В советское довоенное время российские путешественники по Корее если что-то и писали, то под грифом «Совершенно секретно». Правда, блестящий очеркист Борис Лапин, уж не знаю на основании какого опыта, в 1933 году издал повесть «Подвиг», разоблачающую фальшивый подвиг японского летчика, капитана Аратоки, попавшего в плен к корейским партизанам («Аратоки в плену у бандитов») и вызвавшего огонь на себя. «Модернизированный» Аратоки разговаривал на смеси английского с киотским, на котором стихи Эдгара По звучали примерно так

Сюжет повести таков. Молодой летчик, заброшенный службой в Корею, представляющуюся ему страшной дырой (даже проститутки потные), отправляется бомбить «разбойничьи банды» (партизанские базы в корейских деревнях), но вследствие аварии сам попадает к ним в плен. А «мужики» совершенно случайно разжигают три костра, означающие на условном военном языке призыв бить туда всеми имеющимися бомбами. Перетрусивший пленник, вместо того чтобы по-самурайски покончить жизнь самоубийством, пытается загасить огонь, но партизанам кажется, что японец не хочет, чтобы они варили похлебку – пусть-де жрут сырой чеснок, и они его отправляют в штаб. А тем временем на базу обрушивается четыре с половиной тонны бомб.

В итоге Аратоки остается жив, потому что у его конвоиров имеются лишь два патрона, которые они используют друг для друга: «Извините за труд меня убивать». Остается жив да еще и превращается в национального героя – «живую мишень Кентаи», символом глубокого патриотизма японского народа под покровительством мудрой проницательности императора и властей. В соответствии с главным афоризмом японских войск: «Смерть на войне не несчастье, а неприятный инцидент».

Повесть изображает символы и лозунги японского милитаризма в самых сатирических красках, а корейцы являют собой чисто страдательные фигуры второго плана. Даже немногие богачи играют среди японцев весьма жалкую роль. Стиль обращения подчиненного-корейца к начальнику-японцу: «Я глупо думаю, что…»

При всем схематизме повесть, однако, совсем неплохо написана.

Но какой же должна быть японская пропаганда, чтобы автор, погруженный в пропаганду сталинско-советскую, смотрел на нее иронически? Или в чужом глазу соломинка всегда заметнее?

Однако пора наконец взглянуть на Республику Корея глазами наших российских современников.

Вот вам два очерка неутомимого путешественника архимандрита Августина (в миру – Дмитрия Евгеньевича Никитина), опубликованные в третьем «корейском» номере журнала «Нева» за 2010 год. Каков контраст между старым и новым?

СЕУЛ. ДВОРЕЦ ДОБРОДЕТЕЛЬНОГО ДОЛГОЛЕТИЯ

Пассажиров, впервые прибывающих на центральный железнодорожный вокзал Сеула, поражают контрасты столицы. На скамейках у привокзальной площади – живописные группы «лиц без определенных занятий». «Просто бомжи» дремлют на ступенях в подземных переходах. И все это – на фоне зеркальных высоток «Хилтона», «Дайву» (Daewoo) и бетонных хайвеев с развязками, по которым нескончаемым потоком мчатся автомобили.

Любителям старины в Сеуле будет нелегко по трем причинам. Во-первых, корейские здания издавна особой прочностью не отличались: они представляли собой легкие деревянные конструкции, которые во влажном корейском климате могли простоять от силы два столетия. Во-вторых, многое было уничтожено японцами при перестройке Сеула в колониальные времена (1910–1945). В-третьих, дело довершила корейская война 1950–1953 годов, когда корейская столица четыре раза переходила из рук в руки и подвергалась сильной бомбежке.

Но все же в Сеуле есть что посмотреть. Сам железнодорожный вокзал, построенный в 1899 году, уже отметил свое столетие, и он может быть причислен к памятникам старины. А наш путь лежит на северо-восток, вдоль по Намдэмун-но («но» – улица). Этот проспект называется так потому, что в пятистах метрах от вокзала, на пересечении нескольких магистралей, высятся старинные городские ворота Намдэмун (Namdaemun) (корейск. – «южные ворота»). Когда-то Сеул был окружен крепостными стенами длиной 17 км, и Намдэмун были одними из девяти ворот, стоящих при въезде в город. Возведенные в 1396 году, они открывались на рассвете и закрывались с наступлением темноты, после того, как звонил колокол на сторожевой башне.

Крепостные стены Сеула давно снесены, и Намдэмун нынче кажется динозавром, чудом уцелевшим и пережившим королевские династии, оккупационный режим и наступление каменных джунглей. Намдэмун были самыми большими воротами Сеула. Они сильно пострадали во время войны Севера и Юга (1950–1953), но были реконструированы в 1962 году. Этот шедевр – старейший памятник Сеула; ему был присвоен титул «национальное сокровище номер один».

В Сеуле редко можно увидеть таблички с названиями улиц по-английски. И, миновав ворота, не следует удивляться тому, что Намдэмун-но плавно переходит в Тхепхен-но (Taepyongno). А еще через полкилометра пути пытливый пешеходец попадает на ратушную площадь. Здесь находится Сеульская мэрия (City Hall), которую буквально подавляют высотные отели «Плаза», «Президент» и нависающие над «горкомом» громады банков и контор. Но автобусы, приткнувшиеся к обочине, доставили туристов отнюдь не на прием к «отцам города», а в раскинувшийся к западу от мэрии дворцовый комплекс Тонсугун (Tonsukung).

В Корее нет налога «на цвет кожи», и бледнолицые иностранцы платят за вход в музеи столько же, сколько жители страны. Билет стоит меньше доллара (в пересчете), но если вы одеты в национальный корейский костюм, то вход бесплатный. В сравнении с другими корейскими столичными дворцами Тонсугун по величине самый скромный, но его история весьма насыщена драматическими событиями.

Дворцовый ансамбль был построен в ХV веке для принца из королевской семьи, а в следующем, XVI веке японцы практически полностью уничтожили город. Тонсугун чудом сохранился, и когда король Сонджо вернулся в столицу в 1593 году, он поселился именно здесь, назвав это место Кенгунгун. Его преемник Кванхэ-гун короновался в этом дворце, но затем, в 1615 году, перенес свою резиденцию в более обширный дворцовый комплекс Чхандоккун – на северо-восточной окраине Сеула. В 1623 году в Кенгунгуне также короновался новый властитель Инджо.

Но двор королевства по-прежнему оставался в Чхандоккуне на протяжении 270 лет. Кенгунгун, который утратил статус главной королевской резиденции, несколько раз переименовывался. В 1887 году король Коджон (более года скрывавшийся в русской миссии) обосновался во дворце и объявил о создании Корейской империи. А в начале ХХ столетия одна беда следовала за другой. В 1904 году во дворце случился пожар, и большая часть построек была уничтожена огнем. (То, что можно видеть сегодня, – результат реконструкции 1906 года.)

В 1907 году под давлением японцев император Коджон был вынужден отречься от престола в пользу своего сына и провел остаток жизни именно в этом месте. В эти годы дворец получил название Тонсугун, что означает «дворец добродетельного долголетия», в память о низложенном императоре, который скончался во дворце 22 января 1919 года. Старинные постройки были отреставрированы, и в 1930 году дворец был открыт для публики.

Гордость музея – тронный зал Чунхваджон (Junghwajeon) – «зал центральной гармонии», где и проходили коронации и другие официальные церемонии. За ним еще несколько зданий, в том числе единственное, сохранившееся еще со средних веков – Согодан (Sogodang), в три этажа. За ним справа комплекс зданий, среди которых Токхонджон (Tokhongjon), где король занимался государственными делами, и Хамненджон (Hamnyongjon) – королевские покои. Нынче здесь то и дело фотографируются новобрачные.

В глубине, в некотором отдалении, постройка в западном стиле. Здесь император пил чай и давал аудиенции. Это самое старое здание европейской архитектуры на территории дворцовых комплексов в Корее.

В парке – сад с фонтаном, разбитый по европейским образцам. Сад выходит на юг к воротам Кванменмун (Kwangmyongmun), где можно увидеть старинный колокол, отлитый в 1462 году. Вокруг на скамейках и на траве расположились обедающие семьи. Едоки ловко орудуют китайскими (корейскими) палочками.

На севере – большое здание в неоклассическом стиле Сокджоджон (Sokjojon), построенное по проекту английского архитектора в 1909 году. Здание служило королевской резиденцией. В конце Второй мировой войны здесь проходили переговоры между представителями СССР и США о разделе сфер влияния; в результате демаркационная линия прошла по 38-й параллели. С 1992 года во дворце размещается королевский музей, где выставлены предметы мебели, костюмы, музыкальные инструменты и т. п.

Слева от музея еще одно здание в западном стиле, где находится музей современного искусства. При его посещении необходима осторожность: абстрактная живопись может разрушить впечатление от атмосферы Средневековья.

