По договору, заключенному в Пекине в 1860 г., Россия приобрела на крайнем востоке нового соседа, Корею, с которым вступила в непосредственные дипломатические сношения лишь 24 года спустя. Первый договор с Корейским королевством, заключенный нами в г. Сеуле 25 июня 1884 г., представляет ту особенность, что он, будучи сколком с договоров, заключенных незадолго перед тем Германией и Англией, не касается наших сухопутных сношений на границе. Между тем сношения эти вследствие эмиграции корейцев в наши пределы – с одной стороны, и вследствие необходимости покупать корейский рогатый скот для войск Южно-Уссурийского края – с другой, завязались в действительности гораздо раньше, еще с 1863 г. и в настоящее время, можно сказать, сношения эти по своему развитию далеко не соответствуют ничтожному протяжению самой границы (всего 15 верст).

Пробел в договоре 1884 г. был восполнен «Правилами сухопутной торговли», заключенными в Сеуле в августе прошлого, 1888 г., согласно которым, между прочим, впервые предоставлено нашим пограничным властям беспрепятственно путешествовать по всей Корее.

По причине весьма скудных и отрывочных сведений об этом соседнем государстве, проникнуть в которое со стороны нашей границы еще не удавалось, но из которого мы приобретаем предмет первостепенной важности, признавалось весьма полезным воспользоваться неотложно означенным правом свободы путешествия и тем фактически подтвердить выговоренное условие.

Летом текущего года главный начальник Приамурского края генерал-адъютант барон Корф командировал меня в Корею и Китай для совещаний с нашим поверенным в делах в Сеуле и нашим посланником в Пекине по некоторым текущим политическим и пограничным торговым вопросам Приамурского края.

Поездка от нашей границы до столицы Корейского королевства г. Сеула была исполнена верхом в течение 53 дней, с 18 мая по 9 июля (в том числе 6 дневок в пути и 5 дней, проведенных в порте Генсан).

Общее направление от нашей границы до Генсана было по восточному склону главного горного хребта, пролегающего вдоль всего полуострова. От Генсана был избран путь на запад, в г. Пёнь-ньян, причем означенный горный хребет перейден приблизительно по параллели 39°20′. От Пёнь-ньяна путь пролегал в юго-восточном направлении до г. Сеула. В сложности пройдено около 1020 верст. Поездка эта была произведена довольно торопливо, потому что исполнение других возложенных на меня поручений требовало своевременного прибытия в Сеул, а затем в Тяньцзин и Пекин. Вместе с тем было необходимо торопиться также для того, чтобы воспользоваться сухим временем года и прибыть в Сеул до начала дождей. Дожди начинаются на всем полуострове обыкновенно в начале июля, около 10 числа, и тогда всякое путешествие по стране становится крайне затруднительным, а местами прямо невозможным. В этом году дожди начались 9 июля и застали меня уже в 53 верстах от Сеула. Этот последний переезд был сделан под беспрерывным дождем и поэтому без маршрутной съемки. Считаем необходимым изложить эти обстоятельства, чтобы пояснить, почему настоящий отчет представляет не более как рекогносцировку пройденного пути с добавлением крайне ограниченных статистических данных, более обстоятельное собирание коих на месте требует, конечно, и более продолжительных остановок…

…Для лучшего пояснения сказанного считаем уместным выписать здесь страничку из веденного дневника:

30 июня, пятница, г. Шенг-чен. Увы! в дороге полное разочарование: горы, камни и камни. Корея не есть «страна отшельников», а – «страна булыжников». Обособленность ее объясняется всякими историческими и бытовыми причинами, но, думаю, причина такой обособленности, помимо всех прочих, заключается прежде всего и главным образом в природе страны. Культура, цивилизация и т. п. должны иметь свою почву, природное сочетание различных благоприятных условий, при которых все это могло бы зародиться, расти и процветать. Но все это разбивалось здесь о несокрушимые силы природы. В Корее нет ни путей, ни судоходных рек. Можно гордиться тем, что по настоящему пути не проходил еще ни один европеец; быть может, впрочем, миссионеру и удавалось проникнуть сюда. Что только не должен перенести здесь путник! Говорят, что здесь проезжали когда-то 2 японских купца и заявили, что ни за какие деньги не согласятся проехать вторично. Я путешествую при исключительных условиях, пользуясь наибольшим комфортом, который только может дать убогая корейская обстановка, помещения готовятся для меня за два дня до приезда; назойливое любопытство жителей меня более не тревожит. Но главное – это дорога: острые камни ломают не только подковы, которые изнашиваются в 3–4 перехода, но самое копыто. Моя лошадь совершенно без ног; чувствую болезненность каждого ее шага. По необходимости пришлось подковать корейскими подковами, но корейские гвозди еще больше рвут копыто, и скоро подковам не на чем будет держаться. Болезненность и неверность шага коня крайне утомляют. Отсутствие мясной пищи дает себя знать. Чувствую постепенный упадок сил и вместе с тем нервную раздражительность… Как горы могут надоесть! Что бы я дал, чтоб взглянуть на степь! Горы, скалы, камни, булыжник – это стихия Кореи, первая причина ее отшельничества[55]. Дорога – это развороченная мостовая, с тою лишь разницей, что камни острые. Тем камнем, которым усеяны пашни, дороги, поля, который собран в кучи, навален по бокам дороги так, что образует местами сплошную стену, этим камнем можно вымостить всю Корею и его было бы для этого слишком много!»

Начиная от г. Шенг-чена, дорога становится заметно лучше. Характер местности меняется; долины становятся шире; контуры гор округляются, камни исчезают. Полотно дороги местами прекрасно укатано. Отсюда вплоть до Сеула возможно движение повозок, но не иначе, как при условии разработки и исправления некоторых участков. Таким образом, при движении из Генсана вглубь полуострова трудны только первые 100 верст. Особенно заметно улучшается дорога, начиная от г. Пёнь-ньяна, при выходе на упомянутую выше дорогу в Китай. Переправившись у этого города на плоскодонной лодке через р. Тай-дон-ган, протекающую близ городской стены, дорога имеет первые три версты вид парковой аллеи. Весь первый переход от города можно было бы проехать в рессорном экипаже, если б только не встречались местами участки, совершенно размытые дождем. На это обстоятельство не обращают никакого внимания, и об исправлении или вообще каком-либо ремонте пути никто не думает, так как подобная порча не имеет никакого значения при корейском способе передвижения. Но, говоря вообще, дальнейший путь можно считать вполне удовлетворительным, вследствие благоприятных природных условий. Это обстоятельство служит до известной степени объяснением истории Корейского полуострова. Влияние Китая и его вторжение именно с этой стороны становятся совершенно понятными.

…Чрезвычайно скудный надел пахотной земли – от 3 до 4 десятин на двор, считающий 10 душ, – уже указывает на густоту населения; но эта густота обрисуется еще яснее, если принять в расчет, что в Корее не имеют понятия о том, что такое луг и выгон. Там этого не существует, а безусловно вся площадь земли, какая только может считаться возможной для обработки, – обработана и засеяна сплошь. О долинах нечего уже говорить; но крутые 45-градусные скаты, и те не остаются без обработки. Когда на таких кручах пашут, то пара запряженных быков идет так, что копыта одного приходятся выше спины другого, рядом идущего. Каждый клочок земли есть дорогая ценность. Верилось бы с трудом, если бы не видел сам, как на земляной крыше произрастала посеянная чумиза, и если бы не слышал сам, как в той фанзе, которая была под этой крышей, раздавались женские вопли и детские крики от голода! Без малейшего опасения преувеличить факт можно смело сказать, что с первого шага на корейской территории вплоть до Сеула, на протяжении 1020 верст, дорога проходит все время между пашнями. Исключения на крутых перевалах столь коротки, что в сложности они составляют не более 20 верст. Из многочисленных расспросов можно заключить, что земля (считаем себя вправе говорить только о местностях, по которым пролегал пройденный путь) кормит наибольшее число жителей, какое только может прокормить. С высоких мест, с которых открывается более обширный кругозор, можно в каждой долине насчитать тысячи фанз, разбросанных среди сплошных пашен черными точками, где реже, где кучнее. При этом надо иметь в виду, что плодородие почвы представляется крайне сомнительным.

…Приспособления для вьюка крайне несложны: на войлочном или соломенном потнике толщиною не менее полутора вершков накладываются две дугообразные деревянные колодки, соединенные поперечными деревянными скрепами. Подпруг не существует. На это вьючное седло кладется вьюк и обматывается веревкой вместе с телом лошади. Корейские лошади чрезвычайно нервны и злы. Нам приходилось видеть, как освирепевшая лошадь бросалась, как собака, на людей и вскакивала в самую фанзу, преследуя своего обидчика-погонщика.

Запасных магазинов в пограничной с нами провинции нигде не встречалось. Население живет от урожая до урожая и съедает все, что только страна производит. Исключение представляют бобы, которые вывозятся, между прочим, из Генсана в Японию в количестве 150 тыс. пудов в год, как это видно из таможенных отчетов. Запасные магазины, в сущности, учреждены в некоторых местностях, но, подобно многим другим мероприятиям в Корее, они весьма далеки от того, чем должны бы быть в действительности. Только в двух пунктах[56] найдены сельские магазины, в которых хранился ничтожный наличный запас чумизы, около 2 тыс. пудов в каждом.

Хлебопечение неизвестно в Корее. Мукомольных мельниц не существует. Имеются только толчаки, приводимые в действие водой самым первобытным способом, коими очищается просо (чумиза). Пшеничная мука употребляется в редких случаях в кушаньях, в виде лапши и вымалывается ручными жерновами; такая пища как роскошь доступна только достаточному классу. Пищу простого класса составляют главным образом рис и просо с незначительными приправами: салатом, соленой рыбой, морской капустой и пр.

При отсутствии запасных магазинов, при густом населении, живущем только от урожая до урожая, и при невозможности своевременно и быстро перевозить зерно из одной местности в другую по мере надобности, при неблагодарной почве для земледелия становятся понятными размеры народных бедствий в местностях, постигнутых неурожаем. Неурожаи происходят по следующим причинам: чаще всего от ураганов перед жатвою, затем – от бездождья, избытка дождя и, наконец, саранчи. Последняя появляется, впрочем, редко. Эти местные народные бедствия в связи с другими экономическими причинами, гнетущими вообще земледельческий класс, и побуждали корейцев искать по временам в наших пределах большего простора и более обеспеченной жизни.

