному характеру корейцев. При разработке своей экономической доктрины правительство генерала Пак Чжон Хи широко использовало японский опыт, хотя это обстоятельство в Корее тогда, как и сейчас, по понятным причинам признавали редко и неохотно.

Репрессивные меры, в общем-то, обычные для любого авторитарного или тоталитарного режима, в Корее времен генерала Пак Чжон Хи не были самоцелью, они служили не сохранению и упрочению власти правящей элиты, не обогащению немногих, а экономическому развитию страны и росту уровня жизни народа. Жесткая авторитарная власть обеспечивала политическую и социальную стабильность, которая была необходима в первую очередь для продвижения вперед корейской экономики, и которую в то время нельзя было обеспечить демократическими средствами. Не случайно, что особенно сурово подавлялись попытки создания независимых профсоюзов и рабочего движения. Любые протесты против тяжелых условий труда, отсутствия каких бы то ни было социальных гарантий, низкой зарплаты неизбежно кончались для недовольных весьма и весьма печально. Правительство не без основания считало, что эти попытки, каковы бы ни были субъективные мотивы их организаторов, объективно подрывают одно из главных экономических преимуществ Кореи – наличие большого количества дешевой и дисциплинированной рабочей силы.

В то же самое время диктатура не позволяла даже своим высшим сановникам предаваться роскоши и лени, непроизводительное потребление и коррупция жестко пресекались, социальная политика во многом носила эгалитаристский характер. Отчасти это было обусловлено прагматическим расчетом: излишнее неравенство могло создать угрозу политической стабильности и даже, в наихудшем варианте, открыть дорогу новому северокорейскому вторжению. В формировании характерного для корейского авторитаризма эгалитарного подхода к общественным проблемам свою роль сыграли ценности конфуцианства.

Корее удалось совершить то, что оказалось под силу лишь очень немногим: из развивающейся страны превратиться в развитую. К 1995 году Южная Корея занимала 2-е место в мире по производству кораблей, 3-е – электроники, 6-е – стали и автомобилей и 11-е – по размерам ВНП (но всего лишь 25-е место по численности населения).

При этом!

В Корее отсутствует один из главных факторов, который заставляет западных богачей селиться поближе друг к другу, – высокая преступность в бедных районах. Уличной преступности в Сеуле практически нет, так что все районы города в равной степени безопасны в любое время дня и ночи. Поэтому порою рядом с виллой богача (три этажа, вычурная архитектура, небольшой садик с искусственным водопадом, подземные гаражи) можно увидеть лачугу ремесленника или мелкого торговца (покосившиеся глинобитные стены, ржавая водопроводная труба, используемая вместо дымохода, крыша, покрытая неровными кусками шифера).

Ощущение полной безопасности, о котором говорят многие приезжающие в Корею иностранцы, отнюдь не является иллюзией. Статистика вполне подтверждает субъективные оценки. В первые годы XXI века, например, в Корее на 100 тысяч человек населения приходилось только 3172 уголовных преступления, в то время как в США этот показатель составил 8006, а в Германии, тоже отнюдь не самой опасной стране мира – 7600. По наиболее опасным видам преступлений сравнение выглядит еще более впечатляющим. Так, убийств на 100 тысяч человек населения в 2002 году приходилось: в США – 4,2, в Эстонии – 10,7, а в Корее – 1,97. Разительным выглядит сопоставление данных о числе разбойных нападений и грабежей, которых в США (опять-таки на 100 тысяч человек) было совершено 138,5, а в Корее – 9,3, то есть в 15 раз (!!!) меньше. Правда, заметным диссонансом на этом фоне выглядит ситуация с изнасилованиями, количество которых в Корее сравнительно велико, в 2002 году – 12,6 на 100 тысяч человек. Показатель этот, правда, в два с лишним раза ниже американского, но все-таки он даже выше, чем в большинстве европейских государств, не говоря уж о других странах конфуцианской цивилизации.

Вдобавок, Корея не знает роста преступности. Как известно, принято считать, что рост городской преступности – это чуть ли не неизбежная плата за урбанизацию и социально-экономическое развитие. Однако Корея заставляет сомневаться в этом правиле, выведенном на основании западного опыта. Хотя последние три десятилетия были временем интенсивной урбанизации и доля городского населения выросла примерно в два раза, в Корее не произошло взрыва преступности, практически неизбежно сопровождавшего урбанизацию в других развивающихся странах. Количество преступлений с 1965 года, то есть уже на протяжении четырёх десятилетий, остается примерно постоянным. Впрочем, подобный феномен – в целом стабильный уровень преступности в условиях стремительной урбанизации, характерен и для других дальневосточных обществ. Американские криминалисты, занимавшиеся проблемами преступности в Японии, даже называли цифры, отражающие эту тенденцию, «озадачивающей статистикой». Стабильной остается и доля лиц, находящихся в заключении: на протяжении 1965–1992 годов она колебалась между 0,11% и 0,14% от всего населения страны.

Корейский опыт опровергает и еще одно эмпирическое правило, которое гласит, что уровень преступности в больших городах обычно существенно выше, чем в целом по стране. Два корейских мегаполиса – Сеул и Пусан – ни разу не входили в список районов с особо высоким уровнем преступности, который ежегодно составляется корейскими криминологами. Как правило, уровень преступности в эти гигантских городах, в которых сосредоточена примерно половина населения страны, был средним, а в отдельные годы – даже низким, что позволяло включать их в список наиболее благополучных с криминологической точки зрения районов.

Правда, примерно половина корейцев говорит, что боится ходить в одиночку по ночным улицам, однако страх страху рознь и опасения сеульца не идут ни в какое сравнение с теми чувствами, которые испытывает выходящий ночью на улицу москвич. Так, одна знакомая автора, которой часто приходится возвращаться домой поздно ночью, как-то сказала, что боится идти домой от станции метро и поэтому приняла необходимые меры предосторожности. Меры эти заключались в том, что она купила громкий спортивный свисток, который, по ее мнению (впрочем, вполне основательному), служит в ночном Сеуле достаточно надежным средством самозащиты.

Создается впечатление, что и уличное воровство в Корее практически отсутствует. Русского порою просто поражает, как спокойно корейцы оставляют практически без присмотра немалые ценности. Магазины на ночь запираются совершенно символически. Во многих случаях уличный торговец, уходя домой, ограничивается тем, что тщательно закутывает свой ларек брезентом. Некоторые же торговые стенды, расположенные в подземных аркадах и иных закрытых помещениях, где обычно довольно много охраны, временами не закрываются вовсе. Торговцы просто убирают от греха подальше только самые ценные товары, спокойно оставляя на прикрытых брезентом прилавках то, что подешевле. Наконец, днем не редкость увидеть «брошенную» лавку, хозяин (или, чаще, хозяйка) которой просто пошел поболтать к соседу, резонно рассчитывая, что покупатель, взяв товар, сам найдет пропавшего продавца (иногда ему помогает в этом небольшая записочка на дверях), а в крайнем случае – просто положит на прилавок необходимую сумму. Любая забытая вещь остается на своем месте на протяжении очень долгого времени (к сожалению, автор страдает немалой рассеянностью, в силу чего ему не раз приходилось убеждаться в верности этого замечания на своем личном опыте).

* * *

Заключительная фраза А. Ланькова заставляет нас, россиян лишь горестно вздохнуть. Глеб Успенский, писавший об очередной российской модернизации, запущенной отменой крепостного права, отмечал, каким страшным ударом по крестьянской морали было открытие того факта, что деньги можно наживать не только физическим трудом. Разумеется, крестьянин и до этого видел неработающих помещиков или купцов, но это была какая-то особая порода людей. А вот когда свой брат-мужик, вместо того чтобы самому косить сено, скупает его по всей округе, перепродает и в одночасье становится богачом – для многих это становится сигналом: нынче все дозволено – и прежде всего дозволено жульничать и красть, только не попадаться.

Отчего так не случилось в Корее, можно только гадать – быть может, власть демонстрировала, что и богатым не все дозволено, а может быть, изначальные устои оказались неприступными даже для таких еще не испытанных соблазнов.

Однако я не исключаю и того, что накал социальной зависти охлаждало умение корейцев находить радости в повседневной жизни.

Слово А. Ланькову.

* * *

В воскресенье почти все вершины, расположенные в нескольких часах езды от Сеула, становятся местом паломничества многочисленных любителей горных прогулок. Те корейцы, которые по занятости не могут выехать из Сеула, устремляются в горные массивы, находящиеся в самом городе или на его окраинах. Толпы людей поднимаются по крутым тропам на гору Пукхансан, что находится рядом с президентским дворцом, гору Кванаксан, у подножия которой расположился учебный комплекс Сеульского государственного университета, и гору Сураксан, находящуюся на северной окраине столицы. Среди этих альпинистов можно увидеть и семидесятилетнего старика, и маму, которая, покрепче привязав дочку к спине, осторожно карабкается вверх по практически отвесной стене (за ней может ползти сын постарше, лет 11–12). Увлечение горными прогулками, пожалуй, самая массовая спортивная страсть современных корейцев. По оценкам корейских альпинистов, систематически горные прогулки совершает 5–6 млн человек, из которых примерно 10 тысяч могут считаться профессиональными восходителями-скалолазами. В Сеуле в 1993 году горные прогулки хотя бы изредка совершало ²/₃ горожан.

* * *

Нам бы, русским, разряжаться таким здоровым способом, как изображает А. Ланьков… Но все-таки главной силой, охраняющей нас от мучительного чувства бессилия перед миром и мирозданием (а унижения в миру разом открывают нам глаза на нашу мизерность в мироздании), главной нашей экзистенциальной защитой является наше воображение. Во времена наивные, «гомеровские» люди утешались самыми настоящими, волшебными сказками, а во времена более скептические мы начали утешаться красивыми выдумками, часто почти неотличимыми от правды – я имею в виду искусство.

Каждому народу жизненно необходимо художественное зеркало, в котором он сможет видеть свою жизнь пускай мучительной, но красивой, наделенной пускай иллюзорным, но высоким смыслом. Эти образы, эти смыслы создает прежде всего литература. И европоцентризм современной культуры выражается еще и в том, что даже европейские имена для нас «роднее» азиатских. Если героев зовут Роберт или Генри, а их возлюбленных Пат или Кэтрин, нам отождествить себя с ними не только легко, но даже лестно. Это опасный симптом для нас самих – когда чужая жизнь кажется нам красивее собственной: Советский Союз погиб прежде всего от эстетического авитаминоза – от которого продолжает страдать и его правопреемница Россия.

И эта же причина затрудняет движение корейской литературы в Россию даже после падения всех политических железных занавесов. Мы не случайно почти ничего о ней не знаем.

С этим согласен и профессор Ланьков. Правда, делая акцент на причинах политических.

* * *

К сожалению, современный русский читатель почти ничего не знает о южнокорейской литературе. Это является результатом тех запретов, которые на протяжении нескольких десятилетий существовали в СССР на любые, даже самые, казалось бы, безобидные контакты с Южной Кореей. Между тем корейцы – это «читающая нация», а корейские писатели создали в последние десятилетия весьма интересную литературу, о которой, впрочем, в СССРРФ-СНГ ничего толком неизвестно даже специалистам.

Хотя статистика и говорит, что по количеству прочитанных книг корейцы уступают жителям многих других стран, однако в стране есть социальные группы, представители которых не мыслят себе жизни без книги. Но далеко не все корейцы много читают. Статистику, так сказать, «портят» герои нашего повествования – представители средних слоев, точнее – их мужская часть. Работающий кореец читает мало, если читает вообще, и было бы удивительно, если бы дела обстояли другим образом: проведя 8–11 часов на работе и еще 1–2 часа в многолюдном метро или в машине, которая с черепашьей скоростью пробирается через бесчисленные пробки, вернувшийся с работы человек едва ли возьмет в руки книгу. В лучшем случае он ограничится телевизором и газетой, а скорее, перекинувшись парой слов с женой и детьми, ляжет спать.

Читающую аудиторию составляет та часть корейцев, у которых, с одной стороны, есть образование и вкус к чтению, а с другой – досуг, необходимый для этого занятия. К таким людям относятся, в частности, студенты (школьники слишком заняты), учителя и преподаватели, домохозяйки и, отчасти, работающие молодые женщины, на которых в их офисах лежит куда меньше нагрузки и ответственности, чем на их сослуживцах-мужчинах. Преобладание женщин в корейской читающей публике очевидно (один из критиков в 1986 г. даже заявил, что доля женщин среди читателей прозы в Корее составляет 80%).

Определенное представление о том, какие книги выходят в Корее, можно составить из следующей таблицы.

Издание книг в Южной Корее (2008 год)

Данные электронной базы KOSIS Корейского статистического управления.

Как видно из таблицы, большинство (если ориентироваться на тираж) выходящих в Корее книг является комиксами или детской литературой, а также учебными пособиями. Заметная доля учебных пособий понятна – корейцы много занимаются, а удачи или неудачи на многочисленных экзаменах определяют в этой стране человеческие судьбы.

Однако заметная часть названий новых книг – это произведения художественной литературы. На ней мы в основном и сосредоточимся (в наши задачи не входит рассказ о корейской литературе как таковой, речь идет о книгах как части повседневного корейского быта).

Первое, что нужно отметить, говоря о корейских книгах – это их относительную дешевизну. Вышедшая массовым тиражом книга в мягком переплете (в отличие от Запада, впрочем, разница в цене между книгами в мягком и твердом переплете в Корее не очень велика) обычного формата, с хорошим качеством бумаги и печати, объемом примерно в 300 страниц, стоила в Корее начала 2000-х годов примерно 10 тысяч вон (10$). За монографию или малотиражное издание в твердом переплете приходилось платить 20–30 тысяч вон (20$), – цена, которая, возможно, и покажется дорогой русскому читателю, но которая на самом деле, по сравнению с ценами на аналогичные книги в странах Запада, является весьма низкой.

Что же читает современный корейский горожанин? Если говорить о художественной литературе, то в 1970-е годы наибольшей популярностью пользовались книги серьезные, посвященные философским вопросам человеческого бытия. Показательно, что это было время увлечения классической русской литературой, популярность которой в те годы достигла своего «пика». Сохраняла философская проза свою популярность и в 1980-е годы, однако демократизация и смягчение цензурных ограничений привели к расцвету политического и исторического романа, который в Южной Корее носил левый и, отчасти, прокоммунистический характер. Героями произведений часто становились организаторы забастовок и нелегальных профсоюзов 1960-х годов или партизаны-коммунисты времен Корейской войны. Разумеется, подобные издания вызывали скрежет зубовный у консервативной части истэблишмента, но они пользовались немалым коммерческим успехом и охотно выпускались освобожденными от цензурного контроля издательствами. Однако крах советского социализма и деполитизация, деидеологизация общества привели к тому, что интерес к этим произведениям, да и к серьезной литературе вообще, к середине 1990-х годов существенно снизился. Пришла эпоха развлекательного романа, наступило время легкого чтения, да и настоящая, «высокая» литература тоже во многом переориентировалась с проблем общества и мироздания на вопросы индивидуальной жизни и внутреннего мира человека.

Собственно развлекательная литература в Корее представлена в основном переводными американским изданиями. Среди развлекательных жанров доминирует, пожалуй, детектив. Хотя в Корее и существует своя традиция детектива, но подавляющее большинство читателей предпочитает переводы известных западных авторов. Относится это и ко всякого рода триллерам и приключенческой литературе, а также к фантастике. Заметим кстати, что популярность научной фантастики в Корее заметно ниже, чем в России или странах Запада, где она является одним из ведущих жанров развлекательной литературы. В Корее фантастика (почти сплошь переводная) занимает на полках магазинов и в сердцах читателей достаточно скромное место. В еще большей степени это относится к модному в последние годы на Западе и более или менее известному в России жанру волшебной фантастики – fantasy. В то же время, миллионы городских домохозяек, которые в Корее образуют едва ли не единственную группу взрослого населения, обладающую свободным временем, создают благоприятную почву для распространения в стране «дамского» развлекательно-любовного романа.