Осмотр дворцов завершен, и теперь пройдем мимо главных ворот Тэханмун (Taehanmun) на выход. В старину эти ворота располагались в южной части стены. Однако при расширении прилегающего проспекта эти ворота были перенесены вглубь дворцового участка.

Если двигаться вокруг крепостной стены по прилегающим улочкам, можно увидеть много интересного. Начав обход по часовой стрелке, встречаем необычное соседство: новое здание российского посольства граничит с участком, на котором воздвигнута старинная методистская церковь. Этот храм был построен в 1895 году трудами Генри Герхарда Аппенцеллера (Appenzeller, 1858–1902). У храма есть и корейское название – Чун Дон (Chung Dong). Перед церковью – бюст Генри Г. Аппенцеллера; рядом – бюст его преемника – корейского миссионера Pyeng Heun Choi (1858–1927).

Продолжая обход крепостной стены, наталкиваемся на полицейский кордон. Несколько стражей оснащены рациями; они постоянно «на связи с центром». В руках у них полицейские дубинки. Но эти «демократизаторы» необычно длинные и похожи скорее на боевые нунчаки. К тротуару жмется полицейский автобус с глухими решетками на окнах – защита от камней возбужденной толпы. В салоне – дежурные «омоновцы» с пластмассовыми щитами, при дубинках. Иностранцы по улочке проходят беспрепятственно, а к своим стражи внимательно присматриваются. Вдоль стены, окружающей таинственный участок, парами постоянно прогуливаются «топтуны» и курсируют полицейские джипы.

Что же за «объект» впереди? А вот и ответ: на массивных воротах надпись – «Посольство США». Но почему такая сильная опека? Например, у входа в российское посольство в будке дремлет всего лишь один кореец-охранник. А ведь за нами такие «хвосты», как помощь Пхеньяну в корейской войне, «Боинг–747», набитый южнокорейцами и сбитый над Сахалином по приказу Андропова. Но нас уже успели простить и полюбить, а к американцам чувства охладевают. И это после того, как США спасли Южную Корею от агрессии северян! Психология – дело тонкое. Ведь Советскую армию в Восточной Европе тоже поначалу встречали цветами. Главное – не загоститься и уйти вовремя. А США сегодня держат в Южной Корее многотысячный контингент «воинов-интернационалистов».

Есть и еще один потенциальный источник угрозы. Пхеньян развернул в Южной Корее агентурную сеть, которая дремлет до поры до времени. (На вокзалах, в метро и других общественных местах можно видеть листки-объявления, адресованные населению: тому, кто сдаст северокорейского агента, обещано денежное вознаграждение. Тут же – «контактные телефоны».) Вот и приходится нескольким десяткам полицейских круглосуточно охранять посольство США – не от арабских шахидов, а от своих же боевиков, ждущих «часа Х», когда им с севера на подмогу будет сброшен воздушный десант.

Высокий глухой посольский забор позади, и теперь на нашем пути внушительных размеров здание, украшенное колоннами. Здесь располагается корейский центр «Армии спасения». Эта религиозная благотворительная организация была основана в Лондоне в 1870-х годах; в Корее Армия спасения работает с 1908 года. Дела пошли хорошо, и спустя 20 лет ее руководство обосновалось в этом престижном особняке.

В свое время англичане взяли дворец Тонсугун в своеобразное кольцо. К крепостной стене примыкает здание британского посольства, которое, в свою очередь, соседствует с участком, где высится англиканский кафедральный собор. Его строительство продолжалось с 1922-го по 1926 год при активном содействии местного епископа, которым в те годы был Марк Троллоп (Trollope) – третий по счету епископ Англиканской Церкви в Корее. Собор был построен в романском стиле, но с корейскими элементами: крыша здания покрыта красной черепицей, как это диктует местная традиция. А здание церковной канцелярии, стоящее рядом с храмом, вообще напоминает старинный корейский дворец с вогнутой крышей.

Англиканский собор был освящен в честь Девы Марии и святителя Николая. На колоннах, примыкающих к алтарной части, помещены две православные иконы – Божией Матери и св. Николая Чудотворца, с церковнославянскими надписями. Это дар русской православной миссии, основанной в Сеуле в 1900 году. Православное влияние заметно и в алтаре: запрестольные мозаики выполнены в византийском стиле. Епископ Марк Троллоп был дружен с русскими миссионерами и в 1920-е годы, когда они бедствовали, финансировал их деятельность из средств англиканского прихода. После своей кончины он был погребен под сводами построенного им храма.

Обход крепостной стены завершен, и мы снова стоим перед входом на территорию дворца Тонсугун. У старинных ворот застыли стражники в живописных старинных одеждах, они вооружены мечами и копьями. Под звуки барабана на площадь входят гвардейцы. Начинается смена королевского караула.

ТОНДОСА – ХРАМ ДОСТИЖЕНИЯ ПРОСВЕТЛЕНИЯ

Стою перед массивной доской-указателем. На коричневом фоне – белая свастика, а сбоку надпись: «Tongdosa». Только не надо пугаться: мы не в парагвайской колонии нацистских «недобитков». Это всего лишь Южная Корея, где все туристические указатели коричневого цвета. Наш указывает путь к буддийскому монастырю. А свастика – древний буддийский символ, и фюрера здесь близко «не стояло».

В Корею буддизм начал проникать еще в конце IV века, но свое развитие он получил столетием позже. С самого начала это был буддизм так называемой школы махаяны («большая колесница спасения»). Буддизм проникал сюда через Китай – именно оттуда пришло в Корею большинство первых миссионеров, именно туда ездили за знаниями прославленных наставников и книгами монахи. Некоторые корейские буддисты добирались даже до Индии, но таких было немного. В целом буддизм попал в Корею в китайском варианте, и его священным языком здесь является не санскрит и пали, а древнекитайский. На протяжении правления династий Силла и Коре (VI–XIV века) буддизм был государственной религией Кореи. В течение этого тысячелетия была создана буддийская культура: тысячи храмов, статуй, икон, огромный массив философской и богословской литературы.

Самый большой и наиболее известный в Корее буддийский монастырь – Тондоса, что в переводе означает храм Достижения Просветления (англ. – Reaching Enlightenment). Он находится в 30 км к северу от Пусана, и доехать туда можно на автобусе всего за 40 минут по скоростной трассе. Городок небольшой: 2–3 главные улицы, уходящие к невысоким холмам. Про дорогу к монастырю можно не спрашивать: буддийские обители по традиции тяготеют к горам, к уединению. Это сейчас здесь многолюдно, а в VII веке тишину нарушало лишь журчание горного ручья.

Монастырь Тондоса был основан в 646 году монахом Чаджаном, который привез из Китая, где он обучался, реликвии Будды (кости, зубы, лоскутки одежды). И несмотря на то, что в 1392 году к власти в Корее пришла конфуцианская династия Ли и в течение столетий буддизм вытеснялся из общественной жизни, это не затронуло почитаемую обитель. Более того, в XVII–XVIII веках монастырь был расширен и подвергся реставрации. И то, что предстает ныне взору паломников, относится именно к этому периоду. Правда, в жизнь древней обители вторгается новое, но в целом в ее стенах сохраняются древние традиции.

Раньше как-то в голову не приходило брать плату за вход в монастырь. А теперь все поставлено на коммерческую основу. Машины подъезжают к внушительным воротам, выполненным в старинном стиле, и останавливаются перед шлагбаумом. С водителей взимается плата за парковку, а с пеших странников – за право осмотра «заповедника». Многие идут сюда в простой паломнической одежде, с котомкой за спиной.

За воротами дорога раздваивается. Влево, через мост, идет шоссе, по которому то и дело проходят автобусы с паломниками. А направо – пешеходная дорога, украшенная каменными фонарями на массивных ножках. Они стоят вдоль обочины через каждые 100 метров; а через каждые 500 метров – кафе. Паломники следуют по хвойному лесу вдоль реки; при встрече они кланяются друг другу, сложив ладони. Толстые ветви деревьев порой нависают над водой, но любителей воздушной акробатики просят не беспокоиться: подходы к «брусьям» ограждены витками колючей проволоки. Зато здесь раздолье для китаеведов: валуны на речных отмелях, а также скальные выступы вдоль дороги испещрены старинными китайскими иероглифами.

Через полчаса ходьбы мы оказываемся перед монастырскими воротами, которые отмечены печатью старины: они, как большинство местных построек, покрыты патиной, что является редким для корейских храмов явлением. Справа – место слияния двух горных ручьев, рождающих небольшую речку. При выборе места для обители предпочтение отдавалось не только горному ландшафту. Обязательным было и наличие водного потока, преодоление которого символично, так как учение Будды изображается в виде плота, который позволяет перейти на «другой берег».

Паломники проходят через первые ворота, Ильчульмун, – так называемые «ворота с одной опорой». Они символизируют единство духа и тела паломника, который, вступив в стены храма, начинает отрешаться от двойственности. Каждый буддист считает, что его сердце становится таким же стойким и непоколебимым, как истинность буддизма, которая поддерживает мир. Эти ворота иногда заменяются Хэтхальмуном, или «воротами отрешенности», которые являются отражением того расстояния, которое отделяет буддиста от его желаний.

