КРАТКИЙ ОЧЕРК СОВРЕМЕННОГО СОСТОЯНИЯ КОРЕИ КНЯЗЯ ДАДЕШКАЛИАНИ, СОСТОЯЩЕГО ПРИ КАНЦЕЛЯРИИ ПРИАМУРСКОГО ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА[2]

(1885 г.)

Границы.

Редкая страна имеет такие строго определенные естественные границы, как Корея. Природа точно предвидела ее политическую слабость и провела ей такую пограничную линию, что трудно было бы найти благовидный предлог для пограничного спора с ней.

Путь из Нагасаки до Сеула идет следующим образом: пароход привозит вас сначала в порт Фузан на юго-восточной оконечности полуострова; из Фузана вы плывете на запад, все время в виду берега; через 15–18 часов безостановочного плавания пароход огибает юго-западный угол полуострова и, опять следуя вдоль берега, направляется на север в порт Чемульпо.

Таким образом, прежде, нежели высадиться на берег, уже имеешь понятие о всем южном и западном побережье, но на основании виденного с парохода на пути из Фузана в Чемульпо, приходишь к неосновательному заключению, будто весь полуостров образует груду песка и крупного известняка. Но стоит проникнуть вглубь страны, видишь все богатство страны. Правда, и здесь встречаются возвышенности, но они покрыты густой растительностью, т. е. богатейшими лесами, и не имеют вида горных цепей, а отдельных плодородных высот, отделенных друг от друга роскошными долинами.

Несмотря на то, что Корея страна гористая, в ней нет уголка, куда нельзя было бы свободно проникнуть: извилистые равнины имеют иногда до двухсот и более верст; а достигнув конца долины, достаточно подняться на незначительную высоту, чтобы опять увидеть равнину. Таков характер средней полосы полуострова.

По мере движения на северо-восток растительность становится все гуще, а горы – все выше; они не соединяются в хребты, и ими пользуются для установления правильного сношения между столицей и отдельными областями. С закатом солнца на вершинах обыкновенно разводят костры, с помощью коих передают известия о том, все ли обстоит благополучно, не случилось ли несчастья и не нужна ли помощь. Как известно, 22 декабря прошлого года в Сеуле были беспорядки[3]; текванский мандарин, который живет за 260 верст оттуда, уверял меня, что он узнал бы об этом в ту же ночь, если бы мятежники не захватили сигнальной горы в Сеуле. Устройство подобного телеграфа относится к шестнадцатому столетию, т. е. к эпохе постоянных нашествий номадов и японских дружин. Эти огни имеют еще и значение ночных путеводителей – я, по крайней мере, не раз пользовался ими.

Северо-восточная граница.

В восточной части полуострова природа меняет свой однообразный вид. Тут уже не группы отдельных возвышенностей, а целый горный массив. Это корейские Апеннины, но Апеннины, покрытые богатыми лесами.

Отрезываемая от полуострова цепью гор, береговая равнина между Кыгенпу и Вензеном имеет в среднем сорок верст ширины. Горы к ней спускаются круто, но тем не менее нельзя сказать, чтобы это была совершенная равнина, ибо здесь, как и в центральной Корее, встречается немало возвышенностей, которые изрезывают равнину на мелкие участки, кладя таким образом естественный предел между здешними округами (каул). Но возвышенности эти в большинстве случаев представляют как бы отрезки от главной цепи, которые можно свободно обходить.

Я думаю, нет на свете страны, которая представляла бы такое разнообразие в климате, как Корея. Здесь на протяжении каких-нибудь 1200 верст представляются два мира – северный и тропический. В то время, когда север полуострова в течение двух с половиной месяцев покрыт глубоким снегом и охвачен морозами, юг цветет и весело улыбается теплым солнечным лучам.