В то же время среди читающей корейской публики весьма популярны произведения, которые в соответствии с традиционной западной классификацией относятся к категории non-fiction: эссе, научно-популярные издания, путевые очерки, пособия и самоучители. В отличие от многих других стран эти издания в Корее по своей популярности среди массового читателя не уступают собственно художественной литературе. Важно отметить, что значительную часть подобных изданий составляют переводы и что почти все заметные западные работы, посвященные истории, политике, экономике, философии, появляются на корейском рынке очень скоро после выхода их в оригинале.

Корейцы в целом неплохо знакомы с мировой литературой, хотя ее восприятие – подбор книг для перевода, авторитет того или иного писателя – в целом отражает американские оценки и традиции, во многом отличные от тех, к которым привык русский читатель. Отсюда проистекает и хорошее знание американской и вообще англоязычной литературы, в то время как писателям других странам уделяется меньше внимания. Впрочем, некоторые из традиционных культурных связей оказывают свое влияние, и, например, китайский исторический роман – как классический, так и современный – очень любим корейцами.

Русская литература проникла в Корею еще в колониальный период (во вторичных переводах с японского или, реже, с английского) и пользовалась там, особенно в 1960-е и 1970-е годы, немалой популярностью. Впоследствии уменьшение интереса к серьезной литературе привело к тому, что эта популярность несколько снизилась. О том, какие произведения русской литературы корейцы знают лучше всего, можно судить по составленному Сеульским государственным университетом и выдержавшему по меньшей мере два издания справочнику «200 лучших произведений мировой литературы». Русская словесность в нем представлена пятью названиями: «Братья Карамазовы», «Отцы и дети», «Анна Каренина», «Мать», «Дама с собачкой». Почему-то не попало туда, правда, «Преступление и наказание», которое, как показывает мой опыт, также очень популярно в Корее.

Хорошее представление о том, что же читают корейцы, дает список бестселлеров первой половины 1995 года (список предоставлен справочным отделом книжного магазина «Кёбо мунго»). Следует обратить внимание, что из этих 15 книг только 4 относятся к художественной литературе.

1) Ли Мён Бак. «Легенды нет». Автобиографическое эссе «человека-легенды» (отсюда название) корейского бизнеса, в прошлом – активиста студенческого движения, а ныне – одного из руководителей концерна «Хёндэ» и депутата парламента.

2) Стивен Конвей (Stephen Convey). «Семь привычек высоко эффективных людей». Перевод американского практического пособия по рациональной организации собственной служебной и личной жизни.

3) Лим Чхэ Сон и др. «Руководство по компьютерам».

4) Кон Чи Ён. «Макрель». Роман молодой (1963 г. р.) писательницы, в основном – любовная история, касающаяся, однако, и некоторых серьезных общественных вопросов. Действие разворачивается на фоне бурных событий корейской истории 1980-х годов.

5) Хан Хо Рим. «Английский по цепочке». Самоучитель английского языка.

6) Кан Чун Ман. «Убить Ким Тэ Чжуна». Популярное эссе профессора-политолога, содержащее анализ современной корейской политической идеологии.

7) Ю Хон Чжун. «Мое путешествие по культурным памятникам». Эссе известного искусствоведа, рассказывающее о памятниках традиционной корейской культуры (кое в чем напоминает популярные в России 1970-х годов книги Солоухина и Чивилихина).

8) Ли Иль Гён и др. «Я совсем не знаю компьютера». Еще одно руководство по компьютеру.

9) Ли Чон Ха. «Ты смеешься, а я плачу». Сборник лирических стихотворений.

10) Роберт Валлер (Robert Waller). «Мосты графства Мэдисон». Перевод известного американского любовного романа.

11) Чон Ю Сон. «За неделю узнать компьютер так, как знает его Чон Ю Сон». Еще одно руководство по компьютеру.

12) Чон Ё Ок. «Японии не существует». Заметки о Японии, выдержанные в более чем критическом по отношению к этой стране стиле (впрочем, справедливости ради надо отметить, что на 21-м месте в списке бестселлеров находится эссе известного япониста-дипломата Со Хён Сопа, полемически озаглавленное «Япония существует» и написанное с куда более благожелательных позиций»).

13) Хон Се Хва. «Я – шофер парижского такси». Эссе, написанное живущим во Франции корейским политэмигрантом (бывшим активистом подпольной просеверокорейской организации) и посвященное как его европейским впечатлениям, так и многому другому.

14) Сидни Шелдон. «Нет ничего вечного». Перевод романа известного американского беллетриста.

15) Ли Сон Хо. «Теперь твои дети дрожат». Публицистические очерки о проблемах современной корейской системы образования.

* * *

М-да, «список Ланькова» не свидетельствует о бурном созидании собственных красивых выдумок, способных противостоять чужой мягкой силе… Или, по крайней мере, не говорит о захваченности масс этими высокими грезами. А ведь именно преданность простонародья собственным верованиям когда-то отстояла Корею от растворения в заморской культуре! (Море, известное в России как Японское, в Корее именуется исключительно Восточным.) И мне кажется, противостоять чужой мягкой силе лучше способен тот, кто совсем ничего не читает, а живет лишь национальными преданиями, чем тот, кто читает книги, сочиненные для развлечения другого народа…

Без собственной серьезной литературы, возвышающей народ в его собственных глазах, государство рано или поздно ждет эстетический авитаминоз. Надеюсь, Республика Корея, в отличие от нас, его все-таки избежит: до сих пор оно умело превращать в государственные программы то, что у нас теперь принято пускать на самотек.

Но последуем за А. Ланьковым по выдержкам из его отражения.

* * *

Культурная жизнь Кореи оказалась в целом весьма подверженной инновационным изменениям, которые продолжаются и в наши дни. Во-первых, большинство тех видов развлечений, которые в настоящее время пользуются популярностью в стране, появились в Корее сравнительно недавно, часто – в последние десятилетия. Из-за рубежа проникли идеи спорта и туризма в современном понимании слова (отдаленные их предшественники, правда, существовали и в старой Корее), современная система музыкальных, театральных и литературных жанров, не говоря уж о кинематографе и телевидении. Значительная часть произведений культуры, «потребляемых» сейчас в стране – зарубежного происхождения. Традиционные формы массового искусства и массовых развлечений оттеснены на второй план и во многих случаях, если и сохраняются вообще, то только благодаря постоянной финансовой, организационной и идеологической поддержке государства, за что и расплачиваются определенным налетом искусственности. Только некоторым традиционным видам развлечений удалось сохраниться и найти себе место в жизни современной Кореи. К ним можно отнести виды традиционной борьбы – тэгвондо и ссирым (впрочем, порядком переработанные под влиянием европейских и японских представлений о спорте), шашки падук, коллективные пирушки с пением, которые сейчас происходят, как правило, в специальных учреждениях – норэбанах.

В то же время многие развлечения современных корейцев, при всей их внешней «западности», в действительности сохраняют ряд черт, восходящих к седой старине. Хотя туризм в современном понимании и появился в Корее буквально в последние десятилетия, привычка к горным прогулкам там существовала всегда. Исконная любовь корейцев к музыке и пению нашла в современном мире свои выражения, хотя и мелодии, и инструменты, и традиции изменились до неузнаваемости и, как правило, являются копиями западных прототипов. С другой стороны, свое влияние оказали и негативные или, скорее, отсутствующие традиции. Так, не знала старая Корея развитого традиционного театра – не прижились в ней толком и новые виды этого искусства. Не привыкли корейцы проводить свободное время с женами и детьми – и сейчас обычные для Запада формы семейного отдыха проникают в страну с трудом.

Оказывают на повседневную обрядность влияние и объективные социальные процессы, разворачивающиеся в современном городе. На смену традиционному общинному коллективизму постепенно приходит западный индивидуализм, распадается патриархальная семья, ослабевает духовная и материальная связь с родными местами и родным кланом (правда, в Корее все эти неизбежные процессы идут, как уже не раз отмечалось, достаточно медленно). Корейские этнографы и социологи отмечают, что в последние десятилетия в семейной обрядности центр тяжести все более смещается от ритуалов, связанных с культом предков, к ритуалам, которые отмечают те или иные события в жизни семьи или же посвящены ныне здравствующим представителям старших поколений. Хотя жертвоприношения душам предков по-прежнему проводятся и в наши дни, однако обставляться они стали куда более скромно, чем несколько десятилетий назад, не говоря уже об эпохе династии Ли. В то же время, большее значение в повседневной жизни современных корейцев стали играть отмечаемые с исключительной пышностью свадьбы и шестидесятилетние юбилеи. Почти полностью перестали проводиться обряды, связанные с достижением совершеннолетия.

Начавшийся около 1970 года быстрый рост доходов и уровня жизни привел к тому, что траты на отправление тех или иных семейных ритуалов стали стремительно возрастать. Как уже говорилось выше, эта тенденция противоречила экономической политике правительства. Ситуация облегчалась тем обстоятельством, что, как известно, конфуцианская традиция не только не осуждала вмешательство властей в организацию тех или иных ритуалов, но, напротив, считала подобное вмешательство желательным, а в некоторых случаях – и неизбежным. Поэтому корейское правительство, приняв на рубеже 1970-х годов ряд законов и нормативных актов, регламентирующих проведение семейных торжеств, действовало в общем и целом в русле древних традиций, корни которых уходят в доханьский Китай.

Первым из законов, касающихся организации семейных торжеств, стало правительственное постановление 1961 года, на смену которому в 1969 году пришел новый «Закон о правилах организации семейных ритуалов». Этот закон дополнялся и пересматривался в 1973 и 1980 годах, что показывает, какое большое значение корейские власти в то время придавали этой проблеме. Законы 1969–1980 годов существенно ограничивали траты, связанные с проведением тех или иных семейных торжеств. В частности, запрещалась рассылка печатных приглашений, публикация объявлений о предстоящих торжествах в газетах, ношение траурной одежды. За нарушение этих предписаний виновные должны были выплатить штраф в 2 млн вон, что и в наше время – деньги немалые, а в тот момент, когда законы были впервые введены в действие, было просто огромной суммой (средняя зарплата в 1970 г. составляла 17 800 вон, а в 1980 г. – 176 000 вон). Корейское правительство пошло даже на то, чтобы пересмотреть предписываемую конфуцианской традицией продолжительность траура. В соответствии с законами 1969–1980 годов, траур по ближайшим родственникам следовало носить в течение не более чем 100 дней.

* * *

Прямо по «Гамлету»: о нем скорбеть, себя не забывая…

Наверно, Гарин-Михайловский был бы доволен: ему уже тогда казалось, что корейцы слишком много возятся с покойниками. Но ведь эта, казалась бы, никчемная возня создавала драгоценное ощущение единства с предками, то есть включенность во что-то бессмертное, которой так не хватает «цивилизованному» миру, поглощенному ежеминутно умирающими минутами…

Бороться с расточительством времени и сил, конечно, следует. Но делать это ценой разрушения экзистенциальной защиты все равно что питаться кусками собственного мяса.

Однако не нам учить корейские власти, двинемся далее вместе с профессором Ланьковым.

* * *

В настоящее время традиционная траурная одежда, ношение которой еще в 1960-е годы было прямо запрещено властями, вышла из употребления. Ей на смену пришел простой черный костюм с черным галстуком. Только на голове у членов семьи в то время, когда они принимают соболезнование, может быть традиционный холщовый головной убор. Однако при поездке к месту захоронения члены семьи покойного могут надевать и традиционную траурную одежду.

В традиционной Корее от момента смерти до похорон могло проходить немало времени. В настоящее время наибольшей популярностью пользуется самый укороченный «трехдневный» вариант, при котором погребение происходит через три дня после смерти (если считать первым днем сам день смерти, то похороны проходят на четвертый день). Эта продолжительность отражена и в Законе о семейных ритуалах от 1973 года (статья 10 в редакции 1985 г.). Впрочем, это правило выдерживается не слишком строго, похороны могут состояться и раньше, а могут и быть несколько отсрочены.

В последние годы в Корее появились кладбища обычного типа – большие, с рядами могил, однако их по-прежнему мало. В 1980 году в Корее было зарегистрировано 17 миллионов могил, из которых 2 млн 970 тыс. располагались на кладбищах. Большинство корейцев предпочитают хоронить своих близких в одиночных или парных могилах, либо на небольших традиционных родовых кладбищах, которые располагаются в горах. Такое кладбище, в котором редко насчитывается более десятка захоронений, находится там, где расположить его порекомендовал гадательгеомант. Кстати, и большие общие кладбища также чаще всего находятся в горах. Некоторые корейцы заранее покупают землю под могилы для себя и своих родственников, выбирая те места, которые являются наиболее подходящими по мнению профессиональных гадателей, оценивающих мистические свойства данной местности. Впрочем, в расчет принимаются и более материальные и ощутимые категории – цена земли и удаленность участка от места жительства.

Традиционные представления о геомантии сохраняют немалое влияние и в наши дни. В начале 1980-х годов с утверждением, что «правильное с геомантической точки зрения расположение могилы является проявлением сыновней почтительности» согласились 43,9% опрошенных, в то время как категорическое несогласие с ним выразили только 20,3%. Любопытно также, как различается число тех, кто согласен с этим утверждением, в зависимости от их религиозной принадлежности. Его сочли правильным 23,9% протестантов, 49,2% католиков, 61,4% буддистов и 62,3% конфуцианцев. Однако, при всех различиях между конфессиональными группами, очевидно, что влияние геомантии и в наши дни остается весьма заметным, в том числе и среди христиан.

* * *

Да-да, вы не ослышались: христианство тоже довольно успешно старается превратить Республику Корея в самую европейскую страну Востока. Хотя на первых порах его мягкая сила встречала весьма жесткий отпор – даже в академическом изложении А. Ланькова столкновение выглядит весьма драматичным.

* * *

Распространение христианства в Корее началось сравнительно недавно, в конце XVIII века. В тот период Корея находилась в состоянии тяжелого морального и духовного кризиса, и ортодоксальное неоконфуцианство, которое на протяжении долгого времени играло роль официальной идеологии страны, многим представителям молодой интеллектуальной элиты стало казаться слишком схоластичным, оторванным от реальной жизни и заблудившимся в призрачных лабиринтах собственных умозрительных построений. Стремление найти какие-то новые идеи и формы религиозной жизни привели к тому, что некоторые представители конфуцианской интеллигенции стали обращать внимание на те христианские католические сочинения, переводы которых на древнекитайский язык время от времени попадали в Корею из Пекина. В конце 1770-х годов в Сеуле возник кружок молодых конфуцианцев, занимавшихся изучением христианства по находившимся в их распоряжении книгам. В 1784 году один из членов этого кружка, Ли Сын Хун, побывав в Китае в составе корейской дипломатической миссии, встретился там с иностранными миссионерами, принял крещение и вернулся на родину с многочисленными христианскими сочинениями. Таким образом, в 1984 году исполнилось 200 лет корейскому христианству – годовщина, которую местные католики отметили с немалой пышностью.

Ли Сын Хун и его единомышленники начали активную миссионерскую работу, в результате которой количество сторонников нового вероучения среди корейских дворян стало быстро возрастать. Обеспокоенное проникновением чуждого и странного учения, корейское правительство, обычно отличавшееся веротерпимостью, решило принять меры и под страхом смерти запретило пропаганду христианства. Однако запрет не остановил сторонников новой веры, и в 1791 году в Корее появились первые мученики. С этого момента корейское правительство на протяжении почти столетия вело отчаянную борьбу с католиками, организовав в 1785–1876 годах десять крупномасштабных кампаний по искоренению «западной ереси». Множество корейских христиан погибло на плахе и в тюрьмах. Судьбу их разделили и иностранные миссионеры, главным образом – французские и китайские католические священники, тайно проникавшие в Корею из Китая (въезд иностранцев в страну был тогда категорически запрещен) и редко возвращавшиеся назад живыми. Тем не менее, корейская католическая община продолжала существовать и расти. К моменту легализации христианства в 1870-е годы ее численность превышала 10 000 человек. К середине XIX века появились и первые корейцы – католические священники, которые были тайно отправлены общиной учиться в семинарию в Макао и, пройдя там подготовку, вновь нелегально вернулись на родину.