Выше было оказано об отсутствии лесной растительности на местности, по которой пролегает дорога от нашей границы до Генсана. Это отсутствие резко бьет в глаза тотчас по переходе через р. Тумэнь-улу, так что одинокостоящее дерево, сохранившееся каким-то чудом, в 200 саженях к северо-востоку от г. Кыгенфу, невольно обращает на себя внимание. Далее отсутствие лесов становится поразительным. Редкие, малорослые группы; их можно бы счетом отметить в пути. С перевала между городами Хай-енг (50-я верста) и Хорианг открывается обширный кругозор на впередилежащую местность. Множество гор, теснящихся друг к другу и пересеченных по всем направлениям узкими долинами, представляет своеобразную картину, не лишенную некоторой прелести; но отсутствие деревьев придает этому виду дикий, пустынный характер. Одинокие фанзы, раскинутые там и здесь, где чаще, где реже, не оживляют этого тоскливого вида, который невольно напоминает мертвый лунный ландшафт, и впечатление это усиливается еще более от серо-коричневого колорита пашен, не успевших еще в это время года покрыться зеленеющими всходами. Взойдя на высокий перевал Матэрянг и обернувшись лицом к северу, путнику открывается грандиозный вид, который врежется в память навсегда. Но после первого восторга рождается немедленно вопрос: что сделал тут человек с лесами, как мог он так безрассудно, расточительно расхитить, уничтожить этот дар природы.

…Ручейки соединяются в горные реки, быстро стремящиеся к морю; но близ устья оказывается, что в действительности до моря доходит гораздо меньше воды, чем можно было ожидать, судя по величине бассейна, потому что вода распределяется по рисовым плантациям, которые, будучи покрыты постоянно слоем воды от 2 до 5 дюймов глубины, представляют огромные площади для испарений. В тех долинах, где преимущественно развита культура риса, бывает обыкновенно так, что в самом русле реки протекает едва заметный ручеек, или даже русло реки совершенно сухое, а вся вода оказывается распределенной по рисовым полям. Испарение ускоряется также отсутствием лесов. Быстрое испарение увеличивает влажность. При малейшем течении холодного воздуха с моря сгущается тотчас атмосферная влага, насыщающая воздух над сушей при сравнительно высокой температуре 25–30 °C. Явление это не раз наблюдалось весьма отчетливо в пути: при совершенно безоблачном небе, лишь только начинался ветер с моря, над долинами тотчас поднимался густой туман, вслед за которым быстро подвигалась стена морского тумана. Период дождей начинается по всему полуострову около 10 июля и продолжается около пяти недель. Восточный ветер оказывается в это время господствующим. Путешествие по стране становится тогда крайне затруднительным; движение по дорогам значительно уменьшается, дороги портятся, реки обращаются в клокочущие потоки, непроходимые вброд. Таким образом, лучшим временем для путешествия по Корее представляется первая половина лета и осень.

Среди населения распространены дождевики, весьма разнообразные по качеству и цене. Дождевики из вощеной бумаги[57], самые распространенные, могут быть признаны довольно удовлетворительными на 2–3 перехода, если только принять в расчет невысокую их стоимость (всего от 30 коп. до одного рубля). Дождевики, покроя широкого плаща без рукавов из вощеной материи желтого цвета, ценой в три рубля (2 доллара), коими были снабжены в г. Кенг-шане оба казака, прекрасно выполняли свое назначение и оказались прочнее и практичнее наших плащей, из непромокаемой материи. Дождевики эти высоко ценятся в Южно-Уссурийском крае, пользуются уже некоторой известностью в Посьетском районе, и остается только пожалеть, что они еще не распространены у нас в продаже.

Несмотря на обилие атмосферной и почвенной влаги, замечается на всем побережье совершенное отсутствие того, что у нас называется гнусом, т. е. мошек, оводов, пауков и прочих насекомых, беспокоящих животных. Комар, замеченный в г. Ниуоне, отметил собой тот факт, что он был единственный, замеченный на всем побережье. По мере приближения к Сеулу комары замечаются, однако, снова. Но зато неимоверное количество домашних мух в жилых помещениях не поддается описанию, равным образом и паразитов всех трех категорий. В общем, климат побережья следует считать здоровым и, по уверению европейцев, живущих в Генсане, даже приятным.

О степени минеральных богатств Корейского полуострова замечается некоторое разномыслие в трудах различных путешественников и исследователей этой страны. Не высказываясь в пользу того или другого мнения, считаем возможным указать лишь следующее:

Населению и корейскому правительству известны обширные залежи хорошего каменного угля в окрестностях городов Кенг-шана, Бенг-чени и Кильчу. Усматривая несомненную материальную выгоду, которая могла бы быть извлечена из этих залежей, правительство изыскивает средства для их эксплуатации и весьма охотно уступило бы эту эксплуатацию иностранным капиталистам, если бы только нашлись охотники рисковать своим капиталом. Каменноугольные залежи у г. Кенг-шана пользуются особой известностью и представляют то удобство, что они находятся недалеко от морского берега. Летом 1889 г. был из Сеула командирован чиновник-кореец, который должен был предложить этот уголь нашему морскому ведомству во Владивостоке. По-видимому, корейское правительство, нуждаясь крайне в деньгах, согласно в настоящее время на всякие льготные условия, какие только будут предложены иностранными предпринимателями. Для разработки же залежей своими средствами не хватает пока еще ни денег, ни уменья. Близ деревни Аоди, на 15-й версте от нашей границы, каменный уголь выступает на поверхность и замечается на самой дороге. Население научилось уже пользоваться этим топливом, которое является большим подспорьем при скудности древесного топлива.

На ближайших к нам приисках работала китайская вольница, человек около 800, без разрешения корейского правительства, которое долгое время находилось в затруднении, каким образом прекратить такой произвол. Наконец, после многих сношений с пограничными китайскими властями, было решено, что корейская администрация прогонит этих манз своими силами. По слухам, это было исполнено и не встретило никакого сопротивления. Последние прииски на 532-й версте представляют весьма обширные работы и находятся на откупе у губернатора г. Хам-хынга. Подобно каменному углю, золотопромышленность, разрешенная правительством 5 лет тому назад, может быть предоставлена также иностранным предпринимателям.

Медь разрабатывается во многих местах побережья, но в стороне от дороги. Медная посуда, весьма распространенная в корейском обиходе, выделывается, между прочим, в деревне Иендунгори, в 12 верстах от Генсана.

Железо находится в области г. Кильчу, имеет хорошее качество, но выплавка его крайне неумелая. Земледельческие орудия делаются из такого железа.

Серебряная руда известна населению во многих местах на побережье. Лучшая руда считается у г. Танчени.

Мрамор различных цветов также известен населению, но ломка мрамора не производится.

Горный хрусталь находится обильно у г. Танчени.

Правительство озабочено в настоящее время изысканием способов более доходной и правильной эксплуатации этих минеральных богатств, сознавая вполне правильно, что единственная возможность возродить закоснелую страну заключается в развитии различных промыслов и разработке тех природных ресурсов, которые сокрыты еще в недрах земли.

Правила сухопутной торговли с Кореей, установленные в прошлом 1888 г., пользуются среди пограничной с нами местной корейской администрации и населения полным сочувствием по следующим причинам. В этом договоре корейцы усматривают несомненное желание русского правительства сблизиться с корейским королевством, политическая слабость которого, внутренняя и внешняя, совершенно правильно понимается и чистосердечно сознается всеми сведущими корейцами и в особенности по отношению к России. «Мы уважаем только что заключенный трактат с Россией и намерены в строгости соблюдать его и потому принимаем вас как друга», – вот фраза, с которой почти всегда обращались ко мне местные начальники, и этим обыкновенно начинался дальнейший разговор. Правила эти повлияли весьма успокоительно на корейскую администрацию по вопросу о переселении корейцев в наши пределы. Переселение это, начавшееся еще с 1863 г., практиковалось против желания корейских властей и теперь прекращено в силу 4-го пункта II статьи «Правил» 1888 г. Между тем вопрос этот в глазах корейцев имеет едва ли не главное значение. В предварительных переговорах, веденных в Сеуле до подписания «Правил», корейские представители настаивали первоначально не только на прекращении переселения, но на безусловной экстрадиции всех корейцев, поселившихся в наших пределах[58]. Нашему поверенному стоило немало труда добиться соглашения в смысле упомянутой статьи, т. е. что самовольный переход границы допускаем не будет, причем о корейцах, поселившихся в России ранее подписания «Правил», постановлено, что им предоставляется право по желанию своему возвращаться на родину, и подлежащие власти должны будут выдавать им паспорта, если к тому не имеется препятствий.

Таким образом, устранено опасение корейских властей, что переселение, проявлявшееся прежде периодически, может в более или менее близком будущем возобновиться опять под влиянием различных экономических причин. Должно признать, что опасения эти были вполне основательны, потому что материальная обстановка корейцев, живущих в наших пределах, столь резко отличается от нищенского, полуголодного прозябания большей части корейских поселений в самой Корее, что не может не служить для последних соблазном рано или поздно бросить свои родные земли и искать у нас при иных условиях и обстановке лучшей и более обеспеченной жизни.

Касаясь в разговорах этого вопроса, я пользовался случаем высказывать корейским начальникам, что русское правительство намерено твердо следить за соблюдением с своей стороны упомянутой статьи, и если не последовало согласия на экстрадицию корейцев, эмигрировавших раньше, то только потому, что такая разорительная и жестокая мера не согласна с гуманными принципами, коими всегда руководилась Россия как великая и справедливая держава. В подтверждение этого заявлялось, что в наших прямых интересах также не допускать наплыва иноземного элемента в Южно-Уссурийский край, где земли нужны для нас самих, для русских поселений. Подобные заявления выслушивались с видимым удовольствием, и замечательно, что после этого отношение корейских начальников, бывшее до того сдержанным и недоверчивым, становилось сразу дружественней и общительнее. Военный губернатор г. Кильчу (Кильчу-моксай) Нам-Тсхи-уон[59], сказал: «Если бы мы не противодействовали переселению всеми мерами, то вскоре все корейцы перешли бы к вам и на месте осталась бы одна только администрация, которой некем было бы управлять; поэтому намерение русского правительства также противодействовать переселению для нас весьма важно».

Наконец, последнее обстоятельство, почему корейцы относятся с сочувствием к «Торговым правилам», заключается в открытии нового торгового пункта на севере, близ нашей границы, в бухте Гашкевича. Вопрос этот близко касается наших интересов и потому заслуживает более подробного рассмотрения.