А вот через следующие ворота не пройти – указатель велит обходить их справа. Дело в том, что они в плохом состоянии и нуждаются в реставрации. Тем не менее кое-кто проходит через эти ворота Небесных Царей (Чхонванмун) – «хранители храма». Под их сводами высятся огромные фигуры божеств (по два с каждой стороны), унаследованные от индуизма; они являются защитниками храма от злых духов. И хотя вход сюда не разрешен, некоторые паломники нарушают запрет, чтобы «задобрить охрану».

В левой части двора стоит двухэтажная башня-колокольня. Колокола подвешены здесь на первом этаже, поскольку вынести их тяжесть деревянные сооружения не в состоянии. Огромный бронзовый колокол (1686 года рождения) в полтора человеческих роста, второй – чуть поменьше. Оба они «безъязыкие», и для того, чтобы колокол «подал голос», нужно раскачать бревно, подвешенное рядом на цепях, и ударить его торцом по бронзовому боку. Второй этаж занимают два огромных барабана и гонг. Их ритму подчинена вся жизнь монахов. Колокольня украшена изображениями деревянных раскрашенных рыб. Рыба, которая часто встречается в буддийской символике, изображает мудреца, так как считалось, что рыба никогда не спит.

Пройдя через ворота Чхонванмун, паломники приближаются к первому храму, это Кукнакджон, посвященный Амитабе. Храм был создан в 1369 году, но подвергся реконструкции в середине ХVIII века. Перед храмом можно видеть трехъярусную пагоду периода Силла с камнем для преклонений, относящуюся к 1085 году (оригинал камня в музее).

Перед входом в Кукнакджон – обувь, оставленная паломниками. Буддисты считают, что войти в храм – это значит встать на путь инициации, который ведет к пробуждению сознания. И хотя вход для «непосвященных» не запрещен, все же лучше осматривать храм у его порога. Кукнакджон давно не поновлялся, снаружи роспись храма поблекла, и «благородная седина» лишь подчеркивает его древность.

От Кукнакджона рукой подать до другого храма – под названием Орхакута (или Yongsanjon). Он посвящен горе, на которой Будда читал проповедь о лотосе. Храм был построен в 646 году и отреставрирован в 1704 году. В конце XVIII века он был украшен росписями с изображением этой проповеди. У храма, стоящего неподалеку, скопление болящих паломников. Один, согбенный, опирается на бамбуковую палку, другой на костылях, третьего везут в коляске. Этот храм под названием Зал Будды медицины (Yaksajlon) был построен учителем Сонгоком в 1369 году и реконструирован в середине ХVIII века, росписи его интерьера были выполнены в 1775 году.

Тенистый уголок, примыкающий к обоим храмам, – первое пристанище паломников. Посреди небольшого бассейна бьет фонтанчик, а вокруг, лениво шевеля плавниками, кружат золотые рыбки. Правда, они тоже с налетом патины; их разморило под солнцем. К услугам жаждущих – холодная вода из-под крана и бамбуковые стаканчики.

На том же дворе находится храм Десяти тысяч лет (Manseru), построенный в 1644 году и в наше время превращенный в торговую галерею с лавочками. Но сейчас он одет в строительные леса, и торговля буддийскими сувенирами перенесена под своды Пулимун (Bulimun), что значит «ворота истины» (или «ворота целостности»). Построенные в 1305 году, они символизируют состояние Пробуждения сознания, когда еще нет ничего объективного и субъективного. Другое их название Haetalmun («ворота избежания страданий», англ. – Escape Suffering). Так что пока идет ремонт Мансеру, «ворота истины» используются не по назначению, и паломники вместо медитации предаются здесь изучению различных поделок. Особым спросом пользуются четки: их здесь более десятка видов – от деревянных до жемчужных. В книжном отделе богатый выбор сочинений по дзен-буддизму. А тот, кто не хочет отвлекаться от молитвенного созерцания, может обойти «ворота истины», поскольку ограда, примыкавшая когда-то к ним, ныне утрачена.

За этими воротами начинается двор, который закрывает собой первую часть обители. В храмах, примыкающих к нему, проводятся проповеди и сеансы медитации, изучение дхармы или обучение медитации, что для буддистов является обязательным для достижения состояния Просветления. Через этот двор надо пройти и для того, чтобы попасть в главный храм.

Слева, на участке, примыкающем к реке, высится здание, похожее на храм. Но здесь размещаются кельи для послушников, а в нижней части оборудована большая столовая для паломников. Стол шведский (здесь, вдали от Скандинавии, это называется «бюфе»), но без особых изысков. Приготовлением пищи ведают послушники (или трудники). На них коричневые облачения, похожие на борцовские, ноги обуты в светлые тапки. Вход в кельи завешен соломенными циновками, но одна доступна для обозрения. Это обычная аудитория: парты, скамейки, на стене школьная доска. Народ тянется к знаниям…

А теперь снова вернемся во двор. Здесь оборудован временный палаточный павильон, а рядом аккуратно сложены плитки черепицы. Желающие могут черной тушью написать на черепице свои имена, а также имена родственников и друзей, после чего вернуть плитку в «поминальную контору», внеся определенную сумму в виде пожертвования. Когда в обители будет построен новый храм, плитки с именами лягут на его крышу. Мы приближаемся к главному святилищу, но по пути богомольцы посещают храм Квансеум (Kwanseum, построен в 1725 году), посвященный Авалокитешваре, бодхисатве сострадания. Перед храмом – большой каменный фонарь периода Коре. Маленький зал с воротами посвящен монаху Чаджану.

Согласно древней традиции, в глубине двора обычно располагается главный храм, посвященный одному из Будд. Если храм посвящен Шакьямуни, историческому Будде, он называется Тэунджо (Daeundjon). Именно так именуется здешний главный храм. В 1592 году он был разрушен во время японского нашествия на Корею, но его восстановили в 1641 году. Черепица трехскатной крыши Тэунджона украшена бутонами лотоса. Алтарь зала не украшен изображением Будды, так как храм содержит священные реликвии, которые свидетельствуют о присутствии самого Будды. На престоле горят толстые свечи; на тарелках разложены приношения: помидоры, лимоны, арбуз. На одной из колонн – перечеркнутое изображение мобильного телефона: ничто не должно отвлекать паломников от молитвы.

В углу храма – груда подушек. Можно взять одну и сесть на нее, чтобы «тело не мешало» сосредоточиться на молитве. Многие из присутствующих облачены в серое рубище – знак того, что они на время отрешились от всего земного. Они усердно кладут земные поклоны под монотонное пение одного из пожилых монахов. Алтарная часть храма смотрит на «Алмазную кровлю» (Vajra), где находится Сок-ка Саритхап, который содержит священные реликвии. На эту площадку нельзя пройти, но она хорошо видна сбоку.

Перед стенами храма, а иногда и за ними можно увидеть сари пудо, то есть ковчежцы с мощами учителей, которые посещали храм. Обычно это памятники из резного камня в форме яйца. Они содержат пепел учителей и камни, которые иногда обнаруживаются после сожжения святого.

Перед храмом Тэунджон – фонарь из камня и каменная ступа с нечетным числом ярусов. (Ступу иногда называют пагодой. В Азии это слово может означать многоэтажное строение как религиозного, так и светского назначения. На корейском языке оно называется «тхап» (башня). В тхапе хранятся реликвии, священные тексты и другие культовые предметы.)

Во дворе напротив находится Онджинджон (Ongjinjeon) – храм архатов, построенный в 1677 году и содержащий изображение Будды Шакьямуни и его шестнадцати просветленных учеников-архатов. Неподалеку – храм Чиджанджон. Он посвящен Чиджану (Кситигарбха), бодхисатве, который заступается перед королями или судьями нижнего мира и просит их о спасении душ осужденных.

Справа от главного храма имеется единственная в Корее «пагода чаши для даров» (Pongbalt'ap). За ней находится храм Майтрейи – Будды грядущего, построенный в 1369 году и перестроенный в 1725 году. И, наконец, «Зал яркого света», посвященный космическому Будде Вайрочане, построенный в 646 году и перестроенный в 1725 году.

Осмотр обители завершен; позади главного храма, в закрытых дворах располагаются здания, недоступные для посетителей: спальни, кухни, помещения для занятий, библиотека – все, что связано с монастырской жизнью.

Для краткого отдыха паломников здесь есть еще один уголок. Это небольшой круглый пруд с мостиком через него. На дне, по обеим сторонам, лежат два плоских камня, хорошо видные в прозрачной воде. Паломники бросают монеты так, чтобы они опустились на камень. А если, проделав путь по непредсказуемой траектории, монета ляжет на дно, то из груди «мазилы» вырывается смущенный смех. Рад бы улучшить карму, да грехи не пускают! А может быть, это случайность? И в воду снова летит монета…

Все 52 строения монастыря отмечены изяществом и красотой росписей, украшающих его как изнутри, так и снаружи. В монастыре живут примерно 200 монахов. Кроме того, в горах есть еще 13 скитов. Перейдя по мостику ручей, можно подняться по тропе к ближайшему скиту. Это, собственно, не тропа, а цементированная дорожка, вьющаяся серпантином в гору. На каждом повороте у обочины видны аккуратные кучки камней – дань добуддийским верованиям.