Особую ярость борьбе с христианами придавало то, что правительство и значительная часть добропорядочных корейских подданных считала христиан реальными или потенциальными агентами «западных варваров» – европейских держав, натиск которых на Корею в этот период постоянно возрастал. Другим обстоятельством, вызывавшим возмущение остальных корейцев, был отказ сторонников новой веры участвовать в языческих обрядах жертвоприношений душам предков. Эти обряды в Корее всегда считались не просто религиозной церемонией, но и важнейшим проявлением духа «сыновней почтительности» хё – главной конфуцианской добродетели. Отказ от участия в подобных ритуалах воспринимался людьми, воспитанными в духе традиционной конфуцианской этики, как проявление крайней аморальности.

Если сравнивать Корею с другими государствами региона, то следует отметить, что история раннего корейского христианства достаточно нетипична. Во-первых, проникло оно в Корею без непосредственного участия миссионеров, чисто литературным путем. Во-вторых, его распространение было достаточно быстрым и успешным. Успехи корейского христианства находятся в кричащем противоречии с той ситуацией, что существовала в тот же период в Китае, где огромные организационные и финансовые усилия западных миссий не привели к сколь-либо заметным результатам и где само существование церкви было тогда невозможно без постоянной зарубежной поддержки.

Распространение протестантизма в Корее происходило по более стандартной схеме. Решающую роль в его проникновении в страну сыграли западные миссионеры, деятельность которых началась в Корее в 1880-е годы, вскоре после «открытия портов» в 1876 году. Как ни парадоксально, проповедь протестантизма в Корее первыми начали японские миссионеры, однако решающую роль в массовом распространении протестантского христианства сыграли американцы, первым из которых был просвитерианин Гораций Аллен (Horace Allen), прибывший в Корею в 1884 году. В 1885 году в Корею прибыли два других знаменитых американских миссионера – методисты Гораций Ундервуд (Horace Underwood) и Генри Аппенцеллер (Henry Appenzeller). Активная деятельность миссионеров привела к тому, что к началу века в стране сформировалась заметная протестантская община.

Хотя протестанты и составляли в те времена небольшую часть всего населения страны, они сыграли особую роль в процессах вестернизации, которые развертывались в Корее в тот период. Миссионеры открыли в Корее многочисленные больницы и учебные заведения, способствовали распространению современных научных и технических знаний. Христианами (в основном протестантами) была очень видная часть первых корейских «западников», для многих из которых принятие этой религии означало приобщение к столь почитаемой ими евро-американской цивилизации. Очень активным было участие протестантов и в национально-освободительном движении.

Любопытно, что протестантство и католицизм в современной корейской статистике рассматриваются как совершенно разные религии. Вызвано это, отчасти, и лингвистическими причинами: протестанты именуют свое вероучение кидоккё («Учение Христа»), в то время как католики, следуя более ранней традиции, восходящей еще ко временам их первых миссионерских попыток в Китае, именуют себя последователями чхончжугё («Учения Небесного владыки»). Сказывается это и на переводах. Когда кореец, говоря по-английски или по-русски, называет себя «христианином», это почти всегда означает, что он является именно протестантом, а не католиком или, скажем, православным.

В период колониального владычества корейское христианство (как протестантское, так и католическое) столкнулось с немалыми трудностями. Японцы с понятным подозрением относились как к самому христианству, опасаясь, что оно может стать источником проникновения западных идей, так и к миссионерам, в которых они видели потенциальных западных агентов. Колонизаторы стремились организационно подчинить корейских христиан японским протестантским церквам. Кроме того, в противовес христианству власти пытались внедрять в Корее японские варианты буддизма, но без особого успеха. Еще меньшего успеха добились колониальные власти в своих попытках насаждения синтоизма, который оставался для большинства корейцев религией глубоко чуждой, если не прямо враждебной. Тем не менее, в 1930-е годы совершение синтоистских обрядов стало обязательным для всех корейцев. После долгих дискуссий две крупнейшие корейские протестантские церкви – просвитериане и методисты – согласились на то, чтобы их последователи принимали участие в этих языческих обрядах. Их пример переняли некоторые другие протестантские церкви.

В 1920-е и 1930-е годы с христианством в Корее произошла важная метаморфоза, которая во многом определила его последующую судьбу: оно окончательно стало восприниматься как национальная религия, полностью потеряв тот оттенок «западности» и «чуждости», который был характерен для него ранее. В этом заключается коренное отличие между судьбами христианства в Корее и в большинстве стран Азии. Это было связано с тем, что в Корее в качестве колонизаторов выступали не европейцы, столь охотно подчеркивавшие в те времена свою приверженность христианству, а язычники-японцы. Вполне возможно, что официальная поддержка, которую японцы оказывали буддизму, даже несколько повредила этой религии, которая при других обстоятельствах могла бы составить серьезную конкуренцию христианству.

В Корее, в отличие от других колоний, миссионеры воспринимались не как идеологические агенты власти, а, наоборот, как последовательные противники колонизаторов и представители дружественной по отношению к Корее силы. Не следует забывать и о том, что практически вся новая корейская интеллигенция, включая и большинство лидеров антиколониального движения (равно как и многих будущих коммунистов), состояла из людей, получивших образование в христианских учебных заведениях и, как правило, вынесших оттуда преданность этому вероучению. Наконец, церкви были в колониальный период тем местом, где продолжала звучать корейская речь, их издания, набранные национальным шрифтом, выходили на разговорном языке.

Первые годы независимости были в истории корейского протестантизма временем немалых раздоров. Друг с другом конфликтовали в основном те, кто в прошлом так или иначе сотрудничал с колониальной администрацией, и те, кто принимал активное или хотя бы пассивное участие в антиколониальном движении. Результатом этих раздоров стали многочисленные расколы, из-за которых разнообразие церквей и сект, вообще характерное для протестантства, стало в Корее особенно заметным.

Тем не менее, 1945 год принес кардинальные изменения в положении корейского христианства, которое с этого момента приобрело квазиофициальный статус. Разумеется, корейская конституция предусматривает отделение государства от церкви, но в условиях огромного влияния протестантско-католической Америки и явных христианских симпатий большинства представителей новых корейских верхов, христианство, особенно протестантское, оказалось в условиях, которые привели к его невиданному росту. Способствовали этому и проповедники, во множестве прибывавшие в Корею из США. После Корейской войны количество христиан в Корее стало быстро возрастать, и уже к концу 1970-х годов христиане были если не наиболее многочисленной, то уж, во всяком случае, наиболее активной частью верующего населения страны.

В Корее христианство (в первую очередь – протестантизм) сумело сделать то, чего оно не добилось, пожалуй, больше ни в одной азиатской стране: оно утвердилось в положении ведущей национальной религии. Еще в пред-колониальный период христианство стало важной составной частью формирующегося корейского национализма. Корейский социолог Ли Чун Ён заметил, что одна из важнейших теологических идей, пользующихся особой популярностью среди корейских верующих, заключается в том, что «Корея является центром духовного возрождения и именно корейцы послужат инструментом спасения мира». Тот, кому приходилось жить в Корее, хорошо знает, что подобные воззрения там распространены чрезвычайно, равно как и представления о корейцах, как о «новом Израиле», о народе, избранном Богом.

Хотя статистика и утверждает, что христиане и поныне составляют меньшинство корейского населения, она во многом искажает реальное положение вещей. В статистике не отражено самое важное – религиозное усердие представителей разных конфессий, то, насколько всерьез принимают они свои убеждения.

В Корее достаточно посмотреть вокруг, чтобы убедиться в том, что ты находишься в преимущественно христианской стране. Количество церквей в корейских городах и поселках поражает. Едва ли можно найти сейчас поселок в сотню домов, в котором не было бы как минимум одной церкви. Кресты, установленные на крышах церквей или зданий, в которых тот или иной приход снимает помещение, бросаются в глаза при самом беглом взгляде на Сеул или любой иной корейский город. Особо впечатляющим выглядит это зрелище ночью, когда кресты светятся красным неоновым пламенем. В этой картине нет ничего необычного, а вот увидеть, скажем, конфуцианский или буддистский храм удается в Корее довольно редко.

Удивительна активность христианских проповедников. Человек средних лет, в костюме и галстуке, с Библией в руке, голосом, перекрывающим грохот колес поезда, призывает всех пассажиров вагона метро или электрички покаяться в грехах и уверовать в Христа – это явление вполне обычное. Столь же обычны группы молодых людей, которые распевают у входа в метро религиозные песни, аккомпанируя себя на гитаре. Христианскую (чаще всего – протестантскую, но временами – и католическую) брошюру может вручить пассажиру водитель такси, а бабушка, которая в метро раздает всем соседям по вагону христианские листовки и газеты, встречается еще чаще, чем уличные проповедники. Эта активность опять-таки контрастирует с поведением представителей традиционных верований, которых почти не видно на улицах.

Особенно активны христиане среди молодежи. Причем они воспринимают свою веру с полной серьезностью, часто ссылаются на Священное писание и сплошь и рядом мотивируют тот или иной свой поступок религиозными предписаниями. Значительная часть студентов по воскресеньям регулярно посещает церковь, многие из них поют в хоре или активно работают в разного рода церковных организациях. Следует подчеркнуть, что речь здесь идет не об исключениях, а о правиле. Активно верующие не являются представителями каких-то изолированных групп, а представляют собой обычных студентов (и, кстати, зачастую – активистов левого движения).

Для корейских христиан исполнение религиозных предписаний стало частью повседневной жизни. По воскресеньям у протестантских и католических церквей собираются толпы нарядно одетых людей. Посещение воскресной службы – обязательная часть жизненного распорядка корейской христианской семьи. Сплошь и рядом такая семья молится перед тем, как сесть за стол, столь же распространена и вечерняя молитва перед сном.

Даже в эмиграции корейские общины объединяются по преимуществу вокруг церквей. В США и некоторых других странах, которые стали центрами корейской эмиграции в сравнительно позднее время, именно корейская христианская (чаще – протестантская) церковь становится для местной диаспоры главным центром встреч и контактов.

Надо сказать, что и статистика при более внимательном рассмотрении подтверждает, что христианство является в Корее наиболее активной и влиятельной религией. Во-первых, чем моложе человек, чем больше вероятность того, что он окажется христианином. Если в целом по стране в 1991 году буддисты составляли 51,2% верующих, а христиане – 45%, то в том же году среди верующих в возрасте от 20 до 29 лет буддистов было 40,2%, а христиан – 56,8%. (Так что по переписи 2005 года христиане составляют 55,1%, а буддисты 43%. – А. М.) Во-вторых, доля христиан существенно выше среди городских жителей, чем среди сельских (в 1991 г. – в полтора раза). В-третьих, чем выше уровень образования и социальный статус корейца, тем, опять-таки, больше вероятность того, что он исповедует христианство. Когда в декабре 1994 года в Корее было сформировано новое правительство, буддийская газета «Поппо синмун» сообщила о его религиозном составе. Из 22 министров кабинета 11 были протестантами, 4 – католиками, один – буддистом, а 6 – неверующими.

Подтверждаются приведенные выше субъективные впечатления и данными социологического опроса верующих, в ходе которого им задавали вопрос о том, насколько часто они посещают религиозную службу. Результаты этого обследования говорят сами за себя. Больше половины (54,2%) буддистов посещали религиозные церемонии «раз в год и реже», и только 17,2% всех тех, кто считал себя буддистами, бывали в храмах чаще, чем раз в месяц. С другой стороны, более двух третей христиан (76,1% протестантов и 67,2% католиков) посещали храмы «раз в неделю и чаще». 55% буддистов (против 6,8% протестантов и 10,6% католиков) признались, что никогда а жизни не читали священных текстов своей религии. Пассивность нынешнего корейского буддизма и активность христианства достаточно хорошо видна из этих цифр.

Любопытно, что среди множества корейских городских церквей только небольшая часть находится в специально построенных помещениях. Большинство же приходов размещается не в величественных соборах традиционной или современной архитектуры, а в обычных домах, где прихожане арендуют один этаж или несколько комнат. Такой дом, арендованный церковью, от обычного отличается только тем, что на его крыше возводится небольшая решетчатая вышка, по виду напоминающая телевизионную антенну, увенчанную крестом (в ночное время крест подсвечивается). Церкви могут располагаться порою в самом неожиданном соседстве. Так, как-то в центре небольшого городка Ёнъин, что под Сеулом, автору довелось увидеть уникальный симбиоз: в одном здании находились церковь и общественная баня, причем, судя по капитальному церковному шпилю, здание изначально и строилось именно с таким двойным назначением.

Корейское католичество, несмотря на всю свою героическую раннюю историю, по своему современному влиянию заметно уступает протестантизму (сказывается та активная поддержка, которую протестанты получают из США, и их финансовые преимущества). Тем не менее, как абсолютная численность католиков в стране, так и их удельный вес продолжают расти. В 1984 году в Корее побывал папа римский, который принимал участие в пышных торжествах, посвященных 200-летию корейского католицизма. Католические иерархи пользуются в стране заметным влиянием (пожалуй, более серьезным, чем руководители протестантских церквей, репутацию которых во многом портят постоянные расколы и скандалы, в том числе и финансовые). Вдобавок, 2,5 млн активно верующих граждан – это немалая сила, особенно если принять во внимание дисциплину и единство действий, которыми всегда славилась католическая церковь.

Есть в Корее и православие, некогда занесенное туда русскими миссионерами, действовавшими в Сеуле с 1898 года.

После Октябрьской революции миссия, оказавшись изолированной от России, осталась в Сеуле и продолжила свою деятельность, хотя в целом успехи православия в Корее оказались достаточно умеренными. В 1950 году, когда глава миссии – православный кореец-священник Алексей Ким был схвачен северянами, деятельность православной церкви ненадолго приостановилась, но в 1953 году она была возобновлена с помощью греческих военных (Греция наряду с другими странами Запада отправила свои воинские контингенты в Корею во время войны). В настоящее время сколь-либо заметного влияния в стране православие не имеет, но, тем не менее, в Корее существуют 4 православных прихода примерно с 1000 верующих, а также небольшой православный монастырь. После 1956 года 3 православных прихода, ранее входившие в состав русской церкви, но давно и полностью утратившие с ней связь по политическим причинам, были приняты под свое покровительство греческой православной церковью, а в 1995 году к ним добавился еще один приход, принадлежащий заграничной русской православной церкви.

Все три основные религиозные системы старой Кореи – конфуцианство, буддизм и шаманизм – дожили до наших дней, хотя и претерпели определенные изменения.

В середине 1970-х годов буддисты резко активизировали свою миссионерскую деятельность внутри страны и даже предприняли попытку выйти на международную арену, начав там пропаганду корейского буддизма. Конечно, и по энергии, и по размаху, и по вложенным средствам, и, следовательно, по результатам буддийская миссионерская деятельность существенно уступала христианской, но тем не менее она не пропала втуне. Количество храмов стало быстро расти и к 1989 году достигло 8892 (против 1300 в 1950 г.). В настоящее время можно сказать, что буддизм в Корее опять находится на подъеме, хотя едва ли он может сейчас соперничать с успехами христианства.

Сложнее обстоят дела с конфуцианством, которое во многих отношениях вообще является скорее философской системой, нежели религией в западном или ближневосточном смысле этого слова. Исторически конфуцианство было тесно связано с традиционной дальневосточной монархией и традиционным жизненным укладом. В старые времена любой человек, будучи подданным монарха и членом семейного клана, время от времени выполнял конфуцианские обряды. В классическом конфуцианстве почти отсутствует разработанное представление о божестве или божествах, а все внимание сосредоточивается на философских и этических вопросах. В то же время в конфуцианство с давнего времени оказался инкорпорирован культ предков, играющий в жизни дальневосточных обществ особую роль. В современных условиях трудно дать четкое определение тому, кто же является конфуцианцем. С определенной натяжкой в эту категорию может попасть любой кореец, выполняющий ритуалы культа предков, а таковых корейцев большинство.

В свое время категорический отказ от участия в обрядах культа предков стоил жизни тысячам христиан. Однако в наши время христиане, особенно протестанты, уже не занимают столь непримиримых позиций, как раньше. Участие в обрядах культа предков считается допустимым, причем под это подводится и теоретически-богословский фундамент (см., например, диссертацию Ким Киль Тхэ, защищенную в Сеульском богословском университете в 1993 г., автор которой пытается доказать, что культ предков вполне совместим с христианскими убеждениями).