Не менее изумительно разнообразие и в растительном царстве. Корея – это естественная оранжерея, где рядом с хвойными деревьями растут самые разнообразные виды тропической флоры. Ель, вяз, верба, береза, сосна, пихта и др. густой массой наполняют северные провинции; в южных же провинциях растут: лавр, пальма, виноградная лоза, оливковые, гранатные, апельсиновые, лимонные и чайные деревья, кипарисы, вишневое и тутовое дерево, сливы, каштаны, орешники и бамбук. Словом, растительный мир является на полуострове в полной силе и в величии. Но нигде я не видел, чтобы этот вид богатства эксплуатировался так слабо и неумело, как здесь. Польза, которую корейцы извлекают до сих пор из богатейших строевых и корабельных лесов, состоит только в том, что без всякой системы, самым хищническим образом вырубают их для вывоза в Китай за бесценок. Редкие ценные ягоды, которыми изобилует край, не только не составляют предмета торговли, но гниют под деревьями, заражая воздух миазмами. Несмотря на хорошее качество винограда, о вине нет и речи, о чае тоже. На степень промышленности возведена только раскопка разных целебных кореньев, особенно женьшеня, который вывозится в Китай в большом количестве.

Животное царство представляет еще большее разнообразие. По рассказам корейцев и по шкурам, какие я встречал на рынках, видно, что Корейскому полуострову свойственны следующие млекопитающие: бурый медведь, волк, лисица, енотовидная собака, соболь, горностай, куница, барсук, рысь, белка, кабан, дикая коза, олень, лось. Этих животных особенно много в северных провинциях, и меха их составляют существенный предмет вывоза. Особенного внимания заслуживает в Корее изобилие леопардов и громадных бенгальских тигров. Мне рассказывали про невероятную дерзость этих зверей: мало того, что ими пожирается все вокруг селений, но они часто врываются в дома и нередко уносят людей; один из моих проводников носил траур по сестре, которая таким образом сделалась в прошлую зиму жертвой кровожадного тигра. Со своими фитильными ружьями туземцы не решаются охотиться на этих неустрашимых зверей; они предпочитают заманивать их при посредстве собаки или свиньи в капканы. На тигровые и леопардовые шкуры большой спрос в самом королевстве: они составляют необходимую принадлежность мандаринских носилок как эмблема могущества. Говоря о млекопитающих, нужно также упомянуть и об обезьянах, которых много на юге полуострова; я видел несколько экземпляров их, но, к сожалению, не мог определить, к какому именно разряду обезьян они относятся.

Из домашних животных отметим: пони, лошака, осла, быка, корову, собаку и свинью. Пони маленькие, но сила и выносливость их поразительны: из Сеула до Хамкеунга мы ехали на одних и тех же пони безостановочно, сделав в течение десяти дней переезд в 500 верст, на десятый день они нас несли так же быстро и выглядели такими же бодрыми, как и в первый день. Такими же достоинствами обладают корейские быки и коровы, которые к тому же могут считаться самыми крупными в мире. Оригинально, однако, то, что корейцы их не запрягают, а вьючат или седлают, как лошадей.

Из птиц, помнится, я встречал в большом количестве фазанов, голубей, гусей, уток, лебедей и журавлей. А относительно рыб могу оказать только, что рыба в Корее во всеобщем и громадном употреблении. Из пресмыкающихся указывают на юге полуострова на саламандру и род крокодила, называемый Alligator, который заходит в реки и наводит ужас на матерей, дети которых любят купаться.

Сделанный мной перечень видов флоры и фауны, конечно, нельзя считать полным, вероятно, есть и много других типов, которых я не видел или не замечал на своем коротком пути. В надежде, что кто-нибудь их со временем пополнит, я перехожу к царству ископаемого, на которое корейцы возлагают большие надежды для поднятия своего благосостояния.

И действительно, минералы всех возможных родов попадаются в Корее в таком изобилии, что на них справедливо можно рассчитывать как на важный источник государственного богатства.