Через небольшие ворота вхожу во двор скита, точнее, небольшого монастыря Anyangam Bukgeukjeon. Когда-то здесь действительно был скит с небольшим храмом, возведенным в 1295 году и возобновленным в 1865 году. Остальные постройки появились в этом месте позднее. Скит носит название «Семь звезд», что перешло сюда из китайского даосизма. Переосмысленное в буддийской традиции, это название истолковывается как «дух долголетия».

Осматриваю скит в полном одиночестве, но вдруг откуда-то сверху слышатся голоса. Значит, тропа ведет к дальним скитам? Иду навстречу паломникам; мы приветствуем друг друга, и я продолжаю путь в гору. Через несколько минут выхожу на… автостоянку, близ которой проходит асфальтированное шоссе. Неужели и к остальным скитам пришла цивилизация?

Возвращаюсь обратно, к «семизвездному» скиту. Паломники заканчивают осмотр храма. Внутри, перед статуей Будды, множество плошек с горящими светильниками. Внимательно всматриваюсь – да это же электрические лампочки! Спускаюсь вниз, к главной автостоянке. Группа богомольцев, облаченных в серые рубища, с заплечными котомками, подходит к своим «иномаркам» и рассаживается по салонам. Хлопают дверцы, и паломнический кортеж скрывается из вида.

Пора и мне возвращаться в Пусан. Иду мимо здания музея, где хранятся сокровища монастыря. Меня провожает загадочная улыбка каменного Будды, сидящего у входа.

* * *

Ну как, впечатляют контрасты старого и нового? А вот вам – с небольшими сокращениями – предоставленный мне по нашей старой дружбе еще нигде не публиковавшийся очерк культуролога Ирины Химик, прожившей в Сеуле несколько лет.

КОРЕЯ

любопытными глазами

22 марта 1996 г.

C того самого момента, когда мы покинули свой суровый Петербург, я с большим удовольствием коллекционирую свои и чужие впечатления о мире на другом конце света, но все мысленно, мысленно… Наконец удалось посадить себя за стол, и вот я уже пишу…

Сеул не имеет ничего общего не только с торжественно-парадной строгостью старого Петербурга, но и с хаотичной разбросанностью его новых районов. Корейская столица поразила нас природной естественностью. Сеул больше похож на живой саморазвивающийся организм, чем на продукт индустриально-разумного двадцатого века. Если наша северная столица создавалась сначала на бумаге и воплотила уход человека от природы, то огромный Сеул заложил фундамент своего существования, как это делают организмы в естественной природе. Он рождался на склонах невысоких холмов и рос как стихийно растут на подводных скалах колонии раковин. Человеческие жилища, обегая наиболее крутые и недоступные места, гроздьями висят на склонах городских холмов. Как вода, они заливают собой все пригодное для жилья пространство земли.

Колонии домов-раковин, зацепившихся фундаментами за каменные склоны, только издалека кажутся одинаковыми. Совсем похожих домиков мало, что-нибудь свое есть у каждого. Во многом это объясняется сложным рельефом земли. Строители не меняют естественный рельеф, а приспосабливают фундамент дома к неровностям каменистой почвы, что и делает в общем-то типичные постройки не похожими друг на друга. Очень высоко ценя землю, корейцы возводят на крохотных площадочках размером с несколько детских песочниц двух или даже трехуровневые постройки. Полезная площадь учитывается и используется не только на уровне фундамента, но и на высоте плоских крыш. Здесь высаживаются огороды или налаживается производство собачьих ферм.

Разноуровневые и разномасштабные коттеджи все активнее вытесняют дома традиционного типа. Сегодня «старинные» одноэтажные прямоугольники домов в традиционном стиле с раздвижными дверьми и изогнутыми черепичными крышами возводят уже при помощи передовой строительной технологии – из бетона. В завершенном виде такой дом можно легко принять за постройку далекого от нас века, поскольку бетонные стены тщательно маскируются.

Формы и линии именно этих жилищ, построенных по образцам прошлого, особенно естественно вписываются в холмистые горизонты города. И не удивительно, что на ступенях таких домов часто стоят национальные корейские туфли-лодочки с загнутыми, как и у крыш, носками. Только соседство с традиционной обувью современных кроссовок со смятыми задниками возвращает ощущение реального времени. Кстати, мятые задники всех видов обуви и шаркающая походка в разношенных туфлях – это результат соединения европейской обуви с местной традицией уважительного отношения к полу дома. Корейцы много раз в течение дня скидывают и надевают обувь, поскольку это обеспечивает сохранение чистоты важнейшей части жилища. На полу едят, спят, просто сидят, выполняя любую домашнюю работу. Традиция оставлять обувь за порогом сохраняется и в современных домах, обставленных европейской мебелью. Корейские модницы, которых смущают смятые задники обуви, решили эту проблему, не разрушая национальной традиции. Они просто отдали предпочтение разнообразной обуви без задников. Даже к вечерним туалетам некоторые кореянки надевают туфли на высоких каблуках, со всеми признаками последнего вскрика моды, но… без задников.

Какими бы тесными ни были жилые кварталы, они всегда дают приют домам-лавкам, хорошо приспособленным и к семейной жизни, и к общественной деятельности. На первых этажах таких домов часто размещается овощная или продуктовая лавка, химчистка или харчевня. На втором этаже – либо квартира владельца дома-лавки, либо офис. Иногда первый этаж вмещает и лавку, и квартиру хозяев. Тогда торговая или ремесленная деятельность, отделены от семейно-интимной зоны лишь легкой перегородкой раздвижной стены. Домашняя жизнь естественно сочетается с бизнесом. В этих домах-лавочках все разумно организовано для подобного существования. Хозяин может смотреть телевизор, мастерить, есть или спать, и при этом ни на минуту не отрываться от своего бизнеса. Работа не прерывается ни на обед, ни на сон. Если вы не сразу видите, кому заплатить за кочан капусты, потребовавшийся вам в два часа ночи, то стоит всмотреться в глубину, чтобы увидеть за полуприкрытой перегородкой семейной части лавки безмятежно спящего хозяина или хозяйку, уверенных в том, что, когда потребуется, их разбудят.

Как и все столицы мира, Сеул имеет широкие и прямые магистрали, но неповторимость портрета города выражают не они, а узкие извилистые улочки, вьющиеся между тесно прижатыми друг к другу домами. Прогуливаясь по старым районам корейской столицы, мы постепенно открывали для себя улицы-коридоры, улицы-щели, улицы-тупики. Стихия их движения напоминает нити лесных тропинок в родном российском лесу. Характерные улочки Сеула похожи на струйки воды, извилисто бегущие по оконному стеклу. Непредсказуемость изгибов сеульских улиц в начале пугала наше прямолинейное петербургское мышление, но постепенно мы поняли, что какими бы запутанными ни были мелкие улицы-струйки, они всегда стекутся к одной улице-ручью, которая рано или поздно приведет к широкой ярко освещенной машинной магистрали, символично представляющей Сеул конца века.

Жилые кварталы в центре города поражают теснотой. Один домик часто отделен от другого только узкой щелью. Возможно, именно это обстоятельство стало причиной того, что окна корейских домов полностью потеряли привычную для нас функцию быть легкой прозрачной преградой между жильцами дома и большим миром. Охраняют тайны семейной жизни непрозрачные матовые, иногда витражные стекла в окнах, но некоторые из них в прямом смысле просачиваются сквозь стены. В Сеуле не нужны волшебные горшочки, чтобы узнать, кто, что варит. Корейские улочки наполнены запахами…

Смешение стилей как стиль. В Сеуле, как и во многих других городах мира, бросается в глаза соседство прихотливых линий черепичных крыш китайско-корейского стиля с железобетонными аквариумами небоскребов. Но не соединение традиционной культуры с образцами современной цивилизации на улицах города вызывает удивление, оно вполне естественно для старых городов. В Москве, на Калининском проспекте вызывающе демонстративно соседствуют причудливая в своей рукотворности церквушка с функциональным прямоугольником многоэтажки. В Сеуле поражает другое – не столкновение стилей, а их невероятное смешение. Чистоту стиля, видимо, исключительно по техническим причинам, сохраняют только международные в своей прямоугольно-стеклянной высокомерности билдинги. Здания не столь высокие и монументальные отличаются самыми причудливыми сочетаниями. Беспредельная легкость, с которой используются детали архитектурных стилей всех времен и народов, изумляет. Чего стоят здания, архитектура которых соединяет портал Собора Парижской Богоматери с окнами в стиле немецких бюргерских домиков. Если полная и ничем не сдерживаемая свобода в соединении стилей всех эпох и вольное использование архитектурных деталей всех знаменитых в мире строений может получить определение стиля, то именно этот стиль характеризует облик нового Сеула.