В то же самое время можно сказать, что влияние конфуцианства в Корее постепенно ослабевает. На это есть ряд причин. Практически прервана традиция классического образования, которая базировалась на тщательном изучении текстов конфуцианского канона, вышел из употребления и непонятен подавляющему большинству молодежи (в том числе и образованной) древнекитайский язык. В индустриальном капиталистическом обществе, сформировавшемся в современной Корее, все реже возникают ситуации, предусматривавшиеся конфуцианскими авторами. Обряды культа предков все чаще воспринимаются молодежью как смешное суеверие, да и старшее поколение исполняет их скорее автоматически, а не потому, что верит в их спасительную необходимость для оказавшихся на том свете душ предков.

Наконец, особое место в традиционной корейской религиозности занимает шаманизм. В традиционной Корее шаманки (кор. мунё, муданъ) выполняли магические обряды, которые должны были обеспечить благополучие и жизненный успех, отвести немилость духов или излечить больного. В религиозной жизни страны они играли примерно такую же роль, что и даосы в Китае. Любопытно, что шаманство в Корее было и остается делом почти чисто женским, мужчин-шаманов очень мало, да и заказывают обряды тоже чаще всего женщины.

В корейской науке, да и среди широкой публики существует подчеркнутый интерес к проблемам шаманизма, который является едва ли не самой любимой темой корейских этнографов. Количество соответствующих публикаций огромно. Связано это не только с тем, что шаманизм действительно представляет собой интереснейшее, хотя и крайне сложное для изучения явление, но и с тем, что многие корейцы воспринимают его сейчас как единственную «исконную» религиозную систему страны, которая противопоставляется китайскому конфуцианству, индийско-китайскому буддизму, ближневосточно-европейскому христианству.

Здесь мы по необходимости можем упомянуть о корейском шаманизме только самым беглым образом. Однако надо подчеркнуть, что шаманизм и шаманское камлание (кор. кут) – это отнюдь не музейная редкость. К услугам шаманок не так уж редко прибегают и в наши дни, причем сплошь и рядом делают это просвещенные горожане, в том числе и христиане. О распространенности шаманских обрядов говорит такой факт: по данным проведенного в начале 1980-х годов опроса, 70,8% опрошенных женщин-протестанток присутствовали при совершении шаманских обрядов, а 18,6% сами обращались к помощи шаманок (к сожалению, из текста диссертации, в которой приводятся эти данные, не ясно, какая часть этих женщин в момент обращения к шаманам считала себя христианками, а какая часть прибегала к помощи традиционной религии до того, как приняла протестантизм). К шаманкам современные кореянки обращаются примерно в тех же случаях, в каких это делали их прабабушки: болезнь, семейные разлады, хронические неудачи, бездетность. Появились, впрочем, и новые ситуации, в которых рекомендуется прибегнуть к помощи шаманок – вступительные экзамены в вуз, например. Надо сказать, что услуги шаманок стоят немало (осенью 1994 г., например, бездетные сеульские супруги, желавшие излечиться от бесплодия, заплатили шаманке за камлание 3,6 млн вон, или около 4,5 тыс. дол.).

* * *

Картина, обрисованная А. Ланьковым, пожалуй, являет миру еще одно корейское чудо, а, может быть, даже и не одно. Во-первых, считается, что буддизм – учение, объявляющее всякую страсть, всякую привязанность источником страданий, от которых может защитить лишь блаженное безразличие к земному. Как же корейцам удается, исповедуя такое учение, быть столь деятельными и жизнелюбивыми?

К христианству этот вопрос тоже относится, ибо и с его точки зрения нужно собирать сокровища на небесах, а не на земле, где все тлен и суета, но пресловутая протестантская этика вроде бы сумела дать высокое оправдание земным трудам: житейские успехи свидетельствуют о благорасположении Творца. Однако образ жизни при этом следует вести пуританский – следует наживать, но не тратить на суетные удовольствия.

Впрочем, корейские протестанты этому идеалу, возможно, более или менее и соответствуют. Но как это совместить с шаманским камланием? Не знаю, как в Корее, но в России церковь считает всех ныне расплодившихся гадалок, знахарей, колдунов и ворожей чистой бесовщиной. А рационалистические скептики и самый-то внезапно пробудившийся интерес к церкви считают в лучшем случае обрядоверием (снижением сакрального до социального), а в худшем – лицемерием и глупостью.

Однако лично я давно уже считаю наивностью сам рационализм, молчаливо полагающий, что материальные потребности человека важнее психологических, тогда как дело обстоит ровно наоборот: уничтожить страх перед миром куда важнее, чем обрести в нем – всегда очень хрупкий и кратковременный – материальный комфорт. В эпоху триумфа науки и революционного промышленного роста в Европе Огюст Конт уверовал, что вера несовместима с научно-техническим прогрессом, и провозгласил, что религиозная эра будет навеки похоронена «позитивной». Открывшей человеку, что он лишь мимолетное сочетание атомов в неохватном космосе, где нет никаких высших сил, на которые можно как-то воздействовать мольбами, жертвами или хорошим поведением.

Но Корея как будто бы являет пример ровно обратного: колоссальный научно-технический прогресс при впечатляющем посрамлении позитивизма. И я подозреваю, что это не экзотическое исключение, но, напротив, лишь возвращение к норме, и в этом смысле Республика Корея, возможно, и впрямь может послужить образцом для подражания целому человечеству.

Вспомним, что человек тысячи и тысячи лет жил верой в чудеса, в то, что словом или жестом можно остановить бурю, исцелить больного, воскресить мертвого, прознать будущее, остановить врага, что некие высшие силы неотступно следят за ним, дабы защитить или покарать – и лишь в течение одной исторической минуты горстка умников насмешками и террором (я подчеркиваю: террором) заставила миллионные массы (особенно советские) делать вид, будто они тоже верят, что в мире правит один лишь закон материальной причинности, для которого не существует никаких наших радостей и бед. Но лишь только террор пал, люди вновь устремились к своему естественному состоянию, и Республика Корея, похоже, первой достигла гармонии в служении физическому и психологическому. Соединив земное с небесным даже и на бытовом уровне: ведь только очень прочная вера может объединить храм с баней, не ощущая это кощунством!

И мирное сосуществование религий – мечта экумениста – тоже превращает Республику Корея в какой-то источник надежды для человечества: оказывается, можно и так…

При этом, как пишет далее А. Ланьков, относительный сексуальный аскетизм даже и современной Кореи порожден больше конфуцианскими традициями, нежели христианским умерщвлением плоти. Которому именно в «христианских» странах предаются наименее охотно.

* * *

Традиционно в Корее господствовала мораль того типа, который можно было бы назвать пуританским. В этом она, впрочем, не очень отличалась от большинства стран Дальнего Востока. Распространившиеся в последние десятилетия на Западе рассказы о дальневосточной (преимущественно – китайской) сексологии во многом сбивают с толку современного читателя, который не учитывает, что в своем большинстве эротические сочинения, получившие сейчас популярность на Западе, были связаны с даосской традицией и появились в сравнительно ранние эпохи китайской истории. В более поздний период, когда в обществе восторжествовали неоконфуцианские воззрения, эти сочинения воспринимались как порнография и беспощадно преследовались властями (при достаточно единодушной, заметим, поддержке общественного мнения). Составление и издание «непристойных писаний» в Китае времен династий Мин и Цин было наказуемо. Такая же ситуация существовала и в Корее, правящая элита которой в XVII–XIX вв. считала свою страну более конфуцианской, чем сам Китай. Проституция в старой Корее, разумеется, воспринималась как явление вполне естественное, но певички-проститутки (кисэн) принадлежали к низшему сословию, приравнивались к крепостным и как бы стояли вне общества. В целом же обычай жестко требовал от женщины сохранения девственности до брака и абсолютной верности своему мужу после свадьбы. Не могло быть и речи о том терпимом отношении к изменам, которое было столь характерно для дворянства позднефеодальной Европы. Конфуцианские правила предписывали уже с раннего возраста всячески ограничивать контакты между мальчиками и девочками даже в пределах одной семьи, что же до женщин, то в корейских дворянских усадьбах они проводили почти всю свою жизнь во внутренних покоях, покидая дом, как правило, только в сопровождении родственников-мужчин. Разумеется, жесткие нормы сексуальной морали действовали в старой Корее, как и в других традиционных обществах, только в отношении женщин, мужская измена особо не осуждалась и даже в определенной степени морально поощрялась (но только постольку, поскольку объектом любовных похождений служили певички и девицы из низов). Тем не менее, показательно, что в искусстве старой Кореи почти не получили отражения эротические мотивы.

Хотя последние годы стали временем серьезных перемен в сексуальной морали, свой пуританский характер корейское общество в целом сохраняет и в наши дни – факт, который признают и сами корейцы. Влюбленные ведут себя на улице, по западным понятиям, очень и очень сдержанно. Увидеть целующихся на улицах корейского города почти невозможно, и даже пара, идущая в обнимку, привлекает определенное внимание прохожих. Как правило, максимум того, что могут позволить себя влюбленные на людях – это взяться за руки. Впрочем, в наши дни подобное сдержанное поведение все чаще является декоративным, показным, и влюбленная парочка, идущая по улице на почтительном расстоянии друг от друга, вполне может направляться в какой-нибудь мотель, чтобы от души предаться там радостям телесной любви, а утром двинуться на работу или в университет, по-прежнему прилюдно сохраняя положенную дистанцию.

Автор одной из книжек, специально предназначенной для молодых работающих (и, значит, незамужних) горожанок, посвятил две страницы своего рода «технике безопасности» при свиданиях и вообще встречах со знакомыми представителями сильного пола – тем мерам, которые должна принимать женщина, чтобы не спровоцировать мужчину на неуместные действия. Там содержатся подробные и по пунктам изложенные инструкции, в соответствии с которыми, в частности, не рекомендуется назначать свидания в позднее время суток, в уединенных местах, вблизи отелей и ёгванов (традиционных гостиниц), приходить домой к мужчине, если он живет один, или принимать его у себя и т. п. Вторит этой инструкции и другое пособие по правилам хорошего тона: «В столовой или ресторане следует по возможности избегать особо уединенных или укромных мест. Особенно в табане женщине не следует садиться рядом с мужчиной. Даже в том случае, если они уже давно являются любовниками, на людях они должны соблюдать благопристойность».

До недавнего времени корейское законодательство, следуя многовековой традиции, считало супружескую измену уголовно наказуемым деянием. Соответствующая статья, которая предусматривала наказание до 2 лет лишения свободы, была изъята из Уголовного кодекса только в апреле 1994 года (причем социологические опросы показали, что значительная часть населения не одобрило эту либерализацию). Наказуемым в уголовном порядке было и «незаконное сожительство» – совместное проживание мужчины и женщины, не состоящих в официально зарегистрированном браке, хотя практически эта статья применялась довольно редко. Тем не менее, такое обычное для стран Запада явление, как совместное проживание, предшествующее регистрации брака, остается в Корее немалой редкостью и встречается либо среди представителей низов, либо же, наоборот, среди вестернизированной и обеспеченной богемы.

Пуританские традиции поддерживаются и семейным воспитанием, и системой образования. Как уже упоминалось, большинство средних и полных средних школ Кореи – раздельные, что, опять-таки, отвечает требованиям традиции. Во многих случаях родители предпочитают посылать своих дочерей не в обычные, а в женские университеты (в самом прямом смысле слова, от греха подальше). Зачастую родители запрещают дочерям жить в общежитии или на квартире, стремясь иметь их под присмотром. На практике этот запрет может означать, что девушке приходится ежедневно совершать поездки, обычно – многочасовые.

Однако традиции не остаются неизменными. Для всех корейцев очевидно, что в стране постепенно происходит разрушение традиционной сексуальной морали, на место которой приходит новая, более либеральная и вестернизированная. Связано это и с большей свободой, которой пользуются женщины (на мужчин ограничения особо не распространялись и в былые времена), и с влиянием западной массовой культуры, настолько пропитанной сексуальными мотивами, что никакие усилия корейского Комитета по этике зрелищ ничего не в силах изменить, и с постепенным исчезновением двойной морали, характерной для патриархальных обществ.

В начале 1990-х годов появились первые исследования, посвященные реальностям сексуальной жизни корейского общества. Конечно, их нельзя назвать ни особо полными, ни подробными, однако данная тема перестала восприниматься как нечто запретное.

Осенью 1994 года Институт социальных проблем здравоохранения опубликовал результат исследования, посвященного стереотипам сексуального поведения современных молодых корейцев. В ходе опроса респондентами выступали как студенты столичных вузов, так и молодые рабочие. По результатам исследования, средний возраст, в котором корейские мужчины вступают в первую в своей жизни сексуальную связь, составляет 20,6 для студентов и 20,2 для рабочих – существенно позже, чем на Западе. Здесь в первую очередь сказывается еще по-прежнему сильное влияние конфуцианской морали, а также жесткий семейный контроль над поведением молодых людей. Другой особенностью сексуального поведения молодых корейцев, которая отличает их от западных сверстников, является то, что для очень большой их части (42,8% студентов и 33,7% рабочих) первым партнером является проститутка. В этом нашло свое отражение традиционное для Кореи и, шире говоря, всего Дальнего Востока, терпимое отношение к проституции.

Эти данные можно дополнить результатами другого исследования, которое было проведено среди сеульских студентов в 1994 году. Оно показало, что среди них доля тех, кто уже имел сексуальные связи, составляет 11,7% (мужчины) и 8,7% (женщины). Не очень-то большое число по меркам Запада или России. Другое исследование, объектом которого были уже не только студенты, но вообще не состоящие в браке молодые люди обоего пола из разных социальных слоев, показало, что среди них сексуальных партнеров имели 56% мужчин и только 13% женщин. При этом добрачный секс часто воспринимается именно как добрачный, то есть предшествующий браку и допустимый только между молодыми людьми, которые твердо решили пожениться, но которые пока не могут сделать этого в силу своего статуса. В особой степени такой подход характерен для молодежи, относящейся к средним слоям. В 1992 году 72% опрошенных сеульских студенток заявили, что никогда не вступят в половые отношения с человеком, за которого они не намерены выходить замуж. Все эти цифры показывают, что в целом старые стереотипы, предписывающие женщинам сохранять девственность до брака, равно как и традиции двойной морали, продолжают существовать, хотя и подвергаются определенной и довольно быстрой эрозии.

Это 1990-е. Сейчас сексуальная революция победила. Что не обязательно плохо.

* * *

Последние слова профессор Ланьков вписал уже после нашего личного знакомства, и с ними трудно не согласиться тем, кого советское пуританство довело до ненависти к любым запретам, а то и до сексуальных неврозов. Но, тем не менее, разливанным морем разводов у нас озабочены даже те, кто вполне доволен раскрепощением секса. О связи этих процессов мало кто задумывается – где секс, а где семья!..

Которая, как пишет далее А. Ланьков, в Корее тоже на диво прочна, вопреки распространенному стереотипу, будто модернизация и урбанизация автоматически разрушают архаические социальные институты, а уж что архаичнее семьи! Пожалуй, корейская семья – это еще одно корейское чудо. Чудо микромира, без которого, возможно, не состоялось бы и чудо макромира.

Так почему же принято считать, что научно-технический прогресс и прочная семья две вещи несовместные? Каким таким разрушительным воздействием на семейные узы обладает производство мобильных телефонов в сравнении с выращиванием чумизы? Может быть, дело в том, что для рациональной личности, то есть личности, ценящей физические ощущения превыше всех психологических переживаний, никакие узы нетерпимы?

Однако таких сверх– или недочеловеков просто не существует. Тем не менее, все ненужное действительно отмирает, и если семья окажется не столь уж необходимой как нашему телу, так и нашей душе, то она будет обречена, невзирая на все ухищрения государства и общества.