Согласно 1-го пункта статьи I «Торговых правил», кроме портов, открытых для русской торговли по договору 1884 г., «торговля также может производиться в г. Кёнгхонге».

Нельзя не пожалеть прежде всего, что эта статья представляет одну неясность. Дело в том, что за неимением удовлетворительных карт северной территории Кореи и вследствие перепутанности названий населенных пунктов, прилегающих к нашей границе, которые имеют названия корейские, китайские и, наконец, местные, местом для сухопутной торговли был назначен пункт, существовавший прежде в 20 верстах от устья, но перенесенный давно уже в г. Кыгенфу, который находится в 35 верстах от устья, т. е. против китайской границы, и потому пунктом сухопутной торговли с нами служить не может. Прежний же Кёнг-хонг представляет из себя несколько разрушенных фанз, расположенных приблизительно в восьми верстах выше теперешнего пограничного столба лит. Т, т. е. также против китайской границы. В настоящее время корейское правительство переносит г. Кыгенфу, который иногда называется старым именем Кёнг-хонг, в новое место, в бухту Гашкевича, где торговля с Россией могла бы производиться непосредственно, а не через китайскую территорию. Перенесение это делается тем охотнее, что этим полагают идти навстречу желаниям России, и оно представляется тем более логичным, что в корейском тексте торговых правил Кёнг-хонг называется портом, т. е. является прямо понятие о приморском пункте, так как в корейском письме нет отдельных знаков (иероглифов) для порта и пункта сухопутной торговли, и оба понятия изображаются одним и тем же знаком[60]. По совпадению такое решение отвечает вполне стремлениям китайского правительства открыть в этой же бухте для торговли Маньчжурии выход в море.

К вышесказанному следует присовокупить еще следующее. «Страна отшельников», столь ревностно оберегавшая свою обособленность, коренным образом уже изменила в последние годы свои традиционные взгляды на отношения к иностранцам. Метаморфоза, совершающаяся на наших глазах в Японии, не могла не отразиться на Корее, которая издревле находится с нею в самой тесной торговой связи. Эти новые веяния не могли не коснуться той массы корейцев, которые волею или неволею приходят в сношения с внешним миром, в особенности в портах, открытых для торговли. Наконец, само правительство не могло не оценить те материальные выгоды, которые стали доставлять ему таможенные доходы, возрастающие в настоящее время. Необходимость содержать иностранных инструкторов, советников и специалистов, покупать оружие, снаряды, организовать хоть какую-нибудь регулярную вооруженную силу и т. д., все это – сознанная необходимость. Против этого уже мало спорят. Но для удовлетворения этой сознанной необходимости не хватает главного – денег. И вот для приобретения их готовы на всякие меры; готовы отречься от многих вековых традиций, готовы открывать бухты своего побережья, продать залежи каменного угля, предоставить по дешевой цене золотые и серебряные прииски, продать остатки своих лесов, если бы только нашелся покупатель или хоть какой-нибудь капиталист, который рискнул бы своим капиталом в Корее. Отшельничество кончилось и обратилось в другую крайность: на море смотрят не как на оплот от иноземных нескромных вторжений, а как на средство к общению и к наживе. Корея начинает тяготеть к побережью, к морю, ибо не имеет внутри удовлетворительных путей сообщения. В северной, соседней с нами провинции, сверх г. Кыгенфу, переносятся к морю также города Ниуон, Хорианг и Пурьянг. Провинция Хамкиен-до сама разделена недавно на две части, управляемые губернаторами, вполне независимыми друг от друга; главным городом северной половины служит г. Кенг-шан, расположенный всего в 4–5 верстах от моря. Отсутствие путей сообщения внутри страны развило усиленный каботаж для сообщения порта Генсан с севером; наконец, вся жизнь притягивается к побережью, по которому группируется множество поселений в каждой бухточке и прибрежной долине. Понятно, что при таких условиях слух об открытии порта на севере распространился быстро, вслед за подписанием торговых правил, и встретил готовую почву для осуществления. Нельзя, впрочем, отрицать, что в действительности открытие этого порта принесет некоторую пользу, оживив северную провинцию, которая слишком удалена от порта Генсана не столько по расстоянию, сколько по совершенному отсутствию мало-мальски сносных путей подвоза. Но, с другой стороны, порт этот в первое время далеко не оправдает ожиданий, возлагаемых на него правительством. По заявлению лица, близко знакомого с таможенным и с торговым делом в Корее[61], он неминуемо отвлечет часть оборотов от Генсана и потребует сразу около 30 тыс. долларов единовременных затрат на учреждение таможни. При этом было высказано мнение, что при современном экономическом развитии Кореи достаточно уже открытых четырех портов, по крайней мере на первые 20–25 лет.

Одновременно со слухами о проезде русского чиновника, слухами, опережавшими экспедицию на сотни верст, распространилось предположение, что моя цель заключается в осмотре побережья и в выборе места для северного порта. На ночлеге в 25-й версте от г. Пукчан ко мне явилась депутация от приморского пункта Синчцзян с предложением заехать на другой день к ним и осмотреть бухту, которая якобы представляет все удобства для порта. Пояснив, что я не имею поручения выбирать место для порта, потому что России таковой не нужен, я тем не менее отправился на другой день по кружной дороге к берегу. Выйдя к морю у м. Федотова, я был встречен собравшимися хозяевами ближайших фанз деревни Манчук, приодевшимися понаряднее; они настойчиво приглашали остановиться и принять угощение, приготовленное на живописном месте в тени дерев. В трех верстах далее, в Синчцзяне, громадная толпа прибрежных жителей ожидала моего приезда с муниципалитетом во главе. Здесь была оказана крайне почтительная, любезная встреча с приглашением остановиться хотя бы на самое короткое время, принять угощение и облюбовать бухту, которая, кстати сказать, слишком мала и открыта. Не видя здесь правительственных чиновников, я поинтересовался спросить, почему они принимают меня так радушно и с таким почетом; на это последовал ответ, что получено уже строгое распоряжение от губернатора из г. Хам-хынга предоставлять мне всякие удобства всюду, куда бы я ни поехал, не только по главному тракту, но и на побережье. Конечно, Чжо-нян-лин[62] как главный участник в составлении правил хотел этим выразить полное уважение к предоставленному нам праву путешествовать по всей стране, но нельзя все-таки не отметить особую готовность предоставить осматривать специально побережье.

На свои современные вооруженные силы корейское правительство ни в каком случае рассчитывать не может. Известно, что все мужское население Кореи, способное носить оружие, обязано военной службой; но на это нельзя смотреть, как на боевые силы по совершенному отсутствию как мало-мальски подготовленных начальников, так и какой-либо организации. В этом отношении они стоят ниже китайских войск. По официальным спискам числится около 1 200 000 солдат в населении всего государства. В действительности их, вероятно, больше. По существующим положениям все обязанные службой призываются ежегодно осенью на кратковременные сборы в определенные пункты для обучения стрельбе из ружей и упражнений. Из наблюдений в пройденных местностях следует заключить, что постановление это в действительности или не исполняется вовсе, или исполняется так же небрежно, как и самый учет призывных. В местах, в которых должны производиться такие временные сборы, имеется кадр, который ради сбережений или вовсе не содержится военным начальником, или содержится в числе, гораздо меньше положенного; имеется место для стрельбы и имеется постройка из прочносложенного камня, крытая черепицей, без окон, с прочными дверями, которая служит складом для оружия и боевых припасов и расположена обыкновенно особняком от жилых помещений. На мои просьбы показать мне внутреннее содержание такого арсенала отговаривались неимением ключей, которые хранятся у губернатора; по внешнему же осмотру трудно предположить, чтобы здесь хранились действительно ружья или чтобы здания эти когда-либо посещались. К ним не ведет даже тропинка. Наконец, среди населения замечается знакомство с современным огнестрельным оружием только понаслышке.

На самом перевале главного горного кряжа мне пришлось видеть несколько охотников из населения, которые были высланы местными властями мне навстречу для моей охраны от тигров и разбойников. Они были вооружены старыми кремневыми и фитильными ружьями. Мой винчестер и револьвер рассматривались всегда как диковинная новинка. Только у одного военного начальника (пусай г. Бенг-чени) оказался наш короткий бердановский карабин, который он показал мне с гордостью, но тут же поведал мне свое неутешное горе, что у него нет патронов. Данные ему две пачки привели его в восторг. Из всего означенного контингента обязанных службой содержится на службе в мирное время около 3000 человек, расположенных гарнизонами в столице и более важных городах. На всем пути от нашей границы до г. Пёнь-ньяна не замечалось даже признаков, чтобы солдаты имели огнестрельное вооружение. Только в г. Пень-ньяне находился гарнизон около 600 человек, который, по-видимому, имеет вооружение ружьями. По крайней мере, перед воротами дома пусая стояло несколько ружей Ремингтона, составленных в 2 козла, но в крайне запущенном виде.

В конце 1887 г. корейское правительство вошло в частное соглашение с Североамериканскими Штатами о присылке инструкторов-офицеров, причем было обусловлено жалованье и прочее довольствие. В марте 1888 г. прибыли три американских офицера: генерал Дай, полковник Кемпбель и генерального штаба майор Ли. Первые два уже состоят давно в отставке. Генерал Дай долгое время был полицмейстером, кажется, в Нью-Йорке, убеленный сединой, он еще очень бодрый старик с внушительной военной осанкой. Второй, также в летах, напоминает собой кондотьера старых времен, бывалый, служивший не раз вне своего отечества, даже когда-то в Египте. Третий числится на действительной службе, лет 36, весьма начитанный и сведущий; он ставит дело организации корейских вооруженных сил вопросом чести, за которое он отвечает перед своими однополчанами в Америке[63]. Вот уже 17 месяцев как эти инструкторы находятся, в Сеуле, но дело не ладится. Было предположено обучить первоначально кадр унтер-офицеров в 220 человек, который впоследствии послужит инструкторами для формирования корпуса силою до 5 тыс. человек. Рядом с этим предположено было учредить офицерскую школу человек на 60, куда будут поступать молодые корейцы-дворяне. Принявшись первоначально горячо за дело, инструкторы встретили множество затруднений.