Без имитации в конце ХХ века не обходится ни одна страна. Плохо это или хорошо, зависит от многих факторов, среди которых чувство меры играет не последнюю роль. В Сеуле имитация занимает не подчиненное, а центральное место в строительстве. Здесь фанера, бетон, металл, пластмасса выдают себя за благородные материалы с большой претензией на высокий стиль. Наше внимание как-то привлек контраст между размером монументальной ограды из огромных валунов и крохотным домиком, который она окружала. Подойдя близко к столь необычной усадьбе, мы обнаружили, что «валуны» – совсем не валуны, а их имитация из синтетики. Камни только притворялись гранитными глыбами, как притворялись живыми и многочисленные синтетические ветки дикого винограда, оплетавшие эти «камни».

Несколько месяцев мы с не проходящим интересом наблюдали как строили трехэтажный дом из фанеры. Когда строительство завершилось, узнать из чего возводилась постройка было уже нельзя. Сооружение «радовало» глаз «каменной шероховатостью» стен, едковато-розоватого цвета. Уровень второго этажа украшали горельефы, стиль и содержание которых определить не представлялось возможным, поскольку они совмещали амуров, трубящих ангелов и порнографических див. Архитектурное убранство здания дополняли прислоненные к стенам белокаменные «греческие» колонны, смело украшенные кокетливыми бантиками.

Дворцы – «новостройки» традиционной культуры. Нас предупредили сразу – все старинные дворцы – новые. Они построены, вернее, воссозданы совсем недавно, но об этом как-то забываешь, оказавшись за массивными деревянными воротами.

Первый дворец и парк, который мы увидели в Корее, оказался так близко от дома, что сразу стал нашим. Он с первого взгляда понравился своей отделенностью от машинно-людного Сеула. Переход от тесноты домов и улиц, от грохота и вони больших магистралей к шорохам бурундуков в кустах, покою воды в пруду показался не только перемещением в пространстве, но и во времени. Многоцветная воздушность деревянных строений, камень ритуальных дорожек создавали образ совсем другой жизни. Потом, когда мы посмотрели бесконечные исторические телесериалы, снятые в нашем парке, музейная пустота дворцов стала наполняться образами. Бродя по парку, мы уже «видели» важно и медленно двигающиеся царские процессии, яркие, под стать архитектуре, одежды придворных дам и скромные наряды семенящих за ними служанок.

Пейзажность корейского парка не похожа на российскую. В ней нет многообразия природных образов Павловского парка, нет и подчеркнутой рукотворности пейзажных Петергофских. Здесь создана строгая и прозрачная гармония между природой корейской земли и миром представлений обитателей дворцов.

Парк хорош во все времена года, но весной он становится нарядным. Многочисленные цветущие деревья и кустарники соперничают с разноцветной яркостью дворцов. Цветами нас не удивишь. Россия, а точнее просторы бывшего Союза позволяли любоваться богатством красок и форм южных растений, оценить прелесть скромного разноцветья средней полосы, но деревья, похожие на гигантские букеты – для России – редкость.

Первой в Сеуле зацветает магнолия. На голых ветках, не родивших еще ни одного листочка, загораются белые лампочки-бутоны. Однажды утром они все раскрываются, окутывая дерево белоснежным или розовым облаком свадебного наряда. Соперничая с магнолией, цветы кустов кенари весной заливают сеульские улицы, дома и стены солнечно-желтым теплом. А цветущие деревья яблонь и персиков заволакивают город бело-розовым дымом. Затем наступает время буйству азалий.

Парк осенью удивляет неправдоподобно-ликующей картиной умирания. Цветами этого времени года становятся сами листья многочисленных деревьев и кустов. Не просто желтая, а ослепительно-желтая листва деревьев гингко кажется приобретает качество солнца – освещать пространство вокруг себя, а корейские клены демонстрируют индивидуализм в способности отличаться один от другого оттенками красных, оранжевых и даже свекольных тонов осеннего наряда.

Шлейф свадебного платья и признаки нового идеала. Частые гулянья в дворцовом парке заставили нас признать, что сегодня это место служит ритуалу бракосочетания, в состав которого входит долгое и подробное фотографирование брачующихся пар на фоне дворцов, деревьев, водной глади пруда и, наконец, друг друга. Выглядит это и торжественно, и забавно. Как правило, корейская невеста наряжена в белое платье с длинным шлейфом. Сначала мы долго умилялись жертвенности юных красавец, терпящих стужу во имя красоты в продуваемых кринолинах, но очень скоро поняли, что беспокоились напрасно. Приоткрыли тайну холодоустойчивости невест сопровождающие их подружки. Чтобы невеста, похожая на белое облако, благополучно вышла из машины, длинный шлейф ее свадебного наряда подружки скручивают в жгут и придерживают где-то около талии. Вот тут-то и выяснилось, что под белыми волнами шелка и капрона, как правило, прячутся джинсы, брюки или рейтузы. Одна невеста, не сильно обременяя себя проблемами эстетики, имела под свадебным платьем черные тренировочные штаны. Если отвести нескромный взгляд от невест, шествующих с поднятыми шлейфами, и обратить внимание на уже готовящихся к фотографированию, то становится понятно, что шлейф служит не только украшением платья, но и используется как фон для фрачно-черного жениха. Делается это так: невесту сажают или ставят (это зависит от времени года и конкретных погодных условий) на зеленую лужайку, долго и тщательно расправляют по траве обширный белый шлейф, на который торжественно водружают жениха. Получается очень мило. Однажды романтизм мизансцены нарушил жених, забравшийся на расшитый жемчугами шлейф в припыленных от хождения по парку туфлях. Пронзительный крик невесты заставил его сначала воздеть в воздух обе ноги, и лишь затем сделать попытку снять провинившиеся туфли.

Третье назначение длинного белого шлейфа, возможно, в том, что он позволяет невысоким корейским невестам однажды в жизни выглядеть почти высокими. Мы обратили внимание на то, что одной из самых распространенных, а значит и предпочитаемых положений съемки, оказывается такая: невесту ставят на невысокий пригорочек, позволяющий тщательно расправленному шлейфу струиться вниз по холмику, зрительно удлиняя фигуру девушки. Если жениха спрятать за белый туман платья невесты, то, несмотря на свои реально скромные размеры, пара на фотографии возвысится стройной вертикалью. Все хотят того, чего не имеют. Цветочно-хрупкие миниатюрные кореянки желают выглядеть как длинноногие европейские дивы, демонстрирующие свои телесные отличия на многочисленных рекламных щитах Сеула. Когда вожделенный размер образца недостижим, в ход идут многочисленные женские хитрости в виде высоченной платформы свадебных туфель и длинного вертикально располагаемого шлейфа. В упорном и многочисленном тиражировании свадебных нарядов ощущается тяга к иному, из другого мира, эстетическому образцу.

Редко нам удалось видеть жениха и невесту в традиционных, а не стандартно-международных свадебных костюмах. Их фотографировали на фоне дворца, периодически меняя головной убор жениху и косы невесте. Ну, кто сейчас носит косы до колен? А, между тем, косы необходимая часть парадного ансамбля царственной корейской женщины. Благодаря музейной экспозиции и телесериалам, известно, что прическа состояла из кос, уложенных высокой короной вокруг головы. Своих кос для полноты исторического облика у современных невест нет, поэтому волосяное украшение из синтетики просто вынимают из объемистых сумок и водружают на покорно приготовленные головки. Современная девочка, обряженная в многослойные традиционные одежды, сразу «вспоминает» походку своих исторических бабушек с чуть наклоненным вперед телом, приопущенной головой и сложенными под грудью руками.

Следя за поведением женихов и невест во время фотографирования, мы часто сравнивали эту фазу корейского и российского свадебного ритуала. В родном отечестве фотографирование выглядят жалким любительством по сравнению с серьезностью и продуманностью корейского. Каждая поза и сцена постановочно-театральны и отработаны. Каких только поз для фотографирования не предлагала богатая, но в рамках стандартного репертуара, фантазия режиссера: она и он выглядывают из-за дерева, она сидит на траве, он склоняется над ней, он прячется за ее спиной, он восторженно смотрит на нее снизу, она в облаке фаты, склонилась над свадебным букетом и т. д. и т. п.