Но какой человеческой потребности продолжает служить семья в благоустроенном государстве, где о больных и престарелых могут прилично позаботиться социальные службы? Я думаю, семья служит нашей потребности в чем-то прочном, в том, что никогда не изменит, что станет защищать нас, какие бы беды на нашу голову ни обрушила судьба. Причем будет это делать только для нас, поддерживая этим драгоценную иллюзию нашей уникальности. Для государства, для здравоохранения, для пенсионной системы каждый человек лишь один из миллионов. И только для своей семьи он единственный.

Конечно, семья сковывает нас, как сковывают стены собственного дома, мешающие выйти на волю где вздумается: хочется каждый раз пробить дверь в новом месте. Одну, вторую, третью… А после дом рушится. И мы остаемся без крыши над головой на космическом морозе вселенского одиночества.

Тем более что после семьи разрушится и государство. Поскольку обаяние («бренд») любого социального института, принадлежащего макромиру, основано на сходстве с каким-то буднично близким образом из человеческого микромира. И представление о нации, о государстве вырастает из образа семьи – недаром и поныне самые пафосные патриотические образы отсылают к семейным святыням: царь-батюшка, родина-мать, отечество, убивают наших братьев, бесчестят наших сестер… И если когда-нибудь семья из святыни превратится в утилитарную ячейку общества, тогда утратят обаяние и образы-следствия, и государство тоже превратится в одну из множества неустойчивых прагматических корпораций. Которым служат лишь до тех пор, пока это выгодно.

Но может ли такая перспектива испугать свободную личность, живущую по принципу «после нас хоть потоп»? Надежда только на мечту о жизни за гробом, заставляющую человека привязываться к чему-то долговечному, продолжающему жить и после его смерти. И вот вся эта экономия на трауре, борьба с расходами на мертвых, боюсь, не пойдет на пользу ни семье, ни государству.

Ни даже образованию, которое в огромной степени тоже создается семьей, как мы увидим далее, следуя за А. Ланьковым.

* * *

С давних времен для Кореи, как и для других стран конфуцианской цивилизации, было характерно крайне уважительное отношение к образованию. Оно имело под собой материальную основу, ибо продвижение по чиновничьей лестнице и, вообще, путь к богатству и привилегиям (не единственный, но самый прямой и почетный) пролегал через систему сдачи государственных экзаменов на знание конфуцианского канона, а подготовка к этим серьезным испытаниям требовала разностороннего образования. Хотя корейское общество претерпело за последнее столетие огромные изменения, отношение к образованию осталось прежним. Более того, в современном корейском обществе оно играет весьма схожую роль, оставаясь необходимым предварительным условием для вхождения в экономическую, политическую и культурную элиту. Результатом этого являются высокие требования, предъявляемые к образованию на всех этапах, в том числе и на школьном.

Корейские школы единообразны, во всех школах преподавание идет по одинаковым учебникам, в соответствии с программами, утверждаемым на уровне Министерства просвещения. Плата за образование в однотипных школах одинакова по всей Корее, ибо считается, что все граждане страны должны иметь равное право на получение качественного образования, а создание дорогих и элитарных частных школ неизбежно создаст серьезное неравенство между гражданами в столь важном для Кореи вопросе. Все учителя должны дважды в год проходить обязательную аттестацию, за их уровнем и стилем преподавания следят многочисленные государственные инстанции. Появления контролеров, в том числе и внезапные, обязательные открытые уроки, проверки планов и пособий – все это повседневная реальность корейской школы.

Власти не ограничиваются тем, что строго контролируют единообразие программ, принятых во всех школах страны, равно как и уровень и направленность преподавания. Они идут еще дальше и стремятся не допустить, чтобы между школами существовало слишком явное качественное неравенство в уровне образования. Бывали случаи, когда та или иная школа, в которой подбирался «слишком сильный» педагогический коллектив, переформировывалась решением местных властей, которые считали, что излишняя концентрация хороших педагогических кадров в одной школе неизбежно приведет к тому, что ее ученики окажутся в привилегированном положении при поступлении в университет.

Поскольку главной причиной неравенства в уровне школьного образования, как резонно считают в корейском Министерстве просвещения, является разница в уровне педагогического коллектива, в Корее существует система ротации, в соответствии с которой все учителя государственных школ (на частные она не распространяется) не могут все время работать в одной и той же школе, а периодически переводятся с места на место. Таким образом производится постоянное «перемешивание» учительского корпуса и достигается его примерная однородность по всей стране. Такой же ротации подвержены и директора государственных школ.

Подобная эгалитаристская политика особо активно проводится с начала 1970-х годов, и вызвана она вовсе не только стремлением к тотальному контролю над образованием и даже не идеями конфуцианской меритократии, хотя и то, и другое сыграло, конечно, в этом немалую роль. Главная же причина заключалась в той ситуации, что сложилась в корейской школе четверть века назад. В конце 1960-х годов полное среднее образование было еще редкостью и давало обладателю аттестата зрелости немалые и желанные возможности. Однако уровень школ, их программы и, главное, престиж весьма отличались друг от друга, поэтому младшеклассники с раннего детства втягивались в изнурительную подготовку к конкурсным экзаменам в полную среднюю школу, стремясь попасть в наиболее престижное заведение, окончание которого не только повышало шансы на поступление в вуз, но и облегчало трудоустройство. Ситуация в целом очень напоминала ту, что сложилась сейчас вокруг университетов, с той только разницей, что тогда дети включались в экзаменационный марафон в еще более раннем возрасте.

Характернейшей чертой современного корейского сознания, которая оказывает влияние практически на все области жизни страны, является культ высшего образования, в первую очередь полученного в одном из престижных университетов. В последние десятилетия в Корее обладание университетским дипломом стало, по крайней мере для представителей младшего поколения, необходимым и достаточным условием для вхождения в ряды средних слоев. Иначе говоря, с одной стороны, человек, лишенный диплома, едва ли сумеет достичь того уровня жизни и доходов, который считается стандартным для среднего слоя, а с другой – наличие диплома почти автоматически гарантирует ему этот уровень.

В корейском обществе, для которого характерно наличие жестких иерархических структур, практически не существует иного пути к социальному продвижению и материальному успеху, кроме как через получение высшего образования. Наверх можно подняться только по одной из жестко формализованных иерархических лестниц, ступить на которые может лишь обладатель университетского диплома. Человек, лишенный этой «путевки в жизнь», как правило, обречен на выполнение низко– и среднеквалифицированного физического труда. Хотя большинство корейских женщин не работает, но диплом необходим и для них: только невесты с дипломом могут рассчитывать на удачную партию (в 1990 г. 26,7% опрошенных назвали это главной причиной, по которой они хотят дать образование своим дочерям). Впрочем, речь идет не только о моральных стимулах: оплата труда тоже зависит от формального уровня образования. В последние годы разрыв между средней заработной платой лиц с разным уровнем образования несколько сократился, но все равно остается довольно заметным (см. табл.).

Связь средней заработной платы с уровнем образования (в %)

В современной Корее поступление в вуз, желательно – в престижный, часто рассматривается еще и как моральный долг человека по отношению к своим родителям и своей семье, которая обычно идет на весьма ощутимые жертвы для того, чтобы обеспечить условия для подготовки к экзаменам. Высокопоставленный администратор одного из ведущих корейских университетов замечает по этому поводу: «На смену старому представлению о сыновней почтительности… пришло новое, в соответствии с которым хорошо учиться и, в первую очередь, поступить в престижный университет – это и есть важное проявление сыновней почтительности». О том, какое значение для корейцев имеет высшее образование, и на какие жертвы готовы пойти во имя его получения и сами молодые люди, и их родственники, говорит такой факт: в ходе проведенного в 1992 году обследования корейских проституток 13,8% из них заявили, что занимаются своим ремеслом в первую очередь для того, чтобы заработать деньги на образование сестер или братьев.

Хочется привести забавную и очень меткую зарисовку американского журналиста корейского происхождения, который в одном из своих очерков о жизни корейской столицы так описывает сцену в метро: «На следующей станции вагон заполняют школьницы в форме. Вот одна из них. Она рада, что хорошо написала контрольную по математике. А вот ее соседка плачет, потому что она написала плохо, и мама будет очень сердиться. Она думает, что из-за сегодняшней контрольной ее средний балл будет настолько низок, что у нее теперь уже больше нет шансов поступить в Сеульский государственный университет. А это значит, что она уже никогда не сможет получить хорошую работу и сделать кучу денег или, на худой конец, выйти замуж за выпускника Сеульского государственного университета, который будет делать для нее кучу денег. Как же это все на самом деле грустно! Ей ведь всего 13 лет». Конечно, сценка описана с юмором, но по сути все здесь очень верно: и жесткий марафон подготовки к вступительным экзаменам, и культ высшего образования, которое одно дает надежды на серьезную карьеру и материальное преуспевание, и особый статус Сеульского государственного университета, поступление в который для молодых корейцев является такой же мечтой, какой для их прапрадедов был успех на экзаменах на чиновничью должность, и даже привычка при выборе жениха или невесты обращать особое внимание на тот университет, который они окончили.

Главная задача, которую ставит перед собой корейская школьная система – это подготовить учащегося к поступлению в вуз и при этом дать всем поступающим примерно равные шансы. Возможность успеха на экзаменах должна в минимальной степени зависеть от материальных возможностей семьи или даже места проживания будущего абитуриента, основным (а в идеале единственным) критерием должны быть его личные знания и способности. Этим объясняются и периодические приступы борьбы как с индивидуальным репетиторством, так и с курсами по подготовке в вузы, и вообще достаточно подозрительное отношение ко всякого рода элитарности в среднем образовании. С особой последовательностью принцип равного доступа к образованию проводили в жизнь военные правительства 1961–1987 годов, которые с самого начала рассматривали излишнее неравенство как потенциальную угрозу политической стабильности.

Исключительная престижность высшего образования привела к тому, что доля студентов в Корее очень высока, существенно выше, чем в любой стране со сходным уровнем общественного и экономического развития. Еще в 1986 году по числу студентов на 100 000 человек населения Корея, которую в те времена, при всех уже достигнутых немалых успехах, отнюдь нельзя было назвать богатой страной, уже существенно превосходила многие развитые государства. Тогда этот показатель в Южной Корее составил 2696 студентов (на 100 000 человек населения), в то время как в Японии он равнялся 2030, в СССР – 1970, в Канаде – 1890 и в Аргентине – 472. Существенно опережали Корею тогда только США (5 355 студентов на 100 000 жителей). В конце 1980-х годов 20,5% корейцев в возрасте от 20 до 30 лет или имели высшее образование или получали его (для сравнения: среди их отцов, то есть тех, кому сейчас от 40 до 50, удельный вес выпускников вузов составляет 12,6%). Доля эта продолжает быстро расти, и в настоящее время почти всем выпускникам средней школы удается хотя бы раз попытать счастья на вступительных экзаменах, причем около трети их в итоге поступает.

Конечно, совсем уж полного равенства в доступе к образованию все-таки не существует. Во-первых, богатая семья в том случае, если их сын или дочка потерпели неудачу на вступительных экзаменах в один из ведущих университетов страны, может послать свое чадо в какой-нибудь второстепенный и менее престижный (а, значит, с более низким проходным баллом), но весьма дорогой университет, в то время как у бедной семьи таких возможностей, естественно, меньше. Во-вторых, при всем не слишком положительном отношении со стороны властей к репетиторству и курсам по подготовке в университеты, они все-таки существуют и дают возможность получить лучшую подготовку в первую очередь тем будущим абитуриентам, родители которых в состоянии платить за это немалые деньги. Наконец, учеба за границей, в первую очередь – в дорогих американских университетах, тоже доступна прежде всего богатым людям, и в последнее время получила немалое распространение практика, в соответствии с которой провалившихся на экзаменах в корейские университеты детей из богатых семей стали отправлять учиться за границу. Тем не менее, в целом способный и трудолюбивый молодой человек даже из самой бедной семьи может довольно легко получить доступ к высшему образованию.

Особое значение имеет то обстоятельство, что, хотя в целом Корею трудно назвать обществом, свободным от коррупции, поступление в вузы в ней носит замечательно честный характер. В тех редких случаях, когда поступление по «блату» все-таки происходит, это чревато немалым скандалом и жесткими мерами властей, причем с наибольшей яростью расследования требуют… сами студенты университета, где произошел подобный случай. Дело в том, что слухи о якобы имеющих место в том или ином университете поступлениях за взятки или по знакомству чрезвычайно подрывают репутацию университета и, значит, резко снижают шансы его выпускников на получение приличного места. Однако случаи эти остаются единичными, и конкуренция на экзаменах носит на редкость честный характер.

Организаторам корейской системы высшего образования удалось добиться решения той задачи, которую поставили перед ними корейское общество и конфуцианская традиция, и обеспечить представителям всех социальных и имущественных слоев страны примерно равные шансы на поступление в университет. Об этом, в частности, говорят и результаты проведенного в 1990 году опроса общественного мнения. По данным корейских социологов, только 8,8% опрошенных ими корейцев считали, что в стране существует «большое неравенство» в доступе к образованию, в то время как о «легком неравенстве» и «равенстве» в этой области говорили 26,5% и 41,9% соответственно. Показательно, что среди тех же опрошенных 24,8% думали, что в Корее существует «большое неравенство» перед законом, и лишь 13,9% полагало, что в этой сфере также существует «равенство» (о «некотором неравенстве» перед законом говорили 32,6% опрошенных). Таким образом, следует считать, что оценка ситуации с образованием является достаточно объективной, а не продиктована идеализацией корейской действительности.

Нагрузки при вступительных экзаменах огромны, а удача или провал на них обычно определяет всю дальнейшую судьбу человека, поэтому не удивительно, что вокруг них существует немало суеверий. О некоторых из таких суеверий пишет корейская печать. Так, по сообщению газеты «The Korea Herald», среди студентов-«повторников», то есть тех, кто уже один раз провалился на экзаменах и решил попытать счастья снова, существует поверье, что успех приносит подушка, которую удается стащить у знакомой девушки, уже поступившей в университет. Кроме того, абитуриентам полагается устраивать попойки за 100, 88 или 77 дней до начала экзаменов. Наконец, хорошим амулетом считается браслет из светящегося пластика. Считается также, что перед экзаменами нельзя есть суп из морской капусты (миёк кук), а также стричь ногти и волосы.

Абитуриент выбирает ту кафедру, на которую он намеревается поступить, и подает туда заявление. Хотя в большинстве случаев он уже знает свой балл (ведь общенациональный экзамен он уже сдал, а собственные вступительные экзамены проводятся только в некоторых университетах), но он не может наверняка знать, какой балл будет в этом году проходным на данной кафедре, хотя, исходя из опыта предшествующих лет, он примерно догадывается, куда именно он имеет реальные шансы поступить. В 1995 году не возбранялось подавать документы и в несколько вузов одновременно, при этом лучшие университеты, которые, как правило, вдобавок к общегосударственному проводят свои отдельные экзамены, организуют их в разные дни, так что абитуриент может попытать счастья сразу в нескольких местах. Кроме того, при подаче документов абитуриент имеет право, кроме «основной» кафедры назвать еще и две (реже – одну) дополнительных, из числа менее престижных. В том случае, если его балла не хватило для того, чтобы попасть на «основную» кафедру, у него есть шансы поступить на одну из дополнительных. Впрочем, многие университеты, боясь наплыва на сравнительно малопрестижные отделения случайных людей, ввели правило, по которому каждая кафедра отбирает определенное число студентов (обычно 80%) из числа тех, кто подал документы на нее в качестве «основной», оставляя лишь небольшую часть мест для тех, кто поначалу счел данную кафедру резервной, а потом, потерпев неудачу в другом месте, оказался вынужденным поступать на нее.

Количество мест по каждой специальности (то есть то, что в российских вузах называется «план приема») определяется министерством просвещения. Без разрешения министерства, получить которое весьма и весьма непросто, нельзя ни открыть новую специализацию, ни изменить число учащихся на уже существующей. Дело в том, что университеты стремятся к увеличению количества студентов, так как это повышает их престиж и доходы, в то время как министерство не без основания опасается, что университетские руководители, дай им волю, будут, подобно их собратьям в некоторых иных странах, принимать всех, кто только согласится платить. Результатом этого стала бы инфляция вузовского диплома, которой в Корее стремятся избежать.