Не считая себя красноречивее Реклю[4], я приведу читателю слова его, с которыми вполне согласуются имеющиеся у меня сведения по этому предмету. Вот что говорит знаменитый французский географ о металлах в Корее: «Золото очень обильно в различных частях королевства, но строжайше запрещена как добыча золота, так и серебра из опасения, что трудно уследить за рабочими и чтобы не возбудить алчности соседей. Корея богата также свинцовыми и медными рудниками, несмотря на то, что бронзовые изделия привозятся из Японии. Что же касается до железа, то из него образованы целые горы, и обильные дожди смывают такое множество железа, что остается только поднимать его с земли».

К этому можно прибавить, что в Корее много и минералов: каменного угля, серы и проч., но они, как и металлы, пока не разрабатываются, если не считать добычи совершенно первобытным способом меди в Кансальских рудах для Сеульского монетного двора.

К числу богатств Корейского полуострова нужно отнести также и жемчуг, который здесь можно добывать в невероятно большом количестве. Дело в том, что на западном берегу Кореи приливы и отливы достигают тридцати футов высоты, и места, где при приливах свободно могут ходить большие морские суда, во время отливов совершенно мелеют и покрываются массой раковин с прекрасными жемчужными зернами всех возможных видов и размеров. Корейцы не понимают цены этим зернам, и добыванием его пока занимаются только редкие любители. Но со временем жемчужный промысел наверное будет одним из крупных промыслов в Корее.

На этом я заканчиваю очерк природных свойств Корейского полуострова, очерк далеко не полный, но, кажется, достаточный для того, чтобы составить хотя бы приблизительное понятие о богатствах края.

Посмотрим теперь, на долю какого народа выпала эта счастливая по дарам природы страна.

Население и общественный быт.

По сведениям, доставляемым через каждые три года начальниками провинций в центральное управление, два года тому назад в Корее считалось 10 630 000 жителей (в числе коих преобладали женщины).

Вся эта масса говорит на одном языке, исповедует одну религию, имеет одни обычаи и живет под одной властью. Эта общность существует спокон веков, она впиталась в кровь и плоть корейцев и обратилась в потребность.

Язык корейский совершенно самобытный и по существу своему не имеет ничего общего ни с китайским, ни с маньчжурским, ни с японским языками, хотя в нем попадается немало слов, заимствованных из этих наречий. Корейская азбука тоже иероглифная, но очень упрощенная, всего двадцать восемь звукораздельных знаков.

Корейцы – последователи учения Конфуция[5], но религия эта, некогда идейная, до того ими искажена, что их смело можно назвать идолопоклонниками; как храмы, так и проезжие дороги заставлены множеством изображений злых, добрых, мудрых, коварных и тому подобных богов. Но, несмотря на всю эту декорацию, корейцы далеко не религиозны, и если они иногда и справляют какие-нибудь религиозные обряды, то это больше в виде развлечения, чем по религиозному чувству. Духовенство у них в совершенном пренебрежении, живет оно в глуши, в монастырях, без всякой связи с народом. Равнодушный к религии, кореец в тяжелую минуту делается крайне суеверным, и в этом только состоянии он обращается к содействию духовных лиц, на которых и в данном случае смотрит больше как на гадальщиков, чем на представителей духовного мира. Меня уверяли, что католическим миссионерам легко удается обращать корейцев в христианство; я действительно видел этих крещеных корейцев, но они столько же христиане, сколько были последователями Конфуция. Вообще корейцу, мне кажется, безразлично, будут ли его называть христианином, магометанином или язычником, лишь бы название не обязывало его ни к чему.

По характеру корейцы больше походят на японцев, чем на китайцев, которых они копируют. Корейцы остроумны, подвижны, впечатлительны, любознательны. За время моего пребывания в Корее я был истым мучеником; стоило мне показаться в каком-нибудь селении – и я делался средоточием сотенной толпы; должен был отвечать на массу вопросов, давать сведения о чужих краях, объяснять значение и употребление каждой вещи, бывшей со мной; часто дело доходило до того, что мне приходилось просто раздеваться, чтобы показать внутренние части европейского костюма. Все для них было ново; удивлялись, что существует столько хороших вещей, и скорбели о том, что они до сих пор неизвестны им.