Чаще всего брачная процессия в парке состоит из жениха в белом или черном костюме с букетиком искусственных цветов в верхнем кармане фрака или пиджака, семенящей за ним невесты с подружкой, придерживающей одной рукой шлейф платья, а в другой несущей сумку с реквизитом, режиссера-оператора с мощной, похожей на телескоп фототехникой на штативе и осветителя, волокущего зеркальные круги отражателей. Всего, что составляет реквизит передвижной фотомастерской, мы, конечно, не знаем, но кое-что видели: белые кокетливо-кружевные зонтики, разнообразные, «дышавшие утренней свежестью», букеты шелковых роз в глицериновых каплях росы с нежными пластмассовыми листочками, скамеечки, подстилочки, наборы срочной косметической помощи, многоцветные баночки соков и напитков, рисовые сладости и много всякого другого, полезного и нужного. Количество фотографирующихся молодоженов в воскресные дни столь велико, что часто мы наблюдали неприкрытое соперничество за живописные метры парка. В паузах и переходах между мизансценами на лицах женихов и невест вместо ожидаемой нами романтической нежности и легкого смущения часто читались только деловитость и рабочая готовность позировать, позировать, позировать. Иногда мы замечали, что молодые люди почти не разговаривали между собой и более того – держались на приличном расстоянии друг от друга. Возможно, скромность общения брачующихся пар между собой связана с тем, что молодые люди не сами находили друг друга и совершали жизненно важный выбор, их соединяла воля родителей. Но… на фотографиях в толстом свадебном альбоме никогда никто не увидит лиц в паузах, там будут только красиво-открыточные улыбки и живописные позы.

Палочки – язык корейской культуры. Тяжелый перелет «Санкт-Петербург – Сеул» имел незабываемую паузу в Хабаровске. Перепутав день и ночь, полумертвые от смены временных поясов, мы с большим опозданием приземлились в Хабаровске. Этот город оставил нам два ярких воспоминания. Ночь: многочасовой, беспрепятственно различаемый, эмоциональный обмен экспрессивной лексикой за стенами соседнего номера. Долгая черная ночь под развязно-противненькое женское похикикивание, звон сбрасываемых со стола бутылок и нестройное пение. Безответная, но недолгая тишина, когда мы, из своего номера сдержанно напоминали о времени. Хабаровская ночь закончилась многоголосым басовым храпом в соседнем номере и тяжелой головной болью – в нашем.

День принес вторую «радость»: обед в самом центральном ресторане Хабаровска, среди свободных официанток (разгар инфляции), несколько часов спустя обернулся глубоким отвращением не только к еде, но и к любому ее запаху. Прием лекарств имел кратковременный успех и не возвращал полноценного интереса к жизни. Только приземление в аэропорту Кимпо несколько отвлекло нас от хабаровских впечатлений. Первая встреча с корейскими коллегами имела три плавно меняющиеся фазы: теплая аэровокзальная встреча, долгая езда на прекрасных черных машинах до нашей сеульской квартиры и корейский китайский ресторан. Предложенное нам меню было интересно только в качестве первого предмета, поданного на стол. Произнесенные вслух названия и даже некоторые комментарии к составу и качеству блюд не внесли ясности в программу ужина. Отдав себя на волю местного профессора и дипломированного русского кореиста, мы получили несколько экзотических кушаний, которые запомнились своей невообразимо обжигающей, до полной потери вкусовых ощущений, остротой и неопределяемостью продуктов, из которых они были приготовлены. Особенное место в наших воспоминаниях о первом корейском ресторане занимает блюдо под условным названием «Аквариум». В большой и высокой миске плавали ракушки и раковины, щупальца осьминогов, съедобные части кальмаров и каракатиц, морская капуста и морские гребешки… Всего, что еще было в той миске, перечислить невозможно. Мы не добрались до дна «аквариума» не только по причине слабого знания флоры и фауны морских глубин, а также из-за коварства хабаровского ресторана. Отечественные котлеты, камнем лежащие на дне желудка, патриотически пресекали возможность получения вкусовых впечатлений от зарубежного ужина.

В этом ресторане мы получили первый и грустный практический опыт использования палочек. Беспомощность, с которой мы пытались удержать ими еду, развлекала местное население, но не нас: еда, с великими предосторожностями поднесенная ко рту, фатально вываливалась из судорожно сжимаемых палочек обратно в тарелку. В тот вечер, благодаря хабаровскому обеду, мы не осознали опасности, но уже через сутки, на приеме, устроенном в нашу честь деканом факультета, почувствовали острую жизненную потребность в освоении местного способа приема пищи. Умение владеть палочками открывало доступ не только в корейскую кухню, но и в корейскую культуру.

Вся национальная корейская еда рассчитана на захватывающую способность палочек и возможности неглубокой ложки с длинным черенком. На одном из застолий мы увидели блюдо, сильно напоминавшее нашу яичницу. Если бы под руками была вилка, этой «яичницы» едва хватило бы на два движения одному человеку, но корейцы ее долго ели впятером. Не менее десяти «ходок» палочками от тарелки ко рту и обратно понадобилось каждому едоку, чтобы склевать это кушанье. Вот когда завет – ешь медленно, насытишься малым, приобрел совершенно конкретное содержание и воплощение. Тема связи продуктов питания, способов их приготовления и характера подачи блюд на стол так сильно увлекла нас, что мы в предельно сжатые сроки овладели не только деревянными, но и скользкими металлическими палочками. После этого мы могли беспрепятственно изучать особенности и ассортимент корейской кухни.

Главная корейская еда – рис. Рис в Корее имеет то же значение, что и хлеб в России. Он не похож на наш быстротой приготовления и вкусом. Благодаря повышенной клейкости, он не рассыпается, поэтому легко берется палочками. Рис всегда готовят без соли, он пресный, поэтому к нему подают множество соусов и приправ разной степени остроты. Вторым по значению блюдом корейского стола является кимчи. Сначала нам показалось, что кимчи сродни нашей квашеной капусте, но потом мы осознали разницу. Если наша капуста лишь приятное дополнение, то кимчи обязательный продукт, без которого у настоящего корейца замирает процесс пищеварения. Мясо занимает очень скромное место на корейском столе. Может быть, это связано с проблемой выпаса скота на небольших равнинах холмистой Кореи, может быть, сам способ еды при помощи палочек (что причина, а что – следствие, не беремся определять) привел к особой форме обработки и подачи мяса в корейской кухне. Например, блюдо из мяса – пульгоги. Мясо нарезается узенькими ленточками, вымачивается в сложных острых соусах и подается на стол сырым. Узенькие длинные мясные ленточки не нуждаются в дополнительной нарезке. Без помощи ножа, они целиком подхватываются палочками. Другой вид использования и подачи мяса – это растирание его до жидкого фарша. Такое протертое до неузнаваемости мясо смешивают с рисом или наполняют им корейские пельмени – манду. Подают мясо и в похлебках в виде крохотных кусочков, плавающих среди овощей и моллюсков. Каким бы ни подавали мясо – принцип небольшого кусочка, который может быть захвачен палочками, строго сохраняется. Еда палочками открыла нам и другую черту корейской культуры. Здесь не всегда блюда подаются в виде индивидуальной порции. Если супружеская пара заказала два пульгоги, то поедать мясные ленточки им придется не из двух персональных тарелок, а из одной общей «сковородки», но с удвоенной порцией.

С продуктами питания еще недавно в Корее было тяжело и скудно. Как не отметить в связи с этим многозначительное и, возможно, принципиальное соответствие небольшой захватывающей способности палочек – общей тарелке. Общественный характер корейского застолья выражается не только в отсутствии индивидуальной порции на индивидуальной тарелке, но и в длинном черенке неглубокой ложки, которой можно долго черпать капли похлебки из общей и часто не близко стоящей мисочки. Эти общие мисочки не единственный признак традиционного общества. Следы родового очага просматриваются и в гордо вмонтированных в центр столов жаровнях. Как правило, еда готовится не только в присутствии, но, что примечательно, при активном участии клиентов. Включается газ и, в самой непосредственной близости от вас, начинает раскаляться (это особенно чувствительно в труднопереносимую летнюю жару) противень, миска или чугунная плитка, на которую, в зависимости от характера блюда, вываливается смесь капусты, лука, кабачков, грибов, потрохов, мясных ленточек, морепродуктов, – всего, с точки зрения корейцев, съедобного. Помешивать, вовремя переворачивать и следить за степенью поджаристости готовящегося блюда необходимо самим гостям. Только непонятливые иностранцы ждут услуг от обслуживающего персонала. Много раз во время туристических путешествий, оказываясь за одним столом с совершенно незнакомыми людьми, мы на себе испытывали соединительные нити газового очага и еды из общих мисочек. Закончив трапезу, мы ощущали себя если не родственниками, то неким уже сложившимся коллективом близких людей.

Диалог культур в корейских ресторанах. По-видимому, корейская еда малокалорийна. Обозревая жизнь близлежащих районов, мы с удивлением обнаруживали не только огромное число заведений, где можно утолить голод, но и их постоянную заполненность. В Сеуле – целые улицы дорогих, дешевых, западных, восточных, корейских, китайских, японских ресторанов. Кварталы чайных и кафе.

Быстро разворачиваемая цепь тележек уличной торговли с горячими и холодными закусками, а кроме всего этого – уже международные кентукки, попи есы, хардисы. Выбор на все вкусы и любые привычки. Есть рестораны, в которых едят, сидя на полу за низенькими столами, есть рестораны, в которых можно сесть на европейски привычный стул, есть и такие, где в пределах небольшого пространства совмещается тот и другой способ организации приема пищи. Забота о количестве клиентов расшатывает традиции настолько серьезно, что на место напольной подушечки для сидения в некоторых ресторанах ставят кресла и стулья, предварительно лишив их ножек. Верхняя половина тела оказывается в западно-европейском положении, а нижняя – в восточно-корейском. Но если кое-где и допускается диалог культур на уровне положения тела во время еды, то он почти не ощущается в характере блюд.