Тем не менее, этот процесс все-таки происходит. 1980-е и 1990-е годы стали временем, когда министерство просвещения постоянно увеличивало план приема абитуриентов. Это, как отмечают корейские специалисты, имело двоякие результаты. С одной стороны, происходило неизбежное снижение качества образования, а с другой – корейская экономика получала большое количество квалифицированных специалистов, нужда в которых в условиях продолжавшегося стремительного экономического подъема все время возрастала.

Подобно японцам, корейцы при трудоустройстве, установлении личных и деловых связей и т. п. обращают внимание на престиж не столько профессии, сколько университета, который закончил их будущий сотрудник, партнер или зять. Для корейских абитуриентов важно поступить именно в престижный университет, а уж на какой факультет или отделение – дело второстепенное, тем более что большинство выпускников университета никогда не работает по специальности после его окончания. Никого не удивляет, когда молодой человек, окончивший, скажем, отделение арабской филологии или теоретической физики, устраивается в фирме, которая торгует холодильниками где-нибудь в Южной Америке.

* * *

Последняя фраза А. Ланькова заставляет серьезно задуматься. И равенство в качестве и доступе к образованию, и уничтожение коррупции в этой почти сакральной сфере, и престиж высшего образования, и его положительная связь с карьерой и высокой зарплатой – все это воистину прекрасно. Но если мы ищем невиданное, чудесное…

Ведь истинные чудотворцы от физики или филологии должны видеть в своей науке единственно возможный жизненный путь. А если житейская необходимость вынудит их сойти с избранного пути, то воспринимать это как страшный удар судьбы. Если для ученого соблазны денег и карьеры являются чем-то важным, то он ничего выдающегося в науке не создаст: наука должна ощущаться ученым как некая высшая самоцель, а не средство, хотя бы и престижное. Я специально разыскивал высказывания великих ученых о мотивах их деятельности – о желании пользы или карьеры не высказался никто.

Скромнейший Фарадей так ответил на вопрос правительства об отличиях для ученых: их непременно нужно выделять и поддерживать, но не обычными титулами и званиями, которые скорее принижают, чем возвышают, ибо способствуют тому, что умственное превосходство утрачивает исключительность; отличия за научные заслуги должны быть такими, чтобы никто, кроме ученых, не мог их добиться. Гельмгольц, один из величайших классиков как в физике, так и в физиологии, честно признавался, что «было бы несправедливо говорить, что сознательной целью моих работ с самого начала было благо человечества. На самом деле меня толкало вперед неодолимое стремление к знанию». Гельмгольц ощущал науку не столько полезным, сколько бессмертным и святым делом.

Головокружительно гениальный Пуанкаре тоже не скрывал, что не считает облегчение человеческих страданий достойной целью человеческого существования, поскольку смерть избавляет от них гораздо более надежно. Люди практические, писал он, требуют от нас способов добычи денег, но стоит ли тратить время на такие глупости, тогда как лишь науки и искусства делают наш дух способным наслаждаться? Говорят, иронизировал Пуанкаре, что наука полезна из-за того, что позволяет создавать машины, – нет, напротив, это машины полезны из-за того, что оставляют людям больше времени заниматься наукой! Цель же науки – красота, ученый стремится к поиску наибольшей красоты, наибольшей гармонии мира, и вот наибольшая-то красота и приводит к наибольшей пользе!

Чтобы выделять субсидии на астрономию, писал Пуанкаре, нашим политическим деятелям надо сохранять остатки идеализма. Можно бы, конечно, рассказать им о ее пользе для морского дела, но пользу эту можно было бы приобрести гораздо дешевле. Нет, астрономия полезна, потому что она величественна, потому что она прекрасна, – вот что надо говорить! Она являет нам ничтожность нашего тела и величие духа, умеющего объять сияющие бездны.

Наука порождает восхищение и гордость за человека – именно поэтому каждый великий ученый резко повышает авторитет («бренд») породившего его народа. Но великие ученые рождаются не там, где наилучшие педагоги равномерно распределяются среди общества, а там, где они концентрируются.

Нет-нет, я знаю, что воспитатели из-за границы не вызывают ничего, кроме раздражения, а потому никаких советов давать не собираюсь. Но поделиться российским опытом надеюсь не без пользы.

В области духа Россия явила миру, в сущности, целых два чуда. Первое – русская классическая литература. Она возникла в столь сказочно короткий срок, что, как однажды было тонко замечено, почти все наши великие писатели по возрасту могли быть детьми одной женщины. Однако, определив самооценку и «бренд» народа на века вперед, породила их поразительно тонкое сословие общества – аристократия. То есть чудо было достигнуто не равенством, а неравенством.

И каждый новый духовный взлет порождается какой-то новой аристократией – социальной группой, свободной от забот о деньгах и карьере, но устремленной к чему-то прекрасному и бессмертному, – вот тот первый урок, который не усвоила сама же Россия.

Второй ее взлет, уже не такой грандиозный, – точные науки. При том, что наука была объявлена производительной силой (вообще-то убийственный для науки прагматизм), в массовой пропаганде это мало подчеркивалось. На обложках глянцевых журналов появлялись не шуты и прохвосты, как чаще всего бывает сейчас, но – среди идеологического мусора, который никто всерьез не принимал – корифеи фундаментальной науки, и видевшие их романтические мальчишки и девчонки понимали: вот кто настоящие боги! И мечтали добраться хотя бы до подножия этого Олимпа.

Который и сам постоянно забрасывал сеть в провинциальное море – университеты проводили олимпиады, а победителей вызывали к себе за государственный счет, устраивали школы-интернаты для особо одаренных – создавали центры кристаллизации научных школ, и опасность, что места в ведущих школах будут распределяться среди знакомых и влиятельных, ликвидировалась тем, что в этих школах, на этих факультетах учиться и чего-то достигать было чрезвычайно трудно, а ни больших денег, ни большой карьеры это не сулило.

Так была создана новая научная аристократия, которую демократическая революция рубежа девяностых почти уничтожила.

Демократия победила и в России, и в Корее – пришла пора бороться за аристократию. Поняв наконец, что этим двум началам вовсе не нужно давить друг друга, – просто демократическому обществу нужны зоны аристократизма – бескорыстного служения бессмертию и красоте. То есть свободные зоны в истинном смысле этого слова – не свободные для торговли, а свободные от торговли, свободные от требований рынка и карьеры.

Только в этих романтических зонах и может родиться что-то небывалое. Для создания поэтического образа страны романтики куда более важное национальное достояние, чем все природные ресурсы.

А теперь, наконец, перейдем к обещанным фрагментам из более личного и лиричного зеркала – я имею в виду книгу Татьяны Симбирцевой «Корея на перекрестке эпох».

* * *

Учителем и товарищем стал для меня Сеул – огромный причудливый город. С первого дня я полюбила бродить по его улицам и переулкам, наблюдая, вступая в разговоры, заглядывая во дворы, вдыхая запахи и читая все подряд, что было написано в переходах, на стенах домов, в автобусах, на бензоколонках, столбах, киосках и урнах. Это было интереснейшее занятие.

«Давайте родителей почитать, а взрослых уважать», – гласил транспарант на изгороди университета Енсе. «Здоровая семья – основа общества», – извещал плакат в районе молодежных гуляний.

«Потратишь деньги – удовольствие на один день, сэкономишь – удовольствие на всю жизнь», – предупреждала надпись на мосту-переходе в районе Инсадон, славящемся дорогими художественными салонами и антикварными магазинами. «Проведем праздник без расточительства», – призывал плакат на центральной улице в канун нового года.

«Глупца губит отсутствие настойчивости. Дурака губит праздность» (надпись в автобусе). «Кто хочет – тот добьется» (в переходе между вагонами поезда в метро). «Береги честь смолоду» (на дороге, ведущей на рынок). «Залог успеха – в тщательной подготовке»; «Дружески протянутая рука – сильнее кулака»; «Секрет счастья в том, чтобы уметь отбросить то, что надо отбросить» (на платформе метро).

Надписи напоминали о необходимости: быть добрыми и человечными: «Улыбка – символ дружбы, смех – символ счастья», «Доброта начинается с улыбки» (в холле районного дома культуры); «Добьемся доверия и любви» (на заднем стекле такси); «Взаимное доверие и бдительность способствуют предотвращению пожаров» (на улице); любить свою страну: «Любовь к стране начинается с любви к своей улице» (на урне); «Люби свою страну» (каллиграфическая надпись над головой кассира в метро); «Патриотизм каждого – это вклад в развитие страны» (на частном здании, сдаваемом под офисы); «Наша мечта на будущий год: нравственное государство, нравственные граждане» (на здании христианской организации); «Прочность государства зависит от того, как каждый из нас соблюдает порядок» (в метро); «Потрудимся над сортировкой мусора!» – эта надпись также апеллировала к патриотическим чувствам. Проблема сбора и переработки мусора в Корее является одной из острейших. Государство прилагает большие усилия для ее решения, и успех этой кампании во многом зависит от усилий домохозяек, от которых требуется, чтобы они разделяли мусор по видам: пищевые отходы, бумага, стекло и т. д., что облегчает переработку. Пока это делают не все, и вышеприведенный призыв – способ борьбы с несознательностью граждан. Уборка мусора тесно связана с экологией: «Природе – красоту, окружающей среде – чистоту» (на билете в музей); «Осознаем наше единство с природой» (над входом в буддийский храм); соблюдать порядок: «Порядок начинается с каждого из нас» (билет на выставку); «Соблюдение порядка – достоинство культурного человека» (на автобусной кассе); «Войдем в вагон по очереди» (на станции метро); доверять силовым структурам: «Полиция – верный друг. Вместе – и беды, и радости» (на полицейском управлении); соблюдать правила дорожного движения: «Не спеши, помни о безопасности!» (над дорожным туннелем); «Каждый водитель – безопасное управление; каждый пешеход – безопасное хождение»; «Один раз уступишь – радость, два раза уступишь – Порядок» (на мостах-переходах); заботиться о здоровье: «Отказ от курения – залог здоровья», «Здоровье – основа счастья» (в метро).

Одно из наивных представлений, с которым я в Корее рассталась, заключалось в том, что «трудно встретить на земле народ менее религиозный, чем корейцы». В Корее много церквей. Особенно бросаются в глаза кресты протестантских молелен. Чуть ли ни на каждом втором доме в Сеуле виден крест. Мессы в Мендонском соборе – самом большом католическом храме страны – идут по выходным пять раз в день и их посещает до 40 тысяч прихожан. В РК около 10 миллионов буддистов. Цифры свидетельствуют о том, что это религиозная страна.

И вместе с тем я узнавала то об одном знакомом, то о другом, что он перешел, скажем, из буддизма в католичество, по той причине, что соседи и приятели по утрам в выходные шли все вместе в католический храм, а ему приходилось ехать в одиночестве в буддийский монастырь, и ему это не нравилось. На вероисповедание нередко влияло место жительства: если рядом с домом находился католический собор, то удобнее было быть католиком. Если протестантская молельня – все были протестантами. Женщина, выходя замуж, меняла свое вероисповедание на религию мужа, и никто не видел в этом трагедии. По улицам и в метро ходили люди с плакатами и кричали в лицо: «Веруй в Христа!» Около моего общежития и в дождь, и в ведро сидел пожилой пастор и наблюдал за тем, как играют на гитарах, пляшут и поют о Боге молодые люди из руководимого им христианского хора. Зрители хлопали и подпевали.

Вера казалась клубом, в который ходят, чтобы пообщаться, получить поддержку, укрепить статус, развлечься. Она была напоказ. Она объединяла представителей одной политической группировки, одного клана, одной округи. В вере корейцев я не видела того сокровенного и тайного, что должно, по моему мнению, объединять человека с Богом. Они, и правда, мне казались атеистами, о чем я читала в учебном справочнике в годы учебы в институте. Потом я поняла, что называла «их верой» совсем не то.

Однажды в летние каникулы я некоторое время жила в православном Преображенском монастыре в 70 километрах от Сеула – помогала настоятельнице по хозяйству. Вместе со мной там жил молодой кореец с христианским именем Симон. Обладая прекрасным слухом и композиторскими способностями, он хотел стать регентом в церковном хоре и собирался поехать учиться этому делу в одном из монастырей Греции. Епископ Корейский Сотирий, готовя его к поездке, занимался с ним греческим языком. Свободное от работы время мы с Симоном проводили вместе и говорили обо всем, в том числе и о религии. Знатоком в этом вопросе я не была, так, помнила какие-то моменты еще со времени учебы в институте и вот, основываясь на этих скудных познаниях, как-то сказала Симону, что конфуцианство религией не является, что это «всего лишь» морально-этическое учение. Реакция обычно веселого, доброжелательного и снисходительного моего собеседника была более чем неожиданной. Я даже не ожидала, что он так обидится. Он вскочил, ушел в свою комнату и долго не желал разговаривать со мной. Расстроенная таким поворотом, я ломала голову, как загладить свою вину. Потом напекла блинов и долго смиренно приглашала Симона к столу, стоя за дверью его комнаты. Наконец он смягчился. Вышел, попробовал блинов, и мир был восстановлен.

Южнокорейский Сонгюнгван находится в северной – самой старой – части Сеула, у подножия горы Пукхансан, в непосредственной близости от королевских дворцов. Я впервые пришла сюда с приятелями ранним зимним утром. Было тихо. Мы ходили, фотографировали, а потом заспорили о смысле иероглифических надписей, которые живописно украшали входы в комнаты, как мы думали, музея. Вдруг я увидела, что дверь одной из комнат отодвинулась. Из нее вышел заспанный парень с полотенцем на плече. Он недовольно взглянул на нас и прошествовал в небольшой домик в углу двора, откуда вскоре послышался звук льющейся воды. Только тут мы обратили внимание на обувь, выставленную по корейскому обычаю на улице, и до нас дошло, что общежитие действующее.

Мне и в голову не могло прийти, что современная корейская молодежь, которая обожает «Макдональдс» и «Кентукки фрайд чикен», одежду от «Бенеттон» и «Кальвин Кляйна», голливудские фильмы, ансамбль «Эйс оф бейз», Майкла Джексона и Мадонну, избалованная и привыкшая к комфорту, может жить в крошечной комнатке размером в 1 пхён (3,3 квадратных метра), ходить умываться по морозу через двор и спать на ондоле – горячем полу, обогревающемся дымом местной кухни, а не газом или электричеством. Первой мыслью было, что они живут так от бедности, не в состоянии снять более удобное жилище, но вскоре мы встретили чиновника, работающего тут же, в одном из старинных зданий школы, и он любезно сообщил нам, что здесь живут студенты, специализирующиеся на изучении конфуцианства и иероглифики, и что для них жизнь в этом общежитии – честь и возможность приобщиться к культурным ценностям и познать лучше жизнь предков, почтительность к которым – одна из главных заповедей конфуцианской идеологии.

Через некоторое время начали выходить из своих «келий» и другие студенты, и мы смогли заглянуть в одну из них. На длинной полоске бумаги, висевшей сбоку от ее двери, было написано иероглифами: «Комната светлых добродетелей». Сквозь приоткрытое окно, сделанное из деревянных планок, обклеенных плотной белой бумагой, в комнатку проникал скудный зимний луч, освещая свернутую постель, маленький столик с книгами и телефонный аппарат – предмет, без которого корейцы не мыслят своей жизни даже в колыбели конфуцианства. Если бы не телефон, ничто бы не напоминало о том, что дело происходит в конце ХХ века.

Как и 500 лет назад, шумела ветвями во дворе пара гигантских деревьев гинкго, символизировавшая единство ым и ян и напоминавшая о тех давних временах, когда под точно такими же деревьями беседовал со своими учениками Конфуций. «Кто бы ты ни был, прохожий, приближаясь к святыне, спустись с коня», – гласила древняя надпись на стоящем у дороги гранитном камне. Как прежде, смотрели фасадами друг на друга одноэтажные глинобитные общежития, отапливавшиеся через пол в те часы, когда работала местная кухня. Висел барабан, гудевший по утрам побудку. В лекционном павильоне под портретом Великого Учителя и дощечками с образцами каллиграфии сидели наставники в белых халатах, и им благоговейно внимали несколько десятков студентов, преисполненные рвения и сознания собственной исключительности.