Отличительные черты корейцев – миролюбие, добродушие и покорность. Вся одиннадцатимиллионная масса управляется без войска, без штыков, одними только приказаниями мандаринов. Я был в самых глухих деревнях, где нет никакой власти, но не помню, чтобы порядок нарушался где-нибудь. Везде царят мир и тишина, и корейцы считают преступлением нарушить их. Они живут тихо и невозмутимо в известных, строго определенных рамках, в которых все рассчитано: они знают, когда и как нужно смеяться, когда и как – сердиться, когда и как – плакать. Кореец унаследовал все эти правила от предков своих и живет по этим правилам, точно актер на сцене, в хорошо выученной роли. Ему приказано драться, он дерется; не приказано восставать против властей – он и не восстает[6]; а если не запрещено быть любопытным, то почему ему не быть любопытным, если у него такая страсть. И вот это-то любопытство и одолевает его в последнее время. Изолированный от мира, он до сих пор не знал, что есть лучшая жизнь, лучшая обстановка, лучшие порядки. Он увидел новых людей, с новыми привычками, с новыми нравами. Все это ново и незнакомо для него; поэтому-то кореец и не понимает вас сразу. Не зная, например, испанского языка, мы можем объясниться с испанцем мимикой, жестом; кореец же этого не поймет не потому, чтобы он был туп или глуп – нет, он по-своему умен и понятлив, но его ум и понятия сложились в силу совершенно иных условий жизни: он и отрицает иначе, чем мы, и утверждает иначе, и иначе выражает радость и горе. Своеобразность корейцев особенно рельефно обрисовалась в музыке. Я не музыкант, и нельзя сказать, чтобы у меня был особенно тонкий слух, но от корейской музыки, от ее раздирающих уши звуков даже я приходил в отчаяние, между тем эта же самая музыка приводила в восторг и умиление корейцев.

По обычаям корейцев можно подразделить на две категории: на самобытных и окитаившихся. Простой народ держится более национальных обычаев, тогда как высшее общество во всем старается подражать китайской аристократии. Если корейские мандарины и не одеваются по-китайски, то это потому только, что боятся неодобрения народа. Костюм имеет для корейца важное значение; по платью узнают, к какому кто принадлежит сословию; женат ли человек или холост, по ком он носит траур и т. д. У так называемых «неблагородных» верхнее платье должно быть белого цвета, с мешкообразными рукавами и из простой материи, а у «благородных» – цветное, с узкими рукавами и из шелка. Женатые носят шляпы, длинные халаты и волосы, зачесанные вверх; а холостые – короткие куртки, длинную висячую косу и не имеют права на ношение шляп. Самое тяжелое – это выполнение обряда траура: в течение трех лет кореец ходит в рубище, в соломенном колпаке, закрывающем всю голову, сверх того у него еще закрыто лицо вуалью; если он лишился родственника, то опоясывается веревкой, а родственницы, – то лентой. Пока кореец не женат, т. е. носит косу и ходит без шляпы, он считается мальчиком, хотя бы ему было 60 лет, и не имеет прав гражданских. При таких условиях, конечно, он старается жениться как можно раньше, так что в Корее часто можно видеть 9–10-летнего мальчика уже женатого.

De jure семейная жизнь корейца основана на одноженстве, но de facto многоженство имеет широкое применение; если есть средства, то, помимо жены, на одних с ней правах, в доме корейца живут несколько наложниц, что не возбраняется ни законом, ни общественным мнением, – и законная жена должна мириться с этим. Насколько кореец не строг в семейной жизни, настолько верна и нравственна кореянка: ее ничем нельзя ни подкупить, ни соблазнить; горе той, которая выкажет слабость: она безнаказанно может быть обезглавлена мужем или родственником. Строгость нравов кореянок доходит до того, что все европейцы, проживающие в Корее, принуждены выписывать себе жен из Японии. К сожалению, я не мог составить себе никакого понятия ни о типе, ни о костюме этих восточных Пенелоп: они не показываются посторонним и являются на улицах не иначе, как в глухо закрытых носилках или же пешком, но покрытые с головы до ног белым покрывалом. Я видел только замужних женщин из простонародья, которые одеваются во что попало и от тяжких трудов потеряли всякую женскую прелесть. Но судя по типу мужчин, по их высокому росту, вероятно, и женщины в Корее не лишены привлекательности.