Европейская еда, как правило, даже территориально отделена от корейской, а корейская в свою очередь – от китайской и японской. К слову сказать, многие блюда пришли в Корею из Японии и Китая, но сейчас они воспринимаются населением как национальные корейские. У многих «едальных» заведений своя строгая специализация. Есть «мандушницы», в которых готовят только манду. Есть «курятники», в которых вам предложат корейский вариант жареной курицы, отличающийся от знаменитых KFC прежде всего сопровождением: в KFC – жареная картошка и салат, а в корейском «курятнике» – кимчи и рис. Есть «кимпапницы», «пибимпапницы». В Корее нет привычного нам разделения на «первое», «второе», «третье» во время обеда. Здесь завтрак, обед и ужин не сильно отличаются количеством блюд и набором продуктов. Корейский обед начинается чашечкой воды или холодным чаем, но сок, горячий чай или кофе можно выпить только в специальных местах под соответствующими вывесками. Так мы поняли, почему корейские компании отмечают торжества не в одном, а часто нескольких заведениях. Компания двигается от одного блюда к другому, благо расстояние между ресторанами и их количество сводят эту прогулку к ничтожно малой паузе, часто соответствующей переходу из одной комнаты в другую. Конечно, в Сеуле можно обнаружить заведение, в котором подадут чай после манду, но это не правило, а пока исключение, свидетельствующее о живом процессе размывания традиционных привычек.

Сначала нам показалось, что едят все и в течение всего дня. Потом мы пригляделись и нашли часы наибольшей напряженности и часы относительного отдыха от приема пищи. Вся Корея обедает с 12 до 13 часов. Если в 12 часов оказаться на улице, то можно видеть потоки служащих, оживленно двигающиеся в сторону ресторанов, если наблюдение перенести на 13 часов, то оживленность лиц сменится вполне объяснимой ленивой послеобеденной самоуглубленностью.

Каждое «едальное» заведение, каким бы маленьким оно не было, кричит о себе и зовет. У каждого ресторана, кафе, пивнушки, харчевни есть пышная реклама. Часто разноцветно выписанные названия переливаются по-корейски и по-английски одновременно. Они могут быть строги – «Тибериус», или простодушны – «Ой, смотрите, кто пришел!». Связывать названия со стилем заведения нет смысла, мы в этом убедились очень быстро. Задача вывески очень определенна – остановить и заставить прочесть. Если человек остановился, это уже залог успеха, шаг в сторону заведения ему помогут сделать специальные люди, задача которых – заманить. Используются: улыбки, костюмы, поклоны, танцы, смелая, слегка эротическая игра с клиентом.

Вокруг заведений для еды часто расставлены пальмы, камни, скульптуры, фонтаны, изощренно подрезанные деревья, кусты и много-много разноцветного света. Чего только не используется: маленькие светильники, создающие полумрак и больше затемняющие, чем освещающие пространство; торшеры, делающие улицу по-домашнему уютной; гирлянды мелких, похожих на светлячков лампочек, которыми увивают все, что можно обвить, в том числе и большие настоящие деревья, которые сразу становятся отдаленно похожими на новогодние елки. Свет вспыхивает и гаснет, кружится и колеблется, свет манит на многочисленные лестницы, ведущие наверх или вниз, зовет заглянуть в коридоры и лабиринты, в залитые светом комнаты, напоминающие с улицы аквариумы.

Сеул по-настоящему красив, когда гаснет день, и поздним вечером вступает в свои права вся световая стихия. Дома и улицы теряют очертания и массу, город становится декорацией. Если смотреть на Сеул сверху, то это сплошное цветение и мерцание реклам, рубиновое и бриллиантовое движение автомобильных потоков, а над всем этим световым и цветовым морем – красные кресты протестантских храмов.

Тондемун как зеркало корейской жизни. Слово «рынок» ввело нас в заблуждение, мы восприняли его совершенно по-русски. Трудно было предположить, что понятное «рынок» обернется четырехэтажными корпусами домов, тянущихся едва ли не километры вдоль изнывающих от обилия товара улиц. Ощущения, связанные с Тондемуном, сродни тяжелому головокружению. Через десять минут хождения по оставленным для покупателей узеньким щелям между блузками, сумками, спортивным инвентарем, брюками, кастрюлями, трусами, чемоданами, ангорскими кофточками – теряешь не только ориентацию в пространстве, но и в собственных желаниях – оказывается, что, в сущности, тебе ничего не нужно. Трагедия попавшего на Тондемун, или в любую иную торговую зону Сеула, не заканчивается этапом нахождения нужного предмета, самое трудное – выбор… но если бы только размера! Беда в том, что в рамках нужного размера опять же необъятное предложение фасона, ткани, фактуры… и муки от невозможности понять, какие из сотен предложенных нравятся больше. Есть только один способ уйти с Тондемуна относительно спокойным – взять то, что окажется ближе. Спасаться, т. е. уходить нужно быстро и не оглядываясь.

К сожалению, даже опытные люди попадаются в сети Тондемуна. Это место опасное, гиблое, но манящее. «Зеленые» и неопытные сеульцы, как правило, сильно увлекаются Тондемуном. Каждый свободный день бродят они по его бесконечным торговым развалам, соблазняясь легкостью и доступностью покупки. Только личный горький опыт помогает понять, что на Тондемуне нельзя покупать вещи, основательно не повертев их в руках. Если дефект не обнаруживается в присутствии продавца, это еще не гарантирует качества купленного экземпляра. Пятна, дырки, косые строчки, следы пуха на всем, с чем соприкасается новая ангорская кофточка, – все это может всплыть только в домашних условиях. Накупив множество рубашек, футболок, платков «по рублю», т. е. по тысяче вон, московский или петербургский сеулец спохватывается, но тогда, когда безуспешно пытается вписать эти дешевые и, прямо сформулируем – одноразовые товары, в аэрофлотовские условия перевозки. И бросить жалко, и вести в Россию с доплатой за превышение 20 разрешенных кг – невыгодно. Местных жителей низкое качество не смущает, они легко относятся к вещам. Покупая «рублевую» футболку, корейцы выбрасывают ее, как только она теряет, с их точки зрения, приличный вид. Мы же все еще ориентируемся на добротное и долгое.

Итак, только человек с железной волей способен сохранить целенаправленное движение среди стихии рыночных товаров. И все же, на Тондемуне существует свой порядок и даже система, разглядеть и осознать которую мы смогли только после многократных путешествий по самому большому рынку Сеула. Тондемун, как и остальной Сеул, а в целом и вся Южная Корея, живет по закону специализации и концентрации. Допустим, вы пришли на Тондемун за трусами. Пожалуйста – третий этаж зеленого корпуса. Нет, это не означает, что все трусы Тондемуна сосредоточены только там, их можно встретить всюду, но в указанном месте рынка трусы разложены на площади в три километра, а в других только на одном. Опытные люди не ходят по всему рынку, а направляются сразу в места концентрации нужного товара. Мы видели целые улицы, торгующие только мебелью, кварталы, отданные только телефонным аппаратам, километры торговли только унитазами, но какими! Это чудо современной цивилизации представлялось всеми мыслимыми оттенками и переливами цвета. Имело в безбрежном ассортименте самые причудливые формы и размеры. Наконец, для самых требовательных и изощренных покупателей предлагались унитазы, снабженные пультами управления, подсветками, и чем-то еще отдаленно напоминавшим космическую технику.

Прожив в Сеуле два года и посвятив путешествиям по Корее все свободное время, мы многократно убеждались в фундаментальности вывода: Тондемун – полноценное зеркало корейской жизни. Наш, во многом поверхностный взгляд туриста, со временем схватил то общее, что варьируясь в деталях, в целом повторялось, где бы мы ни были. Им был принцип концентрации и специализации. Он четко прослеживался в сфере торговли, где бы она ни была.