На государственном же уровне почитается общий предок всех корейцев – легендарный Тангун, которому посвящен официальный праздник – День основания государства (3 октября). Предков почитают повсеместно и на более низких уровнях, где за проведение обрядов отвечают местные власти (провинции, волости), общественные организации (деревенская община) или прямые потомки (клан, семья). Иногда и на местном уровне объектом поклонения является Конфуций, Тангун или канонизированный государством мудрец. Скажем, Ан Хян или Чон Монд-жу (не у него ли позаимствовал имя главного злодея Джек Лондон? – А. М.). Но наряду с ними ничуть не меньше почитаются предки – выходцы из этих мест, которые внесли вклад в прославление своей малой родины или клана.

Считается, что если семья процветает, то она удачно похоронила предка. Если же потомков постигает несчастье, то могилу предков желательно разрыть и после консультации с геомантом перенести гроб в более «благоприятное» место.

Как-то раз незадолго до смерти Ким Ир Сена в 1994 году очень молодая и вполне современная студентка рассказала мне, что «великий вождь» северокорейцев именно потому и живет так долго, что он «хорошо» похоронил своего отца. За это предки посылают ему долголетие. В Южной же Корее допустили промах, захоронив Юк Ёнсук, супругу президента Пак Чжон Хи, которая и сейчас считается образцовой женщиной и непревзойденной «первой леди», в неподходящем месте. Гроб заливает вода, и отсюда коррупция, рост преступности и прочие неприятности.

Размеры могилы и ее украшение зависят от воли усопшего, его статуса и материального положения. Не так давно была обнаружена современная могила размером 10 152 квадратных метра! В 1994 году в Южной Корее насчитывалось 1,9 миллиона могил, которые занимают около одного процента территории, или одну тысячу квадратных километров. Это в три раза больше площади всех промышленных предприятий в стране. Одна могила обычно занимает площадь в 51 квадратный метр – больше, чем средний частный дом. Не стоит забывать, что могилы располагаются обычно в местах, пригодных к обработке, а общая площадь таких земель в Корее составляет всего около 20% общей территории. Площадь погребений увеличивается на 10 квадратных километров ежегодно. При таких темпах к 2050 году количество могил составит 3,3 миллиона и они займут 1400 квадратных километров, то есть полтора процента общей территории страны.

Такие перспективы тревожат правительство. В качестве альтернативы предлагается кремация, но ее признают в основном буддисты и люди с низкими доходами. Большинство корейцев, связанных традиционными представлениями, выступают против сжигания тел своих родителей, рассматривая это как «убийство покойного». Они считают, что эта жестокость усугубляется еще общепринятой практикой крематориев перемалывать недогоревшие кости с тем, чтобы семья покойного могла пустить прах по ветру или по воде. «Пока почитание предков и сыновняя почтительность считаются высшим достоинством человека, идея кремации вряд ли найдет успех у населения», – считают корейские социологи. Восьмерых из десяти усопших хоронят в земле по старой конфуцианской традиции.

Из газет:

4 сентября 1998 г. корейская пресса сообщила «радостную», как она была охарактеризована, новость: в стране началась кампания за составление завещаний с пожеланием быть кремированными, а не похороненными по традиции. Толчком к началу кампании послужила кремация скончавшегося в августе председателя крупнейшей корпорации «Сонгён» Чхве Джонхёна в соответствии с его завещанием. Это был небывалый случай для столь богатого человека. Мэр Сеула Ко Гун и некоторые другие известные деятели немедленно последовали примеру Чхве и внесли аналогичные поправки в свои завещания. «Наконец-то создалась позитивная общественная атмосфера для реформы погребальных традиций, – написала „Korea Times“. – Покойный президент Чхве был не только бизнесменом, внесшим большой вклад в развитие национальной экономики. Он нашел достаточно мужества, чтобы бросить вызов традиции. Суть сыновней почтительности в том, чтобы о родителях преданно заботились, в первую очередь, во время их жизни, а не после их смерти. Присоединимся же к этой кампании!»

На призыв откликнулись тридцать шесть общественных организаций, начавших сбор подписей в поддержку кремации среди наиболее авторитетных деятелей страны.

Сегодня, как и столетия назад, «сыновняя почтительность» для корейца – почетная обязанность и награда, источник радости, мыслей и переживаний, фундамент достоинства, мерило человечности.

В книжном магазине «Ёнпхун» на центральной улице Сеула Чонно среди многих книг о матерях, отцах, родительской любви и преданных детях мое внимание привлекла книга «58 способов почитать своих родителей». Ее автор – журналистка Пэк Чанхва – много лет живет вместе с овдовевшей матерью и одиноким свекром (оба старше 70 лет). Вот что она пишет:

«Я не прославленная хёнё[69], не хёбу[70], и не совершила я какого-то особенного поступка по отношению к родителям. Я обыкновенная домохозяйка, которая каждый раз, ложась в постель, упрекает себя за то, что она постоянно непочтительна к родителям, и клянется себе, что завтра будет по-другому. Я плохая дочь, плохая невестка, которая, в первую очередь, думает о детях, а не о родителях, которая раздражается, если старики ее разбудят ночью, а если разбудит ребенок, – воспринимает это как нечто разумеющееся. Я обычный человек, который пытается хоть что-то сделать, чтобы получить прощение за свои недостатки. Я написала эту книгу для тех молодых читателей, кто разделяет мои взгляды и хочет что-то сделать для своих родителей. Я прошу вас: читайте мою книгу с желанием понять и любить своих родителей. Простите меня, мама, за то, что я так и не выполнила еще вашего заветного желания и не стала ревностной прихожанкой в церкви. Простите меня, отец, за то, что я пока не оказала вам должного почтения, в то время как вы не раз говорили мне, что гордитесь мною – невесткой, которая пишет книги».

Каждому из способов почитать родителей Пэк Чанхва посвящает отдельную небольшую главу. Вот некоторые заголовки:

«Люблю чистою душою»; «Решая самый незначительный вопрос, думаю о том, как бы к этому отнеслись родители»; «Отношусь без фальши, уважительно»; «Сегодня я хочу спать вместе с вами, мама»; «Я помассирую вас, как внучка»; «Разделим радость, совершая с родителями прогулку по утрам»; «Считаю один день в месяце Родительским днем»; «Проявляй усердие в почитании пращуров»; «Почтительность к родителю ставлю выше религии»; «Ведем летопись истории семьи»; «Друг родителя – твой второй родитель» и т. д.

Человек, не знакомый с корейским менталитетом, может подумать, что в Корее с сыновней почтительностью не все в порядке, если надо писать такие толстые (223 страницы) книги на столь тривиальные темы. На мой взгляд, это происходит от литературной традиции и избытка чувства ответственности, которое требует излияния на бумаге в пространной форме.

В старину в корейских деревнях существовали своеобразные товарищества хянъяк, которые надзирали за соблюдением моральных норм в округе. Нарушителей, в том числе непочтительных сыновей, вызывали для разбирательства на общем собрании. Общественному порицанию подлежали пять видов непочтительности: 1) леность и обречение родителей на нужду, 2) приверженность азартным играм и шашкам; 3) пьянство, жадность; 4) недостойное поведение, вызывавшее краску стыда на лицах родителей; 5) неразумные поступки, ставившие под угрозу жизнь родителей.

Преследованию в уголовном порядке подлежали такие виды сыновней непочтительности как: выдвижение обвинения против родителей или преследование их судебным порядком, очернение, подмена имен в регистрационных книгах, отказ от материальной поддержки родителей и ухода за ними; женитьба, пение и развлечение в период траура по родителям, а также не соблюдение его до конца.

По существующему гражданскому законодательству РК дети обязаны материально поддерживать своих родителей. Ввиду растущей тенденции к отчуждению стариков в обществе, частным лицам, домам престарелых и учреждениям социального обеспечения предоставлена возможность подавать в суд на непочтительных отпрысков и заставлять их оплачивать содержание родителей, о которых они забыли.

Существует твердое убеждение, что физический труд – дело низменное, недостойное истинного «достойного мужа» («джентльмена» в корейском смысле этого слова). «У него золотые руки», «он все умеет делать по дому» – такие характеристики, звучащие высшей похвалой в российском обществе, особенно в устах домохозяек, в Корее мало значат. Да и ни одной женщине не придет в голову так отозваться о своем муже. Достойный конфуцианский муж – человек, в первую очередь, образованный, владеющий иероглификой, сдавший все возможные экзамены и добившийся чинов и достойного положения в обществе. Ему не пристало погрязать в быту, разбираться в житейских неурядицах.

Идеально, если человек, начав работу «белым воротничком» в престижной фирме, к 40 годам открыл свое дело и стал саджан – хозяином. Не менее престижно стать «профессором». Путь к вершинам общественной лестницы ведет только через вуз. Никакие самоучки, будь они хоть семи пядей во лбу, признания в обществе не находят. Если, скажем, какой-то фирме требуется переводчик и существует выбор между человеком, слабо знающим язык, но имеющим диплом, и человеком без него, но владеющим языком в совершенстве, нет никакого сомнения, что предпочтение будет отдано первому. Диплом – это пропуск в лучшую жизнь. Только получив его, можно поднять общественный престиж (как свой собственный, так и своего рода) и избежать трех «D» (difficult, dirty, dangerous) – так называются трудная, грязная и опасная виды работы, которыми занимаются в Корее, в основном, выходцы из бедных стран Юго-Восточной Азии.

«Война мозгов», «ежегодная война», «экзаменационный ад» – так характеризуется период поступления в вузы корейскими СМИ, и с этим вполне согласны большинство корейцев.

22 ноября 1994 года я ехала в метро и вдруг услышала, как машинист обратился к пассажирам с просьбой по возможности ограничить свои поездки на городском транспорте на следующий день, особенно в утренние и послеобеденные часы в связи со школьными экзаменами. Я поняла смысл этого объявления вечером, когда, раскрыв газету, узнала, что намечается проведение по всей стране Теста академических способностей. На следующий день с утра на улицы вышло около миллиона человек: 757 тысяч выпускников и их родственники. Правительство заранее посоветовало руководителям предприятий и учреждений отсрочить начало рабочего дня до 10 часов утра для облегчения работы и без того загруженного транспорта. Чтобы экзаменующиеся не опоздали на экзамен, интервалы между поездами метро в Сеуле и Пусане в то утро были сокращены в 7 раз, а рейсовых автобусов было задействовано на 30 процентов больше обычного. Экзамен состоял из вопросов общего плана, а также по корейскому и английскому языкам и математике. Чтобы облегчить восприятие текстов на слух (они читались в одно и то же время повсюду), с 8:55 до 9:20 утра и с 3:40 до 4:05 дня два раза по 25 минут были запрещены полеты любых самолетов, чтобы они своим шумом не мешали учащимся сосредоточиться. По сообщению сеульского аэропорта Кимпхо, 23 ноября были задержаны 29 рейсов корейских и 2 рейса иностранных авиакомпаний.

Одновременно были выпущены из 33-дневного «заключения» 178 профессоров, преподавателей и сотрудников, участвовавших в составлении экзаменационных вопросов. Для предотвращения малейшей утечки информации эти люди находились в отеле «Того парадайз» в Оньяне (пров. Южная Чхунчхон), полностью отрезанные от окружающего мира. Каждое окно этого отеля было запечатано и даже заклеено бумагой, телефоны были отключены. Право связываться с внешним миром имел лишь глава этой комиссии – профессор Сеульского национального университета, да и то в крайних случаях. Столь суровые меры безопасности были предприняты, чтобы избежать оглашения экзаменационных материалов, тем более, что подобный прецедент в стране уже был в 1992 году. Мусор и пищевые отходы, которые выносили из отеля, строго проверялись. Рассматривался каждый листок бумаги, выбрасываемый преподавателями. Даже министр образования РК, посетившая отель «Того парадайз», чтобы поддержать преподавателей в их важной работе, была подвергнута личному досмотру.

Сдавая Тест академических способностей, надо ответить в письменной форме (устные экзамены не практикуются) на несколько десятков вопросов (в 1995 г. их было 200), выбрав правильный ответ из двух-трех данных. Правильно ответил на вопрос – 1 балл. Правильно отвеченный дополнительный вопрос – какая-то доля балла. Дополнительные вопросы вводятся для того, чтобы было как можно меньше одинаковых оценок. ТАС позволяет оценить общий уровень учащегося, не акцентируя внимания на каких-то определенных его способностях, поэтому шанс успешно пройти ТАС выше всего у людей с хорошей памятью и средними способностями, то есть у тех, кто ровно занимается по всем предметам. Получившие максимальное количество баллов (в 1995 г. – свыше 160) имеют право подавать документы в самые престижные вузы страны, к каковым относятся СНУ, частные университеты Ёнсе, Корё, женский университет Ихва, технологический университет в городе Похане.

Это очень важно. Градация вузов – объективное явление в социальной «табели о рангах». Ведущий в стране Сеульский национальный университет открывает перед своими выпускниками дорогу в любой области, в том числе и на самые вершины общественной лестницы. До сих пор большинство лидеров Южной Кореи в самых различных областях, – это люди, закончившие СНУ, а их жены – это, как правило, выпускницы женского университета Ихва, который иногда еще называют «ярмаркой невест». Есть фирмы, которые принимают на работу выпускников только «лучших» университетов. От того, куда поступил молодой человек, зависит не только место его будущей работы и должность, на которую он может рассчитывать, но и многое другое: с кем он будет дружить, душевное спокойствие его родителей, отношение к ним соседей, выбор его будущей супруги и даже марка автомобиля, на котором ему по рангу будет положено ездить.

Несколько крестиков на экзаменационном листе решают судьбу. ТАС – это приговор, «момент истины», когда молодые люди получают возможность заглянуть в свое будущее. Отчаяние «неудачников» бывает так велико, что они кончают жизнь самоубийством. Сообщения о таких случаях ежегодно появляются в газетах вскоре после объявления результатов ТАС. Уходя из жизни, юные жертвы, как правило, пишут в посмертной записке, что они не смогли пережить того разочарования, которое принесли своим родителям и близким.

(Чтобы не слишком перепугать читателей, спешу уточнить, что, по имеющимся у меня сведениям, уровень самоубийств в Республике Корея в 1991 году составлял примерно 13 на 100 тыс. жителей, то есть для Европы был очень низким, а в кризисном 98-м достиг примерно 25, то есть стал «нормально» европейским. А поскольку я связываю рост самоубийств с упадком воодушевляющих коллективных сказок, то напрашивается совет полному надежд юноше не гнаться за молодящимся старцем. – А. М.)

Из газет:

Правительство рассматривает возможность предоставления льгот при поступлении в вузы молодым людям, проявившим себя исключительно почтительными сыновьями или дочерьми. В случае, если такой законопроект будет принят Национальным собранием, они будут приниматься в университеты (государственные и общественные), даже если не наберут нужное количество баллов на экзамене.

«Общество все более индустриализируется и индивидуализируется, утрачивая такую традиционную ценность как уважение к старшим. Необходимо вмешательство государства, чтобы ее поддержать», – отмечается в докладе министерства здравоохранения и социального обеспечения РК.

У корейских детей нет времени встречаться с друзьями, гулять на свежем воздухе, читать художественную литературу. И нелегко найти здесь ребенка, которого «за уши» надо было бы оттаскивать от интересной книги, от компьютера, с репетиции школьного спектакля. Сидящий за столом, страдающий от гиподинамии, слабого зрения и – часто – от излишнего веса, мало интересующийся окружающим миром и ничего не умеющий делать своими руками подросток – это образец почтительности, вызывающий умиление.

По статистическим данным на март 1994 г., только 2% детей имеют нормальное зрение, в то время как более 17% имеют зрение меньше 0.7. За год число учащихся школ с ослабленным здоровьем возросло в 2,2 раза. Они составили 24,6% от общего числа школьников (8,37 миллионов).

(М-да, такие данные мало кого способны очаровать. У нас больше склонны думать «образование хорошо, а счастье лучше». Но еще никто не придумал ничего обаятельнее древнегреческой сказки о гармонии духовного и физического. – А. М.)