Положение их, не регламентированное в предварительных условиях, оказалось в Сеуле крайне неопределенным. Корейское правительство, или, вернее, мандарины военного министерства, ревниво следили за тем, чтобы парализовать всякое влияние, какое могли бы проявить американцы как военачальники, и этим тормозили всякий успех. Инструкторам не предоставлено никакой дисциплинарной власти. Они постоянно находятся под надзором корейских чиновников; не могут отдать никаких приказаний или распоряжений помимо мандаринов; не могут даже входить в казармы без них. Вследствие этого дело чрезвычайно усложнялось. Назначается, например, ученье в 5–6 часов утра. Инструкторы приходят на плац – никого нет. Начинаются сборы; распоряжаются корейские чиновники; в бестолковой суете проходит два часа ожиданий. Когда собрались, оказывается жарко. Тогда доносят королю, что время года вообще слишком жаркое, – и распускают людей по домам. В мою бытность в Сеуле в школе состояло только 20 человек и никаких занятий не производилось. К этому присоединилось разномыслие между самими американцами в системе обучения, что, конечно, было тотчас же замечено хитрыми корейцами, которые при этом случае наверное бы вспомнили басню «Лебедь, рак и щука», если б ее знали. К делу обучения корейцы относятся крайне небрежно и недобросовестно, хотя представляют способный материал. Генерал Дай, говорят, помирился с этим положением, довольствуясь хорошим содержанием в 5000 долларов. Но майор Ли твердо решил ехать по окончании трехлетнего контракта, считая совершенно бесполезным работать дальше. У полковника Кемпбеля я видел много ружей разных систем, выписанных как образцы; но ни на одной системе еще не могли остановиться. Главная причина очевидна – денег нет. Таким образом, в деле организации корейских вооруженных сил по современным военным требованиям, в сущности, ничего еще не сделано, несмотря на то, что прошло полтора года со времени приезда американских инструкторов. Вместе с тем отодвигается на неопределенное время и образование в Сеуле такого отряда, который хотя бы во внутренних делах придал некоторую устойчивость корейскому правительству, служил бы опорой во время смут и беспорядков и гарантией сохранения нынешнего положения вещей.

* * *

И вот вам самый яркий образчик смут и беспорядков, вывезенный из экспедиции по Южной Корее полковником Генерального штаба Карнеевым и поручиком Михайловым (1895–1896 гг.).

* * *

Король может по завещанию передать корону одному из своих потомков мужского пола. При передаче короны преимущество отдается сыну королевы. Признаком королевского достоинства служит обладание государственной печатью. Король Чуль-чонг сам вступил на престол после смерти своего племянника Хун-чонга, не оставившего наследника. Мать этого Хун-чонга, старая королева Чо, тотчас по смерти короля Чуль-чонга завладела государственной печатью и, посоветовавшись с придворными, усыновила 13-летнего второго сына Тай-уон-куна, и он был сделан королем. Несомненно, что умный и красивый мальчик был более по сердцу старой королеве, нежели старший сын Тай-уон-куна, занимавший уже тогда официальное положение.

Говорят также, что по корейским законам и обычаям бездетный может выбрать себе для усыновления любого из сыновей своих родственников, за исключением старшего сына, который должен оставаться при родителях. Родители же не имеют права не отдать бездетным родственникам выбранного ими ребенка. Очень возможно, что это было причиной, что престол достался не старшему, а младшему сыну Тай-уон-куна.

В 1886 г. король женился. Убитая королева была дочь принца Мин-Чи-Рок; родилась в г. Ы-чжу и была на год старше своего супруга короля. Семья королевы считалась высокознатной, хотя отец ее не был богат и не занимал высокого официального положения. Он умер за несколько лет до выбора его дочери в супруги королю Кореи. Покойная королева приходилась троюродной сестрой жене Тайуон-куна, которая также была из фамилии Мин. Очевидно, выбор королю супруги был сделан самим Тай-уон-куном. Имея короля сына и королеву как члена семьи своей жены, он рассчитывал, что положение его как фактического правителя страны будет вернее и продолжительнее. Но в этом Тай-уон-кун сильно ошибся. Королева оказалась женщиной с большими способностями и большой силой характера, и влияние ее скоро начало сказываться в делах государственного управления. Вскоре после замужества добрые отношения между ней и ее тестем изменились. Тай-уон-кун лишился всякого участия в делах управления государством и принужден был жить в отдалении, откуда показывался лишь во время государственных переворотов.

Покойная королева, по восточным понятиям, получила хорошее образование и считалась наилучшим знатоком китайских иероглифов не только в Корее, но и, пожалуй, на всем Востоке. Вместе с тем она очень сочувственно относилась к введению в Корее европейской цивилизации и реформ, но не при посредстве японцев. Понятно, что решительная и умная королева не могла быть по сердцу японцам, желавшим управлять бесконтрольно Кореей по своей воле, и они не остановились пред гнуснейшим злодеянием, подробности которого во время нашего пребывания в Сеуле еще не были окончательно выяснены. Несомненно одно: убийство совершено исключительно японцами в ночь с 25 на 26 сентября 1895 г. при следующей обстановке. В 3 часа ночи дворец стали окружать японские войска; отряд их расположился у северо-западных ворот, а у северо-восточных – человек около 300 корейских солдат, обученных японцами. Во дворце находился генерал Дай, пытавшийся принять меры для охраны дворца, но в дежурной комнате не оказалось офицера, и часть дворцовой стражи разбрелась. Приказание полкового командира разойтись корейские солдаты, стоявшие у северо-восточных ворот, не только не исполнили, но послышалось в ответ, что он им не начальник, что приказывать здесь могут только японские инструкторы. Лишь только во дворце стало известно, что он окружен японскими и корейскими солдатами, король приказал бывшему министру земледелия и торговли И-Пом-Тину бежать в американскую и русскую миссии и просить помощи. Взобравшись на западную стену, И-Пом-Тин увидел невозможность спуститься здесь незамеченным, так как все пространство перед ней было полно солдат; тогда он взобрался на башню в юго-восточном углу стены; место это охранялось только двумя японскими солдатами; подождав, пока они немного удалились, И-Пом-Тин спрыгнул со стены и, хотя повредил себе ногу, пустился бежать. Находясь вблизи американской миссии, он услышал первые выстрелы во дворце. В разорванном платье прислужника И-Пом-Тин прибежал в императорскую русскую миссию и в нескольких словах передал, что японцы производят резню во дворце, вероятно, с целью убить королеву и что король умоляет русского и американского представителей поспешить на помощь.

Между тем в пятом часу утра по первым выстрелам с северной стороны несколько японцев по приставным лестницам перелезли через стены дворца. Перелезшие через южную стену разогнали выстрелами часовых и открыли главные ворота, через которые хлынули стоявшие за ними корейские солдаты. В то же время вломившиеся через северные ворота японские и корейские солдаты по приставным лестницам поднялись к малым северным воротам и выстрелами разогнали внутреннюю стражу. Затем, отворив ворота, заговорщики овладели северной частью дворца. Посреди дворца расположился отряд корейских солдат под командой японского офицера, а у каждой из двух дверей королевских помещений, ведших в парк и во внутреннюю часть дворца, было поставлено по 2 японских солдата.

Двор, в котором помещался флигель королевы, был полон японцами, одетыми в партикулярное платье и вооруженными саблями; некоторые из них были с обнаженными саблями. Распоряжался этой бандой тоже японец с длинным кинжалом[64]. С криками бегали они по двору, хватали людей, которые, по их мнению, могли указать, где королева, били их, но никто не давал им требуемых сведений.

Предполагая, что королева скрывается в числе фрейлин, японцы начали наугад убивать беззащитных придворных дам. Министр двора бросился навстречу японцам и, став между ними и королевой, поднял руки, прося пощады, но японцы ударом сабли отрубили ему руки, и он упал, истекая кровью. Японцы бросились к женщинам, требуя выдачи королевы. Королева и все фрейлины отвечали, что королевы здесь нет. Но нервы бедной королевы не выдержали, она побежала по коридору, за ней бросился японец, схватил ее, бросил на пол, вскочил ей на грудь и, три раза придавив ногами, заколол. Через несколько времени убитую королеву японцы унесли в находящуюся вблизи рощу и затем, облив керосином, сожгли. Так кончилась кровавая драма 26 сентября 1895 г. Совершилось событие беспримерное в истории по своей безграничной наглости. Никогда не бывало, чтобы в мирное время люди чужой нации, под покровительством и даже под руководством своего войска, а может быть и миссии, врывались толпами во дворец короля, убивали королеву, сжигали ее тело и после целого ряда гнусных убийств и насилий самым наглым образом осмеливались (как это ими было сделано почти вслед за совершением преступления) отрицать то, что было сделано на глазах у всех.

В то время, когда японцы производили свою кровавую расправу, через южные ворота вместе с японскими солдатами вошел Тай-уон-кун и почти одновременно с ним японский посланник Миура. Они немедленно отправились к королю и представили ему для подписи прокламацию о лишении королевы ее титула и низведения на степень женщины простого класса. Король с негодованием протянул руки и, указывая на пальцы, сказал: «Отрубите их, и, если они могут, пусть подпишут, что вы от меня требуете, но до тех пор моя рука никогда не сделает ничего подобного».

Вскоре после ужасного убийства королевы, когда уже улеглась первая тревога, прибыли во дворец русский и американский представители, советники и приближенные короля. В тот же день собрался совет всех иностранных представителей, на котором японскому посланнику было предложено разъяснить обвинение, падавшее на японских солдат в убийстве королевы и сопровождении отрядом их Тай-уон-куна из его загородного жилища в сеульский дворец с 25 на 26 сентября. Результатом этого было то, что японское правительство выразило русскому глубокое сожаление по поводу беспорядков в Сеуле и для расследования отправило уполномоченного, которому приказано было действовать сообща с нашим поверенным в делах в Сеуле».

* * *

Да, это чистый Шекспир… А мы-то и не знали. Это тема уже не для красивой вышивки, а для грандиозной фрески.

Но знаменитый автор «Детства Темы» Н. Г. Гарин-Михайловский в своих путевых очерках «Из дневников кругосветного путешествия» 1898 года не заглядывает на подобные высоты. Крупный инженер, он смотрит на мир взглядом сразу и ученого, и художника. Первые корейцы встречаются ему уже во Владивостоке.

* * *

Ходим мы по улицам, ходят матросы наши, русские, немецкие, чистые, выправленные щеголи, гуляют дамы, офицеры, едут извозчики, экипажи-собственники. Это главная улица города – Светланская; внизу бухта и суда. Садится солнце, и толпы китайцев и корейцев возвращаются с работ.