Почему корейцы легко расстаются с вещами. Не сразу, а после подсказки русских старожилов Сеула, мы начали различать на улицах города потерявшие дом холодильники всех марок и расцветок, телевизоры, стиральные машины, мебель. Сначала мы не ощутили потребность делать серьезные культурологические выводы из наблюдаемого, поскольку техника – есть техника, она ломается и устаревает, какие бы фирмы ее не творили, но когда нам стали попадаться не только современные тумбочки и наборы мягкой мебели из диванов с креслами, но традиционные, инкрустированные перламутром столики, шкафы, зеркала, – мы сильно задумались. Стараясь размышлять не о том, какие из брошенных вещей мы увезли бы домой, а над проблемой, почему так легко расстаются корейцы с вполне приличными вещами, мы пришли к выводу, что тайна не только в относительном благополучии населения, без этого столь широкие жесты были бы невозможны, но и в малом жизненном пространстве, отведенном жителям Сеула. Земля в столице измеряется не метрами, а чуть ли не сантиметрами. Нуждаясь в разнообразии, корейцы творят его внутри своего жилья, поскольку не могут внести новизну в пространство вокруг дома из-за его тесноты и плотной занятости. Что же касается материального благополучия населения, то Корея еще недавно была бедной страной, но за 20–30 последних лет она стремительно расцвела покупательными возможностями. Когда людям не нужно считать каждую копейку, смена обстановки в доме – невинная радость состоятельных граждан, вполне соотносимая со сменой гардероба: поносил – и хватит. Россияне не могут не помнить того времени, когда и у нас на помойках валялись антикварные резные стулья и комоды. Недальновидно избавляясь от «старья», они не ведали, каких волнений и средств потребует поиск этих же предметов уже через несколько десятилетий. Возможно, Корея находится сегодня в той же фазе «стряхивания праха».

Почему корейские женщины любят брюки. Пристрастие современных корейских женщин к брюкам – это не случайная прихоть и не дань международной тяги женщин к удобству мужской одежды. Просто мягкие штаны, которые традиционно носили бабушки сегодняшних кореянок, естественно сменились брюками. Можно сказать, что брюки всегда входили в гардероб кореянок, поскольку большую часть дел они производили, сидя на полу или на земле. Национальная одежда, будь то колокольные юбки или мягкие широкие штаны, не сковывала движений, не врезалась в тело во время сидения на подушечках для пола, к тому же она удобно драпировала положение раздвинутых ног. Современная одежда как мужская, так и женская мало приспособлена для жизни на полу. Не только хозяин европейского костюма, садящийся на пол в позе Будды, испытывает неудобства в разных частях тела, но и сам костюм теряет строгие очертания, провисая и растягиваясь в самых ответственных местах. Женщины не могут не испытывать разнообразных затруднений, если им нужно сидеть в короткой узкой юбке, подвернув ноги и широко раздвинув колени. Вот почему с некоторыми поправками из репертуара современной женской одежды выбраны мягкие просторные брюки, которые функционально близки традиционному национальному костюму. Европейские женщины не любят покупать корейские брюки именно из-за продуманных местных добавлений в крое. Но если международные дамы не понимают, зачем в определенном месте так много и так длинно, то кореянкам и объяснять не нужно, они на практике убеждаются, что только так и необходимо. Замужние корейские женщины, как правило, не работают. Многие из них сохраняют традиционный образ жизни, что предполагает основную часть дня проводить в позе Будды на полу торговой лавочки или трудиться опять же на полу у родного домашнего «очага».

Интересно, что корейским мужчинам не понадобилось вносить изменения в крой, они целиком приняли европейский костюм. Возможно, это связано с тем, что большую часть жизни мужчины проводят в офисах, а конторы любого ранга организованы в Корее по американским моделям, это значит – со стульями и креслами. Торговцы лавочек, т. е. те мужчины, что проводят большую часть времени не отдаляясь от родного пола, обладают разновидностью европейских брюк, соответствующей данному образу жизни, но отсутствие какого-либо намека на отутюженную складку мало кого волнует и особого внимания не привлекает.

Сегодня Южная Корея интересна миру прежде всего своим экономическим чудом, т. е. стремительным превращением в высокоразвитое индустриальное государство. Нам же, людям, оказавшимся за пределами привычного мира и по-туристски всматривающимся во все непохожее, интересным показалось не столько само экономическое чудо, сколько соединение новой индустриальной Кореи с традициями ее культуры.

* * *

А заметка петербургского филолога Натальи Цветовой, опубликованная в журнале «Koreana», речь о котором впереди, истинное объяснение в любви.

КОРЕЯ В ЗЕРКАЛЕ МОЕЙ ДУШИ

Существование национальных стереотипов – факт общепризнанный и бесспорный. Принято, например, считать, что на далеких туманных островах обитают чопорные, заносчивые англичане, центральную часть Европы прочно заняли пунктуальные и чрезвычайно педантичные немцы, там, где потеплее, шумят и радуются жизни темпераментные итальянцы, а мои соотечественники – непредсказуемые русские, вопреки всякой логике волею судеб оказались владетелями шестой части суши…

Правда, образы восточных народов в бытовом сознании европейцев более таинственны, если не сказать, романтичны.

В девяносто втором году в салоне международного лайнера, направлявшегося в Сеул, моя семья (я, муж и крохотный, трехлетний сынишка) фантазировала, пытаясь в более или менее доступных нашему сознанию символах представить солнечную и теплую страну магнолий и азалий, в которую направили преподавать русский язык и литературу профессора Санкт-Петербургского университета. Правда, нам тогда и в голову не приходило, что проведем мы в корейской столице не год и не два, а целых шесть лет, которые станут, как я теперь знаю, едва ли не самыми покойными, продуктивными, светлыми, радостными, одним словом, счастливыми в нашей жизни. И годы эти сформируют еще один стереотип.

Вы и представить не можете, сколько встреч и впечатлений хранит наша память! Мы обросли корейскими вещами, корейскими друзьями, даже, не удивляйтесь, корейскими привычками. Так, до сих пор я испытываю неудобство, если приходится принимать что-то от собеседника одной рукой – другая сама собой тянется поддержать. С удовольствием низко, в пояс кланяюсь покидающим наш дом гостям. Стараюсь не мешать своим присутствием, тем более вмешательством неспешной или, наоборот, горячей беседе мужской компании.

Пожалуй, точнее всех выразил наше общее семейное состояние, не истаявшее до сих пор, сын. Когда ему было лет двенадцать, в петербургской школе на уроке истории учитель попросил поднять руку детей, которые затрудняются определить свою национальную принадлежность. Наш ребенок немедленно, с горячей готовностью и без особых сомнений откликнулся на эту просьбу, чем несказанно смутил наставника, хорошо знавшего и маму, и папу. Педагог попросил его прокомментировать ситуацию. И тогда наше голубоглазое, кучерявое и белобрысое чадо с удовольствием растолковало своим ошарашенным однокашникам, что считает себя наполовину корейцем, так как полжизни его благополучно прошли именно в этой стране, которую он в абсолютно равной пропорции с Россией считает своей Родиной.

Теперь ему уже почти семнадцать. Но его отношение к восточной Родине изменилось мало. Если случаются трудности, неприятности, он сразу же начинает ныть и хныкать, горестно вздыхать и сетовать, что так хорошо и комфортно, как в кампусе Кон-Кук университета, ему больше нигде и никогда не будет.

Отчего же это произошло? Почему Страна Утренней Свежести стала и нашей страной?

На этот вопрос ответить не так-то просто. Сразу же напрашивается, вспоминается идея ментального сходства, почти родства, которое и предопределило более чем лояльное наше отношение к чужой культуре и к чужим правилам общежития. Это глубинное единство еще в начале прошлого столетия признал великий русский лирик Александр Александрович Блок в знаменитом стихотворении «Скифы»: «Да, азиаты – мы…»

Не менее значимо, важно и очарование неповторимых корейских пейзажей, головокружительное весеннее цветение этой земли, потрясающе насыщенное прощальное ее увядание!

Но то, что лежит на поверхности, не всегда исчерпывает тему, тем более ее глубоко личное содержание. Главной «привязкой» стали люди, которые нас окружали. Удивительно разные и удивительно теплые. Среди них пожилая улыбчивая аджюма-ни с крохотного приуниверситетского рынка, у которой мы постоянно покупали самые вкусные на свете мандарины. Как меня трогало ее искреннее огорчение и сочувствие, если вдруг у прилавка я появлялась одна, без, в очередной раз простудившегося, ребенка! Пассажиры в метро. Как я была благодарна им, уступавшим мне место с обязательным комплиментом в адрес моего худенького, белокурого, и, чего уж греха таить, не самого очаровательного младенца! Трудолюбивые крестьяне, вечно копошащиеся на рисовых полях. С каким удовольствием мой муж читал на петербургском радио свой очерк о том, как его, совсем незнакомого человека с фотоаппаратом, они радушно угощали соджу!

И истинную цену моим корейским коллегам, ученикам я узнала, когда в наш дом пришла беда. У американцев, например, не принято отягчать свое безоблачное существование чужими проблемами. Сдержанны в проявлении своих чувств и многие европейские народы… Сострадание, поддержка, помощь, человеческое тепло, немедленные и такие необходимые тогда, прилетели из любимой нами страны магнолий и азалий.

Земной поклон небольшому народу с огромным, искренним, добрым сердцем! Народу, возделывающему трудную корейскую землю, народу, ставшему главным украшением этой земли!

* * *

Как посравнить да посмотреть век нынешний и век минувший…

Вот она – власть мягкой силы! Все мои русские друзья-филологи, поработавшие в Корее, вернулись из нее влюбленными в эту страну.

Но, тем не менее, перейдем к зеркалам менее субъективным.