Ребенок в корейской семье – обычно существо желанное. «Ой, да я ведь беременна!» – такую рекламу средств по быстрому определению беременности, где изображена счастливая улыбающаяся молодая женщина, можно увидеть в каждом поезде сеульского метро. В московском метро такая реклама вряд ли имела бы успех. Не тот менталитет.

Корейские женщины фертильного возраста имели в среднем по шестеро детей в 1961 году, когда была принята государственная программа контроля за рождаемостью под лозунгом «В одной семье – двое детей». Она лишала третьего и последующего детей льгот при медицинской страховке и права на получение стипендий в процессе обучения, предоставляла льготы при покупке жилья тем, кто прошел стерилизацию и т. д. В конце 1995 года среднее число детей в семье равнялось 1,75. В начале 90-х годов, когда промышленность стала испытывать недостаток в рабочей силе и резко возросла численность людей старшего поколения, все чаще стали слышны голоса тех, кто выступает за изменение программы и предоставление всем детям без исключения равных прав и возможностей. Социологи предсказывают, что если необходимые меры не будут приняты, то в начале XXI века на одну семью будет приходиться в среднем 0,7 ребенка, а в 2020 году начнется сокращение населения страны.

По поверьям корейцев, человек имеет три души. После смерти одна улетает в загробный мир, вторая остается в могиле вместе с умершим, а третья переселяется в поминальную табличку (синджу). Изготовление последней в старину считалось делом мистическим. На нее шла древесина каштана, срубленного далеко в горах, где не слышно петушиного крика и кваканья лягушек.

Синджу заворачивали в чехол и хранили в черной лаковой шкатулке в домашнем алтаре. Это была самая ценная реликвия в доме, и в экстремальных ситуациях их спасали в первую очередь. По воспоминаниям очевидцев, летом 1950 года, когда разразилась Корейская война, дороги страны были заполнены беженцами с детьми и поминальными табличками предков в руках.

Фактически человек начинает превращаться в предка со времени своего 60-летнего юбилея, который называется хвангап. Поскольку корейцы засчитывают в счет возраста год в утробе матери, он отмечается в биологическом возрасте 61 года, то есть когда с момента рождения проходит 60 лет. Буквально хвангап означает «смена времени». Летоисчисление в Корее, как и в Китае, издавна велось не столетиями, а 60-летними циклами. Это, собственно, и был человеческий век, и до него доживали немногие. Скажем, из двадцати семи королей династии Ли такой благодати удостоились только пятеро. «Состоявшийся» (хённён) – такая отметка вносилась в генеалогические книги против фамилий людей, покинувших этот мир, достигнув 60-летнего возраста.

В домах, где есть люди старше 60 лет, нередко можно услышать: «Когда вы умрете, мама, я на ваш поминальный столик положу вашу самую любимую еду». Такие слова доставляют матери удовольствие.

По прохождении четырех поколений поминальную дощечку убирают из родовой молельни и закапывают в могиле. Обряд жертвоприношения свершается в 10-м или 3-м месяце по лунному календарю ежегодно и довеку – пока живет его род.

Что осталось от вышеописанных правил в настоящее время? Деревянные поминальные таблички почти исчезли из употребления, и им на смену пришли бумажные чибан, которыми в старину довольствовались люди низких сословий. Лет 20–30 назад на них еще писали имя и чиновную должность покойного, а его жена почтительно именовалась «супруга такого-то чина». Если покойный не служил, на табличке писали хаксэн букун, то есть «прошедший курс обучения». Сейчас все чаще просто пишут «табличка почтенного отца (почтенной матери)», или заменяют чибан фотографией. Поминальные таблички крепятся к ширме, стоящей за поминальным столиком, и сохраняются в доме 45, реже – 100 дней (вместо трех лет в прошлом). В этот период чибан оказываются те же знаки внимания, что и поминальным табличкам в старину, а скорбящие потомки часто носят на груди вырезанный из белой бумаги особый значок. По окончании траура проводится обряд жертвоприношения табличке, после которого она сжигается.

Даже самые образованные люди продолжают считать выполнение обязанностей по отношению к предкам неукоснительным правилом, и оно вряд ли изменится в ближайшем будущем.

День основания государства (3 октября) – учрежден в память о легендарном прапредке корейского народа Тангуне.

Как гласит предание, в глубокой древности верховное божество по имени Хванин направил своего сына Хвануна с небес на землю управлять человечеством. Хванун правил мудро и научил людей 360 разным ремеслам. Однажды к нему обратились медведица и тигр с просьбой превратить их в людей. Он согласился, но с условием, что они сто дней проведут в пещере, не видя белого света и питаясь пучком полыни и двадцатью дольками чеснока. Тигр не выдержал испытания, а медведица успешно превратилась в женщину. К сожалению, у нее не было мужа, и она вновь обратилась к Хвануну с просьбой даровать ей ребенка. Тогда Хванун на время принял человеческий облик и вступил с ней в брак, от которого в 2333 г. до н. э. родился сын Тангун, основатель первого корейского государства – Древний Чосон. Он правил долго и мудро, а в возрасте 1908 лет превратился в духа.

В традиционном обществе (оно сохранялось практически без изменений до 60-х годов, т. е. до начала индустриализации) любое проявление привязанности и близости между мужем и женой считалось отступлением от морали, «эгоизмом», потенциально опасным для социальной роли мужчины. Любовь грозила нарушением Порядка и его основополагающего принципа «мужчина – Небо, женщина – Земля», ибо «могла привести к доминированию женщины в семье». Многочисленные кодексы поведения осуждали поклонение женской красоте. Оно шло вразрез с общепринятой моралью, на страже которой стояло государство.

Взаимодействие между мужчиной и женщиной было крайне ограниченным. Мальчиков и девочек разделяли и отдельно воспитывали с 7-летнего возраста. Считалось предосудительным, если мужчина часто посещал внутренние покои своего дома или женщин на стороне. Муж и жена, особенно если они принадлежали к высшему классу, спали и ели раздельно. Такое поведение называлось невехада (буквально: супруги держатся на расстоянии друг от друга).

Начитавшись теории о конфуцианских добродетелях, я была удивлена, когда я приехала в Сеул и увидела многочисленные парочки, сидящие в парках обнявшись или идущие за руку по улице (ходить под руку не принято).

Но так было не всегда. На старинных фотографиях конца прошлого века нередко можно увидеть свадьбы, где невеста выглядит намного старше жениха – как старшая сестра или даже мать. В Корее долго существовал обычай, когда мальчиков 7–8 лет женили на женщинах 14–16 лет. Такая «молодая» жена первые годы после свадьбы была просто работницей в доме, и муж привыкал к ней в этом качестве. Когда он становился взрослым, она, как женщина, его не привлекала, и он обзаводился наложницами – более молодыми и соблазнительными.

В корейском языке, как и во многих других восточных языках, нет исконного слова, обозначающего поцелуй. Для этого понятия используется словосочетание «прикасаться губами» или своеобразное сочетание английского слова «kiss» с окончанием глагола «делать» – киссы-хада. «Поцелуй» как действие и понятие вошел в сознание корейцев после освобождения страны в 1945 году и особенно после корейской войны 1950–1953 гг., когда страна подверглась сильному влиянию западной, в первую очередь, американской культуры. Впервые корейцы увидели поцелуй на экране в отечественном фильме «В руках судьбы», вышедшем в 1954 году. Тем не менее, корейские деятели кинематографа еще долго после этого избегали прямого изображения любовных отношений даже в самом их скромном выражении. В том же году «либерально настроенный» писатель Чон Бисок ошарашил публику, изобразив «вольные» отношения между мужчинами и женщинами в своем бестселлере «Дева свободы», разошедшемся миллионным тиражом.

В соответствии с чрезвычайно распространенным и сегодня традиционным представлением о «благородном муже» (кунджа), который большую часть своего времени проводит вне дома и стоит выше «малых» проблем, которые решают его домашние, такие мужья большую часть жизни проводят на работе. Принято работать допоздна, ночевать в офисе, что рассматривается как лояльность фирме. Принято часто ходить с коллегами в ресторан и засиживаться допоздна, ибо это «укрепляет отношения в коллективе». Даже не слишком общительные люди вынуждены следовать этой традиции, и подвыпивший муж, вернувшийся заполночь домой, обычно не становится причиной скандала. Отпуск – четыре дня в году. Таким образом, домашние проблемы: покупки, воспитание детей, общение с родственниками и поддержание контактов с ними, готовка, ремонт, переезд и т. д. – все находится в руках женщины. Так же как и кредитная карточка, на которую обычно переводят зарплату и премии. Не раз мужчины жаловались мне с улыбкой, что у них нет никакой возможности сделать «заначку», потому что по банковскому чеку, выдаваемому при получении денег по карточке, сразу можно определить, когда были сняты деньги и сколько. Отдав в распоряжение жен финансы, мужчины видят в этом главное свидетельство женского равноправия. Однако факты свидетельствуют о том, что женам хочется большего.

Многие мои студентки на уроках не раз говорили, что они не хотят выходить замуж, потому что боятся, что муж не разрешит им работать, что они потеряют свою индивидуальность, ибо традиция предписывает женщине всем жертвовать ради родителей, мужа и детей. Единственное, что их беспокоило на тот случай, если они не выйдут замуж, было одиночество в старости. Некоторые заявляли, что не хотят иметь детей, что хотят жить для себя. Я с некоторым беспокойством поделилась этими наблюдениями с одним коллегой – корейцем, несколько лет прожившим в США. «Они все говорят так, – засмеялся он. – Но их настолько хорошо обработали в детстве, что все они, несомненно, станут хорошими женами, что бы ни говорили. Живя в Штатах, я пришел к выводу, что и наши девушки, и американские – „дикие“ (он подразумевал под этим чересчур короткие юбки, изнурительные диеты, пластические операции, любовь к развлечениям, расточительство и пр.), но у наших это выражено более отчетливо. Ведь у них есть только 4–5 лет, когда они могут жить свободно, как хотят. Это время в колледже (университете) да год-другой, пока они работают до замужества. До этого все их силы отнимает „война мозгов“ – изнурительная многолетняя подготовка школьников к поступлению в институт, а после надо всю себя отдать семье».

Этот коллега был прав. Мне не стоило беспокоиться. Многие мои студентки, в том числе и те, кто не хотели выходить замуж, уже обзавелись семьями и стали заботливыми супругами. Они перешли на более скромную одежду, отказались от яркой косметики, перестали красить волосы, коротко постриглись и сделали непритязательный перманент. Теперь уже никто никогда не услышит их громкий смех в общественных местах. С выходом замуж женщины меняются повсюду, но обычно постепенно. Кореянки меняются в один день – день свадьбы.

В середине 90-х годов в корейских средствах массовой информации появилось новое слово – мисси. Так были названы молодые женщины, решившие не изменять облику своей юности после свадьбы. Их число неуклонно растет, породив новые направления в моде, косметике, производстве предметов была и интерьера.

Идеальный босс – это «тот, кто подобен старшему брату».

По законодательству, «белые воротнички» в Корее работают по 8 часов в день с понедельника по пятницу и 4 часа по субботам, но это только официально. 65% опрошенных мужчин в возрасте 30–40 лет приходят домой позже 10 часов вечера по меньшей мере 2 раза в неделю и 35% – не менее 1 раза в неделю. Считается нормальным работать допоздна и без выходных, когда есть необходимость. Но даже когда ее нет, большинство признает, что обычно проводит на рабочем месте хотя бы на час больше положенного времени.

Люди видят в этом глубокий патриотический смысл. Бытует мнение, что быстрый рост национальной экономики с 70-х годов стал возможным благодаря тем людям, которые не уходят домой с работы до 10 часов вечера.

Концепция работы как выражения мужской принадлежности и членства в более широком социуме подразумевает, что женщины не должны ставить обязанности перед обществом выше семейной жизни. Работающие женщины признают, что им позволяют уйти домой сразу после работы или даже раньше положенного времени из-за болезни ребенка или в связи с подготовкой к поминальному обряду. Но именно поэтому же считается, что работающая женщина меньше преданна своему рабочему месту и дискриминируется по этой причине.

По конституции корейские женщины имеют равные права с мужчинами, и большое число законов подчеркивает и дополнительно уточняет эти права и их гарантии. Вместе с тем, чрезвычайно низкое женское представительство на административных должностях и в менеджменте – главная характеристика женской занятости в Корее.

По данным на начало 1997 г., женщины составляли 2,3% общего числа государственных служащих среднего и высшего звена – 634 человека. Несмотря на то, что Комитет по политике глобализации – консультативный орган при президенте – выступил с предложением об увеличении числа женщин – служащих среднего звена в общественном секторе до 10% в 1996 г. и до 20% в 2000 г., только 15% учреждений общественного сектора пошли навстречу этим пожеланиям и предоставили женщинам 3–5 дополнительных баллов при отборе претендентов на место работы.

Женщины-служащие обычно выполняют обязанности мелких клерков с низким статусом и низкой зарплатой. Предполагается, что они уволятся после выхода замуж. 70–80% нанятых женщин прекращают работать в течение 3 лет после найма.

«Работать» в менталитете корейца – это не только находиться на рабочем месте. В это понятие также входит регулярное времяпровождение в ресторанах и барах после работы с коллегами или «нужными» людьми. Для укрепления корпоративной солидарности руководство компаний часто спонсирует групповые турпоездки на уик-енд (обычно без жен), вечеринки и другие виды активности для своих сотрудников. Женщины не могут свободно участвовать в этих встречах из-за обязанностей перед семьей, и дискриминацию по отношению к ним очень часто объясняют важностью этих встреч после работы.

На моей памяти в корейской печати было немало жарких дискуссий по проблемам насилия в семье. Продолжаются они и сейчас. Сценарий всегда один: иностранец выступает в газете с описанием сцены насилия мужа над женой, свидетелем которой он стал, выражает свой протест, и немедленно начинают поступать отклики, в которых корейские авторы, признавая наличие данного явления в обществе, тем не менее, не столько осуждают его, сколько, как правило, стараются любой ценой «спасти лицо». В откликах мне доводилось читать и о том, что пословица о жене и сушеной рыбе (чем больше ее бьешь, тем мягче она становится. – А. М.) является ни чем иным, как «выражением любви, которую испытывает муж в патриархальной семье к своей супруге»; и воспоминания об отцах, которые никогда «и пальцем не тронули» матерей; и письма женщин, которые соглашались, что являются людьми второго сорта; и обвинения в «империализме» американцев, которые сами не могут справиться с насилием в своей стране, а имеют «наглость» критиковать несравнимо меньшие по масштабу аналогичные явления в корейском обществе.

Зато молодые употребляют большое число английских слов. Это модно. Это шик. Все магазины молодежной одежды, дорогие кафе в престижных районах, круглосуточные универмаги непременно называются: «Young age», «Four X», «Special Zone», «Black Box», «Bodyguard» и т. д. Написанные по-корейски, эти слова приводят в растерянность филологов, но восхищают посетителей и укрепляют престиж заведения. Употребление английских слов в речи воспринимается как свидетельство образованности, и желающих укрепить таким образом свой авторитет немало.

В августе 1998 года президент Южной Кореи Ким Дэджун объявил о своем намерении покончить с «последними остатками конфуцианства»… Он отметил, что «открытость, разнообразие, динамизм, творчество и гибкость должны найти дорогу в проникнутую конфуцианством социальную структуру, иерархию, культуру и систему ценностей, покончив с практикой, основанной на превосходстве старшего».

* * *

Эту гордую выдержку из отличной книги Т. Симбирцевой я и сделаю завершающей. Ибо я тоже всей душой за открытость, разнообразие, динамизм и творчество. Покуда они не разрушают своих собственных основ, не разрушают почву, из которой произрастают.

Динамизм-то динамизмом, но, строго между нами, так ли уж много разнообразия и творчества в современной сверхдинамической цивилизации? Не оттесняет ли она их, напротив, упрощением и однообразием? А сама она не есть ли движение от дикости к пошлости?

Но что, интересно, думают об этом корейцы? У них ведь тоже есть собственное зеркало, в котором они желают показаться миру – я имею в виду журнал «Koreana».