Китайцы подвижны, в коротких синих кофтах и таких же широких штанах, завязанных у ступни, на ногах туфли, подбитые в два ряда толстым войлоком. Нижний ряд войлока не доходит до носка, и таким образом равновесие получается не совсем устойчивое. Китайская толпа оживлена, несутся гортанные звуки, длинные косы всегда черных, жестких и прямых волос спускаются почти до земли. У кого волос не хватает, тот привлекает ленту.

Корейцы – противоположность китайцам: такой же костюм, но белый. Движения апатичны и спокойны: все это, окружающее, его не касается. Он курит свою маленькую трубочку, или, вернее, держит во рту длинный, в аршин, чубучок с коротенькой трубочкой и степенно идет. Шляпы нет – на голове его пышная и затейливая прическа, кончающаяся на макушке, так же, как и модная дамская, пучком закрученных волос, продетых цветной булавкой. Лицо корейца широкое, желтое, скулы большие, выдающиеся; глаза маленькие; жидкая, очень жидкая, в несколько волосков, бородка, такие же усы, почти полное отсутствие бакенбард. Выше среднего роста, широкоплечи, и в своих белых костюмах, с неспешными движениями и добродушным выражением, они очень напоминают тех типичных хохлов, которые попадают впервые в город; за сановитой важностью и видимым равнодушием прячут они свое смущение, а может быть, и страх.

А вот Гарин-Михайловский уже на пороге Кореи беседует с местными чиновниками.

Следователь прямо в восторге от корейцев. И он у них желанный гость. В нем они видят защитника, и каждый его приезд к ним сопровождается целыми овациями.

– Скажите, правда, что с корейцами нужна твердая, авторитетная манера?

– О, Боже сохрани! Не слушайте вы всех этих негодяев-шовинистов. Ведь это они же и подрывают везде и всегда русское имя: за них краснеем…

– Будете путешествовать, спрячьте все ваши ружья: простой лаской сделаете с ними все.

А вот каким оказывается первое утро в Корее (ранняя осень, 11 сентября).

Перед моими глазами фанза.

Целый ряд окон-дверей с узорчатым мелким переплетом, заклеенным бумагой. Все эти окна-двери выходят на узкий, шириной всего с аршин, балкончик. С этого ящика до земли тоже аршин. Вся фанза выбелена. Крыша ее плоская, из мелкого камыша, сверху покрытая веревочной сеткой.

Отдельно, сбоку от фанзы, на расстоянии сажени, из земли выведена высокая, выше крыши, узкая деревянная, из четырех досок, труба. В эту трубу проходит дым из печей дома.

Печи устроены очень своеобразно: все дымовые ходы расположены под полом. Пол поэтому всегда теплый, а в комнатах не видно печей. При легкости всей постройки, при толщине стен в два вершка, я не думаю, чтобы в этих фанзах было тепло зимой. Впрочем, вот доживем до холода и тогда убедимся.

Двор собственно разделен на две части; в передней сосредоточено все, относящееся к рабочим и скоту. Там грязно.

Во втором дворе, где мы – чисто, а с левой стороны устроен даже небольшой цветник. Красные и белые цветы в изобилии ласкают взгляд.

Вдоль стен висят гроздья красного перцу, желтой кукурузы, белого чесноку, а из-за забора выглядывает здешняя ветла с острыми длинными серебряными листьями, с ярко-красными наростами на листьях.

Во дворе корейцы: русские – стриженые, подданные же Кореи – в своих прическах, с завитушкой на середине головы.

Движется экспедиция Гарина-Михайловского «вверх по Тумангангу (пограничная река) на Пектусан – священная гора, остывающий вулкан».

Впечатления 13 сентября.

Вокруг нас все время корейцы, ласковые, гостеприимные, хотя и готовые получить за все немного дороже. Где, в какой стране это не практикуется с такими туристами, как мы?

Я был в школе деревни Подгорской. И учитель, и ученики – корейцы. Положение учителя очень плохое. Получает он 15 рублей в месяц и, при здешней дороговизне, живет хуже крестьянина-корейца.

– Чай пьете?

Он только рассмеялся и махнул рукой.

Дети усердны и все поразительные каллиграфы. И к остальным наукам, впрочем, корейцы очень способны.

Здание школы просторное и светлое. Школа устроена в этом году.

По вечерам, когда я возвращаюсь с работы, около меня толпится много корейцев. Один из них, человек лет 35, маленький, с черными глазками, маленькими руками и ногами, прислан ко мне учителем, как человек, знающий много рассказов из корейской жизни. Он сидит на корточках и со всем жаром художника, весь увлеченный, рассказывает. По временам переводчик П. Н. останавливает его, не надеясь на свою память, передает мне, а я записываю. Все остальные корейцы сидят на корточках и серьезно, внимательно слушают. Если рассказчик сбивается, они поправляют его, и иногда поднимается горячий спор.

Так я записал уже до десяти сказок и рассказов.

Этот кореец-художник принял мое предложение и отправляется со мной по Корее: он будет помогать мне собирать те рассказы, которые удастся собрать.

Из рассказов, между прочим, выясняется несомненный факт, что русским корейцам живется гораздо лучше, чем их братьям в Корее. Они говорят, что, если бы не запрещались переселения, вся Северная Корея перешла бы в Россию, особенно с тех пор, когда приехал мировой, когда нельзя больше безнаказанно ни убивать, ни бить их. Но переход из Кореи строго запрещен, и всех таких переходящих, и корейцев и китайцев, препровождают обратно. При этом корейское начальство ограничивается выговором и тут же отпускает их, а китайское тут же или сечет, или рубит головы.

Запись 14 сентября

Проезжая мимо фанзы, вежливость требует слезть с лошади или, по крайней мере, выпустить стремена.

При встрече с женщиной соблюдается такая же вежливость. При встрече двух равных по положению, надо слезть с лошадей обоим и распростереться на земле.

А вот беседы уже и политического характера.

Корейцы недовольны своей династией. Они упрекают ее за эгоизм, за готовность пожертвовать всем, родиной, лишь бы им было хорошо… Наследник совершенно выродившийся человек, которому даже и жена его не нужна.

Большие надежды возлагаются на незаконного сына корейского короля, который воспитывается в Японии. Ему теперь 22 года. Это очень умный и образованный человек. Он «знает и все иностранные грамоты, знает и нашу, и мужскую и женскую».

Мужская – китайские письмена, женская – корейские, упрощенные для простого народа.

Женскую грамоту знает половина корейцев, остальные неграмотны.

15 сентября

Взрослые, как дети, весь досуг свой отдают сказкам, верят в них, возбуждая зависть к этой своей непоколебимой вере, верят в богатырей, в покойников; верят в возможность найти счастливую могилу и всю жизнь ищут ее. Тигр, барс, тысяченожка последняя – все это те же превращенные люди. Фетишизм на сцене: луч горы, луч Большой Медведицы, оплодотворяющий женщин.

16 сентября

Очень сложный вопрос мы обсуждаем. Вопрос их религии. Будда, Конфуций, шаман, обожание гор – все это смешалось и составило религию простого человека в Корее.

Миллион вопросов с моей стороны, прямых, перекрестных – и полдня ушло, пока получилось нечто связное, передаваемое бумаге.

Здесь же проводник из Ауди, почтенный старик Ким-тибуан. Здесь и житель южной Кореи, Ан-кугуни из провинции Пхёнгандо. И когда все они кивают головами, осторожный и пунктуальный П. Н. Ким переводит мне. Многое он и сам знает, но не доверяет себе и, по моей усиленной просьбе, по нескольку раз переспрашивает.

Вот сущность и результат всех вопросов.

У человека три души. Одна после смерти идет на небо (ханыр); ее несут три ангела (бывшие души праведных) в прекрасный сад (син-тён). Начальник сада, Оконшанте, спрашивает ее, как жила она на земле, и, в зависимости от греховности или чистоты этой жизни, чистосердечности передачи всех грехов, определяет: или возвратиться ей обратно на землю в оставленное тело, или оставаться в прекрасном саду, или переселиться в тигра, собаку, лошадь, осла, свинью, змею.

Есть души, обреченные на вечное переселение: это убийцы и разрушители династий.

Вторая душа остается при теле и идет с ним в землю (ее несут тоже три ангела), в ад, к начальнику ада, Ти-буану.

Третья душа остается в воздухе, близ своего жилья – ее несет один ангел.

О первой душе забота живущих заключается в том, чтобы дождаться распоряжения начальника сада, на случай, если он возвратит душу назад в тело.

Это может случиться через три дня, пять, семь – всегда нечетные дни.

Шаман, или вещун, или предсказатель – тоин, или просто составитель календаря счастливых дней и празднеств саат-гуан в точности называют этот день похорон. У богатых не хоронят иногда до трех месяцев. Тогда тело кладут в парадную комнату фанзы, кладут туда же и пищу и замуровывают эту комнату. Вообще торопиться с похоронами не следует – это неприлично, это неуважение к памяти усопшего.

Заботы о второй душе – душе тела – заключаются в том, чтобы выбрать телу счастливую гору. Корейские горы представляют собою множество отдельных вершин и холмов. Все эти холмы и вершины утилизируются для кладбищ. Найти счастливое место – большой труд. По нескольку раз приходится вырывать тело и переносить его на новое место. Вчера в дождь и в непогодь мы встретили по дороге таких мучеников, несших уже сгнившее тело. На двух жердях они несли тело, обернутое в корейскую, маслом пропитанную бумагу. От трупа невыносимо разило.

– Почему вы несете его на новое место?

– В нашем доме заболел ребенок, и шаман приказал перенести тело его деда, умершего шесть месяцев назад, на другое, более счастливое место. А сегодня именно тот счастливый день, когда назначен перенос.

Счастливая гора, выбранная для покойника, дает все – счастье, удачу, служебную карьеру. Он богат, потому что выбрал удачную гору отцу, он министр по той же причине.

Есть святые горы. Кто умеет найти их для своих предков, в роду того когда-нибудь будет богатырь.

Забота о третьей душе[65] никогда не прекращается: то ее надо покормить, и шаман назначает зарезать свинью, сварить рису и нести на гору, где стоят молельни – кучи камня под навесом, то тот или другой предок обиделся, и опять надо его умилостивлять той же свиньей (чушкой) и вареным рисом. Вообще эти души воздуха – беспокойный народ, и возни корейцу с ними выше головы. Блудливые в жизни, они остаются такими же и после смерти, являясь таким образом точным снимком с того, кто жил когда-то.