Женщины у корейцев, впрочем, как и у всех азиатских народов, не пользуются уважением, и на них смотрят как на рабынь. Редко покидая дом, кореянка производит все работы по хозяйству; полевые же и другие работы исполняют мужчины.

Сельское хозяйство в Корее очень несложное: культивируются только рис и табак и то настолько, сколько необходимо для домашнего потребления. Более корейский поселянин ничего не производит. Между тем благодаря плодородной почве, прекрасной ирригации и благоприятному климату здесь могли бы процветать всевозможные отрасли сельского хозяйства.

Вследствие несложности хозяйства ограничено и число рабочего скота: в редком доме можно найти одновременно пони, быка и корову; одного из этих животных вполне достаточно корейцу для полевых работ, для заготовления дров и для привоза с ярмарки на целый год сушеной рыбы и морской капусты. При доме имеются еще, но тоже в ограниченном числе, собаки, свиньи и куры. Собака, наравне со свиньями и курами, предназначается для праздничного стола: собачье мясо – любимая пища корейца. Об овцах и козах в стране нет и помина, так как закон ввиду каких-то религиозных воззрений запрещает разводить их.

Обыкновенный стол корейских поселян состоит из вареного риса, травяного супа и сушеной рыбы – все это заливается каждый раз изрядным количеством рисовой водки[7]. Едят они три раза в день: утром рано, в полдень и вечером, перед тем как идти спать.

После завтрака начинается работа по хозяйству, которая по всем статьям заканчивается в полдень и возобновляется только на следующее утро. После полуденной трапезы мужчины или спят, или идут на улицу, где с длинными трубками в зубах проводят время до ужина в беседах между собой или с проезжими; конечно, при такой жизни корейские селения постоянно оживлены и имеют праздничный вид. Бывало, приближаешься к какому-нибудь населенному месту и далеко слышишь многолюдное собрание, шум, гам, веселый смех; въезжаешь – и вся эта масса набрасывается на путешественника, и начинаются те продолжительные расспросы и осмотры, о которых выше упомянуто.

Обирательство лежит в основании корейского обычного права; господство одних классов над другими, рабство, народное бесправие, централизация власти – все это тяжело давит сельчан. Самое ужасное зло в стране – это кастовое подразделение ее обитателей. Если бы мы стали перечислять все сословные градации Кореи, то это втянуло бы нас в длинное рассуждение о том, что собственно легло в основании подразделения корейцев на такое множество разноправных групп.

По своеобразному мировоззрению корейцев разные профессии порождают различных людей, с различным физическим и нравственным складом; например, книжники, которые с малых лет сидят над книгами и предки которых занимались тем же, не могут походить ни по виду, ни по характеру на потомственного землепашца или купца; а эти в свою очередь должны отличаться чем-нибудь от мясника или кожевника, залитых вечно кровью. Таким образом, выходит, что каждой специальности должен отвечать особый сорт людей с особым общественным положением.

По нашим понятиям, корейцев можно подразделить на три главные сословия: это благородные – янбани, полублагородные – чуйны и неблагородные – иваноми[8]. Эти три сословия строго различаются между собой как по внешнему виду (костюму), так и по правам и отнюдь не должны смешиваться между собой посредством брака. Каждое из этих сословий в свою очередь имеет много подразделений. Так, например, степень благородства обусловливается прежде всего заслугами предков на государственной службе – при этом заслуги на гражданских должностях ставятся выше военных[9]; затем по состоянию, т. е. по числу слуг и рабов и средств для арендования королевских земель. Тут кстати заметить, что в Корее прав поземельной собственности не существует; по смыслу законов вся земля в королевстве принадлежит королю, или, говоря иначе, государству; а подданные, как благородные, так и неблагородные, должны считать себя только арендаторами государственных земель и вносить в казну известную плату за арендуемую ими землю. Таково положение и по отношению земель под постройки; домовладельцу принадлежит только дом, а не земля под домом. Если кореец продает пахотную землю, то при этом полагается, что он продает только право пользования ею, которое ему предоставлено законом на известный срок; а если он продает усадьбу, то при оценке ее принимается во внимание только стоимость построек. Таким образом, выходит, что в Корее юридически нет землевладельцев, а есть только крупные и мелкие арендаторы государственных земель[10]; но при существующей ничтожной арендной плате и при том, что узаконена потомственная аренда, корейские арендаторы, в сущности, ничем не отличаются от наших помещиков и прочих землевладельцев.