Над жизнью и смертью распоряжается идол ада, Тибуан. По своим спискам он вызывает с земли через свою администрацию очередных. Но оказывается, что и там возможны подтасовки. Так, однажды умер некто Пак из Мёнгчхена. Внук этого Пака, умерший значительно раньше и успевший попасть в администрацию Тибуана, сейчас же узнал деда, но, не показав и вида, сказал Тибуану:

– Вот произошла ошибка: мы требовали Пака из Тангчхёна, а пришел из Мёнгчхена.

– Исправить ошибку, – сказал Тибуан.

Таким образом Пак из Мёнгчхена возвратился в свое тело и потом рассказывал, при каких обстоятельствах увиделся он со своим внуком.

16 сентября

Муж бил жену и она убежала; ее поймали и привели назад, ей шестнадцать, мужу двадцать. И что же решает суд?

Его приговорили к 10 ударам розог, которые он тут же и получил. Одни держали за ноги, другие за голову, а помощник старосты отсчитывал удары. С десяти ударов они сняли ему несколько полос кожи.

Староста, когда били, спрашивал:

– А что, больно?

И тот благим матом кричал: – Больно!

– Ну, в другой раз не теряй жену и не беспокой соседей твоими делами.

Староста очень жалел, что мы не досидели до конца и не были свидетелями наказания, так как чем больше свидетелей, тем это назидательнее выходит.

– А жене ничего?

– Это дело ее мужа.

– И она присутствовала при наказании?

– Да. Затем они уехали оба к себе домой. Он не мог сидеть и лежал в арбе, а она правила.

– Но если она убежит?

– Тогда еще больше накажем: не убежит.

17 сентября

Сегодня вечером у меня опять собрание корейцев из соседней деревни. Во главе их дворянин. Он, оказывается, и староста у них. По требованию П. Н., я оказываю ему особый почет: жму, как и он, двумя руками его руку, посадил его на походный стул, подарил ему какую-то безделушку, а главное, угостил всю компанию коньяком. Немного, но достаточно для того, чтобы развязать им языки. Дворянин недоволен современным положением дел.

– Прежде в Сеуле за знание давали должности, потом эти должности покупали, а теперь их никак не получишь: пришли другие люди и все взяли. Наша страна бедная, только и были, что должности; должности отняли, что остается корейцу?

Он спросил:

– Отчего другие народы богаты, а корейцы бедны?

Я отвечал, что и у корейцев много естественных богатств, но нет технических знаний. Без таких же знаний в наше время нельзя быть богатым. Эту мысль я развил ему примерами, вроде моего путешествия со скоростью 20 верст в сутки, в сравнении с железной дорогой, с тысячеверстной скоростью в то же время.

– Да, мы уже строим такую дорогу, но без знаний не мы будем ею пользоваться.

Я ответил, что корейцы народ способный, и раз начнут заниматься техникой, то так же скоро, как и японцы, догонят европейцев.

– Северная Корея от России примет науку.

– Если Корея этого захочет. Россия считает корейцев братьями.

– Мы хотим, а как другие – мы не знаем.

18 сентября

По случаю праздника все нарядны; девушки качаются на качелях, молодые парни разводят у реки костры и что-то варят себе. Взрослые на могилах предков. Группы в белых одеяниях на всех окрестных пригорках – все это кладбища, все это счастливые горы. И нередко, если нашедший счастливое место для предков попадает в знать или богатство, тайно на это же кладбище уже несет кто-нибудь и своего какого-нибудь предка. Но если владелец кладбища узнает, то дело нередко кончается и смертью виновного.

19 сентября, дневка в местечке Хойрёнге

В шесть часов раздались где-то близко какие-то мелодичные завывания, ближе, ближе, и наши двор, комната наполнились вдруг этим странным восточным пением, завыванием.

Неумытый П. Н. просунул взволнованное лицо и шепнул:

– Начальник города.

– Скажите, что мы очень извиняемся, что мы еще в постели, что не пришел обоз, где наши вещи. Когда придет, мы сами будем у него.

Опять заглядывает П. Н.

Начальник счел своим долгом, ввиду того, что такие знатные иностранцы посетили его город, осведомиться об их здоровье и спросить, довольны ли помещением.

– Мы очень довольны и от всей души благодарим.

Некоторая пауза, и затем крик десяти голосов, что-то вроде нашего «ура», и затем опять мелодичное завывание.

Мы высунули головы и смотрим вслед. На носилках сидит высокий, старый уже человек. Он в белом костюме, черной волосяной шляпе, а поверх белого костюма фиолетовая туника. Носилки устроены с возвышением, покрытым шкурой барса, на которой и сидит начальник (кунжу). С двух сторон его идут двое с алебардами, впереди разноцветный фонарь, около него молодой мальчик, его адъютант, передает распоряжения старшему палачу, этот же, в свою очередь, громко выкрикивает то же своим исполнителям – младшим палачам. Вся свита кунжу – человек десять, которые идут гуськом за ним.

Завывания уже далеко, но сон пропал.

– Что они кричат?

– Кричат, чтобы все давали дорогу. Когда идет начальник, надо уходить или, пригнувшись, давать дорогу, проходить, не смотря.

Начальник едет в громадных китайских очках. При встрече с ним все остальные должны снимать свои очки. При встрече и поклонах друг с другом они тоже обязательно снимаются.

Напились чаю, я сел за работу, все наши отправляются посмотреть город, кроме Бибика.

– Что там еще смотреть? У нас в Томской губернии…

Он не договаривает, что́ у них там в Томской губернии. Да что и договаривать, когда все и без того ясно. Бибик ложится спать поэтому и спит весь день.

К двум часам приходит обоз, мы одеваемся и идем к кунжу. Его чиновник ждал нас и теперь ведет к своему шефу. За нами идут дети, корейцы, выглядывают кореянки. Одни стыдливо, другие уверенно. Одна стоит с большими глазами, с совершенно белым, здоровым лицом, красивая даже с нашей точки зрения. У нее в глазах уверенность и некоторое даже презрение, пренебрежение.

– Веселая вдова, – говорю я П. Н.

П. Н. осведомляется, и оказывается, что веселая вдова попросту проститутка.

– Как вы догадались? Она была у прежнего кунжу фавориткой, а этот новый набрал других, и эта недовольна.

– Откуда набираются проститутки?

С тем же вопросом П. Н. обращается к толпе корейцев; долгий разговор, поправки и затем перевод П. Н.:

– Проститутки набираются со всех сословий…

– Я читал, что собственно танцовщицы поставляются исключительно городским сословием – среднее нечто между крестьянами и дворянами.

П. Н. перебрасывает вопрос в толпу, и энергичный крик в ответ:

– Это неверно. Вот как это бывает в каждой семье. В три года предсказатель, по-вашему шаман, по-корейски тоин, определяет будущность девушек. Бывает так, что девушке назначено умереть, а проституткой она остается живой, такую и назначают… Только это последнее дело…

П. Н. делает соответственную гримасу. Он переводит свою мысль толпе, толпа делает такие же гримасы, сочувственно кричит и отплевывается.

– Вот еще проститутка.

Тоже белолицая женщина, рыхлая, с неприятным лицом, стоит и мирно разговаривает с толпой.

Но с ней разговаривают, и пренебрежения к ней не видно.

Я сообщаю это П. Н.

– Ну, конечно, – говорит он, – тоже человек, чем она виновата.

Мы проходим через целый ряд памятников кунжу, прежних пусаев, и подходим к дому с затейливыми, на китайский образец, черепичными крышами. Деревянная арка, на ней громадный барабан, в который бьют вечернюю зорю.

Там, на этой арке, сам кунжу со свитой… Увидев нас, он поспешно идет во двор.

Перед нами отворяются средние ворота, в которые входит только кунжу.

Мы входим во двор и поднимаемся по ступенькам под большой навес. В стороне лежат корейские розги: длинные, гибкие линейки, аршина в два, с ручками. Здесь происходят судбища.

К нам идет навстречу начальник, мы жмем друг другу руки, он показывает на дверь. Мы входим в комнату сажени полторы в квадрате. Посреди ее накрытый белой скатертью стол, по бокам четыре табурета; два из них покрыты барсовыми шкурами. На них садят меня и Н. Е. На два других садятся кунжу и П. Н.

Начинается разговор: как высокие гости доехали? Как нравится им страна и люди?

Мы хвалим и страну и людей, благодарим за гостеприимство. С введением технического образования предсказываем спокойную и безбедную будущность корейскому народу.

– Образование необходимо, – говорит старик: – мой сын третий год уже в Петербурге. Корея может жить, если другие великие народы не уворуют их страну. Кореец не может сопротивляться, но это будет большой грех. Слава богу, избавились от китайцев, но теперь японцы захватывают: они жадны, корыстолюбивы, двуличны. Мы за их доллар даем 500 кеш, а между тем это уже вышедшая из употребления монета, и во всем остальном мире стоимость ее – только то серебро, которое в ней. На сто кеш не будет. Три миллиона нищий корейский народ бросает так японцам.

Он не любит японцев. Его, вероятно, за это прогонят скоро, но он говорит то, что думает.

20 сентября, беседа у костра

Времена еще Гомера у корейского народа, и надо видеть, как любовно и серьезно они слушают рассказы. Лучшие рассказчики на устах у всех, и П. Н. безошибочно делает свой выбор.

Сказки о предках, о счастье.

Для счастья кореец носит своих покойников с места на место, меняет чуть не каждый год название своей деревни, ищет счастливый день в календаре, у предсказателей.

На склонах гор его растет дикий виноград, в долинах дикие яблони, вишни и сливы, в горах золото, железо, серебро, свинец и каменный уголь. Но ничего этого не надо корейцу: ему нужны сказки о счастье. И сказки о счастье дороже ему тяжелых денег, тощей пашни.

23 сентября, Мусан, беседа с начальником города

Корейцы, по его мнению, совершенно не годятся к войне. Это кроткий, тихий народ и теперь по-своему очень счастливый, потому что умеет довольствоваться малым.

– Деньги не всегда дают счастье.

Он смеется, и его белые зубы сверкают, а глаза ласково смотрят. Японцы одно с ними племя (на самом деле вопрос этот мало изучен; корейцы существенно отличаются и от китайцев, и от японцев, как и по внешнему облику, и по языку, и по культуре), но они испортились, стали двуличны и жадны. Но денег нет и у них. «Араса» – это сильный, могущественный народ. «Араса» храбр, и ему здесь никто не страшен. «Араса» богат, и вся Северная Корея живет заработками в России. Для Кореи не надо солдата, нужна ласка. Для хунхузов нужно солдат.

…Он ушел скромно, с опущенной головой, точно в раздумье о чем-то.

– Корейский народ, может быть, будет богат и образован, но таким счастливым он уже никогда не будет, – вздохнул он, прощаясь.

Гарин заглядывает и на китайскую сторону.

На той стороне китайский берег, обработанные поля. Это работа корейцев, а поля китайцев, и берут с них китайцы из 10 снопов в свою пользу 6. Это указывает на громадную нужду в земле. Надо вспомнить при этом, что такой работающий на китайской стороне кореец постоянно рискует попасть в руки хунхузов, которые или убьют его, или возьмут выкуп. И нужда все-таки гонит их на китайский берег.

– А если б пришел «араса», – он храбрый и прогнал бы хунхузов.

– Мы так хотим «араса»…

Запись 27 сентября

Следующая маленькая деревня как раз та, где барс (по-корейски тхоупи, а тигр – хораи, или поми) схватил женщину. Вот та фанза, где жила эта женщина, вот место, где она сидела.

Вся деревня собралась и рассказывает.

Упустив добычу, барс, оказывается, возвратился назад на этот берег, не обращая внимания на кричавший народ. Охотник стрелял почти в упор в барса. Рассказали это нам, обступив по-корейски, и замолчали. И все мы под впечатлением рассказа. Какой-то кореец лениво бросил слово. Другой что-то сказал. Переспросил равнодушно П. Н., и неохотно вмешался третий. Еще один какое-то слово бросил, и вдруг оживился П. Н., глаза загорелись, и все сразу закричали, заговорили, и удивляешься только, как можно при таком гвалте что-нибудь понять. Кажется, что ссорятся все они насмерть, если бы не спокойное добродушие их лиц, когда, кончив, они затягиваются из своих длинных трубок.

– Да, так вот в чем дело, – радостно переводит П. Н., – тут целая история выходит. Семь лет тому назад за нее сватался один человек. Он был бедный, и отец не хотел отдать ее. Тогда он сказал: «Буду же я богатый», – и пошел рыть жень-шень. Они поклялись друг другу, что будут мужем и женой. Уходя, он сказал: «Жди меня». Хунхузы убили его. Прошло три года, и девушку выдали за другого. В день свадьбы он явился к ней во сне и сказал: «Помнишь клятву, – жди меня». А теперь он пришел за ней, – не он, душа его, вошедшая в барса. Оттого барс и не думал о себе и не видел охотника. А обыкновенный барс так разве делал бы? Убежал бы и конец.

– Ну, что же теперь?

– Теперь неизвестно. Если женщина выздоровеет, позовут тоина или шамана. Через сорок дней Оконшанте скажет душе барса свою волю, – может, сделает его опять барсом или тигром, или медведем, или кабаном, или змеей, словом, таким зверем, который опять придет к ней, или скажет: «довольно», – и возьмет его душу к себе на небо, или в червяка превратит, и она его раздавит по дороге. Может, женщина, если жива будет, успеет упросить Оконшанте. Шаман поведет ее на гору, где устроена «кукша», и будет там молиться с ней.

П. Н. закончил так:

– Ну, словом, корейцы уже успели запутать все дело так, как их самих запутали их горы.

Так на наших глазах создалась новая легенда.

28 сентября

Я любуюсь и не могу налюбоваться корейцами: они толпятся во дворе, разбирают вьюки.

Сколько в них вежливости и воспитанности! Как обходительны они и между собою и с чужими, и как деликатны! Ребятишки их полны любопытства и трогательной предупредительности. Я вынул папиросу, и один из них стремительно летит куда-то. Прибегает с головешкой – закурить.

Я снимал их сегодня и, снимая, сделал движение, которое они приняли за предложение разойтись, что мгновенно и сделали. Когда дашь им конфету, сахар, принимают всегда двумя руками: знак уважения.

Какое разнообразие лиц и выражений!

Вот римлянин, вот египтянин, вот один, вот другой – мой сын, а вот совершенный калмык.

Лица добрые, по природе своей добрые.

Я вспоминаю слова одного русского туриста, что кореец любит палку и с ним надо держать себя с большим достоинством, надо бить по временам.

Стыдно за таких русских туристов. Каким животным надо быть самому, чтобы среди этих детей додуматься-таки до кулака!

Какой все-таки милый человек этот русский писатель! Вот истинный носитель российской мягкой силы! Еще один случайный разговор.

– Да, – вздыхает какой-то старик: – пока русские не придут, не будет нам житья от хунхузов.

– Русские не придут, – говорю я.

– Придут, – уверенно кивает головой старик.

29 сентября

Провожать нас вышло все мужское население. Нас напутствуют такими словами:

– Мы желаем русским большого счастья. Русские счастливы; когда они приезжают, стихает ветер и светит солнце. Пусть ездят к нам почаще русские, мы будем сыты и одеты и в безопасности от хунхузов.

Тем не менее 5 октября кромешной ночью экспедиция сама подверглась нападению хунхузов…

Страшный грохот и треск заставили меня открыть глаза. Ночь темная, что-то сыплется сверху: глиняная штукатурка. Залпы выстрелов?! Частые, громкие, новый и новый треск, какой-то злобный, жужжащий, ищущий в кого впиться свист. И опять залпы: то трескучие, то глухие бум… бум…

Хунхузы?! Где ружье?! Где хунхузы?! В фанзе уже перерезали всех, и только я почему-то еще жив? Стреляют в бумажные двери, стоя перед нами? Ночь, хоть глаз выколи. Зажечь свечку? Откроешь им все… Откроют и так… Так вот как это все кончается… Что же, как-нибудь да должно же когда-нибудь кончиться… Поздно, поздно… Теперь одно мужество смерти…

Тихий голос Н. Е.:

– Вы живы?

– Я ищу свое ружье, нашел… Не зажигайте свечку… Ружье, кинжал с вами?

– Со мной.

Какой-то шорох.

– Кто это?

– Я, П. Н.

– Где солдаты?

– Здесь.

– Все?

– Беседина нет.

Н. Е. поймал кого-то за длинные волосы:

– Кто?

Молчание.

– Молчит и только гладит меня по колену, – говорит Н. Е. – Что-то говорит.

Это Дишандари, оказывается, он говорит, что хозяин фанзы уже убит.

– Где корейцы?

– Убежали в лес.

– Подползайте к двери и сядьте по стенам, – говорю я.

Я сажусь с левой стороны двери, с правой Н. Е.

Прорвали дырку в бумаге и смотрим.

Залпы не прекращаются, но, очевидно, стреляют сзади, и мы защищены от выстрелов капитальной стеной. Только там, вверху, в соломенной крыше без потолка, по временам какой-то блеск, и точно сыплется что-то оттуда.

– Сколько ж их стреляет?

– Ох, много, – говорит удрученно П. Н., – человек двести.

– Сорок, – поправляет Дишандари: это та партия, которая уходила к Тянпэ; у них две пушки, – вот это светлое там в крыше мелькает, – это ядра.

– Который час?

На мгновение я зажег спичку: половина пятого.

– Скоро рассвет. Только бы дня дождаться, чтоб увидеть что-нибудь.

Стреляют все сзади. Что с лошадьми?

Заглядываю на мгновение в дверь: при свете костра видны лошади, – они стоят совершенно равнодушные ко всей этой трескотне. Начиненные бомбы из ружья-пушки иногда разрываются и огненными искрами тухнут во мраке.

– Сперва с этой стороны стреляли, а потом перешли назад…

– Отсюда не стреляли; это бомбы перелетали и не разрывались, и казалось, что отсюда стреляют. Они в лесу засели и оттуда палят.

Ночь, не видно ничего, а с вечера на все окружающее здесь не обратили внимания. Но не далек и рассвет. Ах, дождаться бы свету! Плохо, если зайдут с этой стороны и начнут стрелять в бумажные двери. Они, очевидно, ошибочно предположили, что мы заняли ту сторону фанзы, иначе кто им мешал зайти с этой стороны – лес там и здесь.

Мне холодно, я замечаю, что я не одет. Кто-то подает мне меховую рубаху.

Шорох в соседней комнате.

– Кто там?

– Беседин.

– Откуда вы?

– Сапаги взял мое ружье, бегал искать его: пропало… думал, это вы уже там в лесу завязали перестрелку…

– Тише… голоса…

Близко против нас разговор: несколько голосов…

– Что они говорят?

– Говорят, что тихо: убиты все или убежали.

– Без команды, пока не увидите людей, не стрелять.

Голоса уже перед нами.

– Что еще говорят они?

– Та, – это значит: стреляй, говорят.

Я быстро растворяю дверь: залп!

– Пробежал, пробежал! другой на четвереньках… вот, вот…

Н. Е. выбегает и заглядывает за угол – никого.

– Ну, теперь знают, что мы живы, и сюда не полезут, а выстрелов их, очевидно, не хватает, чтобы прострелить заднюю стену и ранить нас.

– Почему так светло?

– Кажется, фанза горит.

Н. Е. опять выскакивает и возвращается.

Горит фанза сзади, но ветер в противоположную сторону – все-таки горит хорошо… Хотят при свете горящей фанзы, сидя в лесу, как куропаток, нас расстрелять, когда мы выскочим.

И залпы прекратились, – ждут нашего появления. Негодяи ничем не хотят рисковать. Но хоть бы увидеть их и дороже продать свою жизнь. Какая-то злоба закипает, и картины прошлого ярко встают в голове. Ах, скорее бы свет!

Светает! Перед нами овражек; ясно, что надо перебежать туда и залечь.

– Готовы все?

– Готовы.

– Дайте папиросы, часы, портсигар.

Я надеваю сапоги, засунул в них часы, портсигар, спички и три пачки патронов.

Я вперед и все за мной, пригнувшись, быстро перебегаем в овраг. Залп, но мы все целы… Мы сейчас же отвечаем залпом: теперь видно, куда стрелять – фитильные огоньки их выстрелов обнаруживают цель.

Очень скоро, впрочем, после наших залпов выстрелы из лесу прекратились. Было уже настолько светло, что можно было разглядеть местность.

Вскоре пришли В. В., китаец и Таани. Они все сидели в какой-то яме. Под моим и Н. Е. прикрытием стали переводить лошадей в овраг.

Две лошади убиты наповал, две ранены…

Беленькая лошадка, проводник слепого, убита пулей в лоб. Слепой жив, идет и по обыкновению тяжело стонет.

Когда лошади были переведены, принялись спасать вещи. Время было – пламя уже охватило крышу.