Право крупного землевладения предоставляется только янбаням, которые обрабатывают свои участки своими слугами и рабами, остальные сословия или вовсе не имеют права занимать землю, или занимают лишь мелкие участки. Но не в этом только преимущество янбаней: все государственные должности распределяются между ними. Лица же прочих сословий не могут занимать никакой государственной должности.

Чуйны (полублагородные) исключительно посвящают себя должности евнухов, секретарей, переводчиков, и при этом те из чуйнов, которые несут службу во дворце короля, важнее прочих.

Самое сложное и многочисленное сословие – это иваноми (неблагородные); оно разбивается по роду и достоинству занятий и имеет почти столько же градаций, сколько существует разнородных занятий среди корейцев (благо, что их мало). В нем первые места занимают купцы и фабриканты[11], за ними следуют землевладельцы[12]. Низшую ступень сословия иваноми составляют священники, носильщики и рабы.

Рабство – самое безобразное явление в королевстве, окончательно деморализующее население; благодаря ему могут тунеядствовать не только янбани и чуйны, но и промышленные классы, так как рабов может покупать всякий. Всех рабов и рабынь насчитывают в Корее до одного миллиона; эти несчастные одни составляют действительно трудящийся класс, кормят пото́м своего лица все остальные десять миллионов; на них одних зиждется государство. Между тем за ними не признается никаких человеческих прав, никакой собственности, хотя они обязаны трудиться всю жизнь. Всякий рабовладелец безотчетно располагает жизнью и смертью своего раба[13].

Таков в общих чертах социальный строй в Корее. Он достаточно должен объяснить мотивы эмиграции, или, скорее, бегства корейских рабов и других угнетенных классов в наши южно-уссурийские владения. Мнение, что будто корейцы переселяются к нам вследствие тесноты и непроизводительности земель в их отечестве, не выдерживает критики, и я объясняю его происхождение не иначе, как совершенным незнакомством с этим краем. Мы раньше говорили о том, насколько почва и климат Кореи способствуют производительности всякого рода, и теперь не будем возвращаться к этому. Но что касается тесноты, то в этом отношении обратимся к данным, добытым католическими миссионерами. Эти лица, старающиеся обыкновенно вникнуть во все и все исследовать, вычислили площадь королевства в 314 580 кв. км. Значит, Корея по пространству значительно больше Италии и равняется Великобритании. А если территории Италии хватает на 28 миллионов населения и территории Англии на 35 миллионов, то следует думать, что в Корее одиннадцатимиллионному населению не особенно тесно.

Государственное устройство.

Государство Корейское основано на строгой централизации и абсолютизме. Ван (король) – самодержец и полноправный владетель всей Кореи; он же духовный глава. Говорят, в былые времена достаточно было одного сдвижения бровей со стороны короля, чтобы стоящий перед ним вельможа распорол себе живот; впрочем, нечто подобное произошло еще недавно с высокопоставленными отцами двух ноябрьских конспираторов[14]. Словом, предполагается, что ван – маленький богдыхан, с теми же правами и значением в своем маленьком королевстве, как большой в своей большой империи.

Своеобразно то, что в то время, когда в Китае всякий китаец – без различия звания и состояния – может дойти до высших ступеней государственной службы, в Корее это возможно только для лиц благородного происхождения, т. е. для янбаней. Одни янбани окружают короля и, образуя многочисленный класс мандаринов (должностного дворянства), управляют страной по приказаниям короля. Одни из них живут в столице в качестве чинов центрального правления, другие – в провинциях в качестве провинциальных администраторов и прочих органов верховного правительства.