И вещи перенесены. Светло. Фанза догорает. Хозяин ранен двумя пулями: одна в ногу, другая в пах.

У В. В. прострелена шуба. В. В. совершенный молодец: спокоен, как будто все делается так, как и должно – все предопределено за много миллионов лет.

– Моя думал, больше домой не будет.

Он и китаец-проводник водят лошадей, носят вещи.

– Ружье нашел! – кричит радостно Беседин. Немного дальше от ружья полушубок Сапаги и тут же китайская материя. Сапаги, следовательно, бежал от них, они догнали его и увели. Почему он бежал не к нам в фанзу, а мимо? Было приказано раньше всем собраться ко мне. Почему не стрелял? Почему не кричал? Очевидно, тогда еще не стреляли. Стрелять начали, когда схватили Сапаги.

Думали, что от залпов мы выскочим, и тогда, при свете костра и горящей фанзы, они перестреляют нас. Бедный хозяин поплатился за гостеприимство.

– Скажите ему, что он получит за все убытки.

– Он говорит, что исполнил свой долг гостеприимства, денег не надо, лишь бы жить: он просит полечить его.

Полечить? У нас была маленькая аптечка – хина, иноземцевы капли, несколько мудреных названий, карболка, бинты.

– Пули надо вынуть…

– Мы не доктора…

Солдаты качают головами:

– Умрет: попало в пах…

Животный эгоизм: я думаю, какое счастье, что из наших никто не ранен, какое счастье, что еще восемь лошадей есть.

Прибежали корейцы из леса.

– Большое, большое счастье, всем нациям счастье, только корейское счастье пропало, нет у корейцев счастья.

Дишандари говорит:

– Вчера у меня была лошадь, сегодня она уже мертвая лежит. Вчера наш хозяин был живой, здоровый и самый богатый человек в деревне; сегодня он умирает, все добро его сгорело, и семья его самая нищая из всех.

Сколько естественного благородства, простоты в этом умирающем. Строгое, черной бородой окаймленное лицо, большие глаза. Умирающий вдруг тихо заплакал. О чем он плакал?

О прожитой жизни, о потерянном богатстве, о тщете всего земного?

Никто не знает, тихо и торжественно было кругом.

Жена прильнула к его ногам и тоже плакала слезами истинного горя, без криков и воплей.

Молодой сын 12 лет, принявший нас вчера в отсутствие отца, посчитавший сперва нас за хунхузов, стоял теперь такой же бледный и трепещущий, как и вчера стоял перед нами.

– Позовите его.

Он подошел ко мне и напряженно вслушивался.

Пусть скажет фамилию отца и свое имя. Мы сообщим обо всем китайским властям, сюда придут войска. Ему с матерью пришлем 300 долларов. Пусть уйдут назад в Корею. Там вырастет он, найдет хорошую жену и будет счастлив.

Он тоин? – быстро показал мальчик на меня: – отец будет жить?

Оконшанте не сказал свою волю. Пусть прячет эти деньги, это золото; оно пригодится ему с матерью, пока другие придут.

– Говорит, не надо деньги. Хунхузы узнают, опять придут.

– Никто не видит, пусть он спрячет.

Громкие крики несутся по деревне. Это более храбрые, возвратившись, вызывают из леса своих робких родственников.

6 октября

Отдыхает душа от ужасов жизни первобытных лесов, где во мраке времен свирепствуют еще разбойничьи цари, бароны, над жизнью и имуществом своего раба, корейца.

Корейцы честные, благородные, умные, культурные. А дикий башибузук делает с ним, что хочет, как собрат его тигр, уничтожает ненавистную ему культуру.

Следы этого уничтожения на каждом шагу – брошенные корейские фанзы, целые деревни.

Шайки в 20–30 человек, для которых, как и для всех этих шаек, роты стрелков довольно, а без этой роты на сотни верст терроризован край, остановлена всякая культура.

Несчастный кореец – раб китайского земельного собственника, раб хунхуза, выбивается как вол его из сил, таща общечеловеческую культуру сюда. За это его обижают, бьют, пытают, вешают, а он отвечает врагам детской незлобивостью, беспредельным терпением, непонятной среди таких условий человечностью, гуманностью, тонкой предупредительностью. Точно не здесь они выросли, а воспитали их в самой гуманной школе, запечатлев навеки законы высшей гуманности.

Хочется плакать за них, а они жизнерадостны и утром, после нападения, они прибежали из леса и уже такие же ясные, как то утро было. Все около умирающего, собирают разбросанное добро.

А в эту ночь, когда мы подъехали к корейской фанзе, хозяин начал было отговариваться теснотой фанзы, но, когда мы ему объяснили, что нам нельзя делать шуму своим приездом, так как за нами гонятся хунхузы, хозяин ответил:

– Я думал об удобстве высоких гостей, но при таких условиях моя фанза принадлежит им, а я их сторож.

И надо было видеть, сколько непоказного, врожденного благородства было в его словах.

Не было случая в моем путешествии, чтоб кореец не сдержал своего слова.

Не устаешь, перечисляя достоинства кротких людей этой нации… И всякий, кто пробудет с ними, не сомневаюсь, полюбит их так же, как полюбили мы.

Вот еще одно золотое правило мягкой силы: чтобы полюбили тебя, полюби сам. Не только жестокий поступок, но и проявление злорадства по поводу чужой беды может уничтожить обаяние страны на целые годы. Хотя надо признать, что газетная карикатура по поводу террористического акта далеко не так опасна, как сбитый пассажирский лайнер.

Но чтобы поскорее забыть эти ужасы, убивающие всякую власть мягкой силы, нужно вспомнить все хорошее, что наши предки делали и говорили друг о друге. И записки Гарина-Михайловского в этом отношении просто бесценны. Сколько доброго он говорит о корейцах, об их дарованиях, об их кротости, вежливости, честности, деликатности. А их вера в сказки – самая трогательная человеческая черта!

И притом мудрая, ибо счастье и впрямь можно обрести только в сказках – если умело сплести их с реальностью. Цивилизованный мир, убивший свои сказки, теперь ищет их по всему миру…

Он и полюбит того, кто принесет ему новую сказку.

А русские полюбят корейцев еще и за те добрые дела, которые их предки когда-то все-таки совершали для корейцев. Этот рецепт принадлежит Льву Толстому: мы любим людей за то добро, которое для них делаем, и ненавидим за то зло, которое им причиняем. Мягкая сила должна возвышать народ в его собственных глазах – лишь тогда он согласится открыть ей дверь.

11 октября

Тяжела жизнь корейца.

С виду, впрочем, мало это заметно, а на расстоянии получается даже отрадное впечатление.

Действительно, приютилась красиво и уютно маленькая фанза; поля около нее. Счастливый кореец, сам хозяин своей земли, не знает никакой круговой поруки, платит за десятину пашни 40 копеек подати да с каждой фанзы 30 копеек, довольствуется своим, обходится без денег, самые ограниченные потребности свои – соль, зеркальце, тесемки для нарядного платья, бумажную материю – выменивает на чумизу, кукурузу, рис, и счастлив.

Но когда подойдешь поближе, то происходит нечто подобное тому, что мы видим на Пектусане: издали – равнина, а спустишься – миллионы скрытых, как западня, глубочайших оврагов.

Много таких оврагов у корейцев – рабство (в голодные года родители продают своих детей), хунхузы, несправедливое, жаждущее взяток, ищущее только предлога, чтобы схватить провинившегося и начать мотать из него жилы – его начальство, начиная от ничтожного пунди (староста), уже облеченного очень большими правами (розга, легкая пытка). И это каждого, кто только провинится или подозревается только в преступлении. А предрассудки старины, вяжущие корейца по рукам и ногам!

Со своими предками, святыми горами, имеющими способность оплодотворять избранных женщин, со всеми этими драконами, куреями, тиграми, тысяченожками, с переселенными в них человеческими душами, со всеми своими тоинами (предсказателями), бонзами и ворожеями, с убеждением, наконец, что все дело в том, чтобы удачным выбором могилы найти, как клад, свое счастье, и тогда не надо ни образования, ни ума, ни способностей, – всем этим, как веревками, опутан кореец уже много тысячелетий, за всем этим ничего он не видит, не слышит и слышать не хочет или уже не может.

Конечно, школа – это еще только звук пустой.

– Чему учат в школах?

– Женской грамоте, древним словам, как почитать предков, небо, ад, святые горы.

– А знание, ремесло дают в этих школах?

Что-то такое заговорили: бурум, бурум, бурум. Смеются.

Смеется и П. Н.

– Ничего этого, – говорит, – нет у нас.

13 октября

Заражаешься их настроением: жизнь для них та же сказка, и все здесь сказочно, и поэтично сказочно, и ужасно сказочно.

* * *

Вот он, главный рецепт обаяния – поэтичность, сказочность…

Но вот наконец 18 октября – последний день в Корее, в городе Ийчжу – где поэта побеждает инженер, и Гарин-Михайловский обрушивается на конфуцианство: «Мудрый Конфуций, хуже корана, все предрешил до конца веков». Ему жаль корейцев, скованных этими колодками, – ведь это же прелестные люди!

Корейцы по-прежнему любезны до бесконечности. Начальник города, кунжу, прислал к нам цуашу (предводитель дворянства) с вопросами, не надо ли нам чего.

Нам надо было разменять японское золото, за которое давали здесь половинную стоимость японскими долларами. Кончилось тем, что кунжу разменял нам всё золото по курсу. Любезность кунжу этим не ограничилась. Он первый сделал нам визит и, на наше замечание, что он предупредил нас, сказал:

– Имя русского в Корее священно. Слишком много для нас сделала Россия и слишком великодушна она, чтобы мы не ценили этого. Русский самый дорогой наш гость. Мы между двумя открытыми пастями: с одной стороны – Япония, с другой – Китай. Если нас ни та ни другая пасти не проглатывают, то, конечно, благодаря только России.

* * *

Как же снова не пожалеть этих жертв конфуцианства: «Великий Конфуций ковал свой народ, пока не заковал его всего в заколдованном круге, где нет дороги вперед, нет дороги назад, где все стоит на месте и только в каких-то бесплодных завертушках мысли псевдо-классическая интеллигенция может выкруживаться над неподвижным.

Колесо, форма судна, домашний очаг, одежда, образование – все навсегда подведено под свою вечную форму, все завинчено крепкими, геологических периодов, винтами».

Знал бы писатель, что именно конфуцианские традиции когда-то будут называться одним из важнейших истоков корейского чуда!