В административном отношении Корея разделена на восемь провинций. Провинции же делятся на округа – каули; округ – на участки – му; дальнейшие подразделения вызваны желанием открыть места для маленьких мандаринов. Провинции следующие: 1) Киэнг-сиэнг имеет 71 каули; 2) Тжиэн-ра – 56; 3) Тшиун-тисиэн – 54; 4) Киэнг-кю – 36; 5) Канг-уэн – 26; 6) Хоан-хаи – 23;7) Фиэнг-ан – 42; 8) Хамкиэнг – 24[15].

Во главе провинции стоит начальник провинции, называемый камза. Он соединяет в своих руках гражданскую и военную власть – это нечто вроде генерал-губернатора. У каждого камза два помощника: по гражданским и военным делам; первый называется пенза[16], а второй – те-тжиен[17]. Камза со своими помощниками живет в главном городе провинции и сосредоточивает в себе центральное управление провинций. Начальников каул, называемых пу-за[18], можно приравнять к нашим военным губернаторам, но только пу-за в своем кауле – и командующий войсками, и гражданский судья, и казначей; словом, в нем сливаются все военные и гражданские должности. Некоторые большие провинции, как например пограничная с нами, разделены на полупровинции, и начальники их в подведомственных им районах имеют такие же права, как и камза относительно всей провинции.

Все восемь провинций находятся на одинаковом положении, для всех действуют одни законы, все они одинаково строго подчинены центральной власти, и камза, живущий у себя в провинции царьком, в сущности, только исполнительный орган без личной воли и инициативы; его действия вполне зависят от распоряжений центрального управления, которое находится при короле в его неизменной резиденции – Сеуле. Отсюда король при посредстве семи главных учреждений и содействии двух советов (верховного и государственного) управляет всеми провинциями, всем королевством единой нераздельной властью.

Верховный совет при короле состоит из десяти лиц: трех старейших заслуженных вельмож, называемых чон, и семи начальников (панчо) главных учреждений. Государственный совет (тажен) слагается из сорока пяти членов, а именно: трех чон, семи панчо, семи чампан (помощники панчо), семи чаме (советники панчо) и двадцати одного высшего мандарина, назначаемых самим королем. Мнение тажена поступает на утверждение верховного совета, который обыкновенно заседает под председательством короля, и, конечно, от короля зависит, утвердить заключение или нет. Решения верховного совета, одобренные королем, передаются в соответствующие учреждения и ими рассылаются по королевству.

Учреждения эти имеют большое сходство с европейскими министерствами и могут быть переведены на русский язык так: 1) министерство административных должностей и чинопроизводства, 2) министерство придворного и общественного этикета, 3) министерство юстиции, 4) министерство общественных работ, 5) министерства военное, 6) министерство финансов и 7) министерство иностранных дел. Эти семь министерств обнимают все без исключения дела в королевстве.

Разберем каждое из них отдельно; это же нам даст возможность изложить в порядке и те сведения, которых раньше нельзя было подвести ни под одну из рубрик без нарушения последовательности рассказа.

1. Министерство административных должностей и чинопроизводства заведует назначением и смещением мандаринов и производством государственных экзаменов.

В Корее всего шесть классов государственных должностей: места панчо и камза соответствуют первому классу; места чампан, чаме, пенза, те-тжиен и начальников полупровинций и островов – второму классу; секретари министерств, помощники начальников полупровинций и начальники каулов составляют чины третьего класса. Таким образом, в центральном управлении и в провинциальной администрации должности идут параллельно и в обоих кончаются шестым классом. В каждом ведомстве шести классам должностей соответствуют и шесть чинов.

Мы заметили, что места в служебной иерархии предоставляются только янбаням; но ни одному из них не дается места без чина, а чин можно получить только по экзамену: на каждый чин установлено испытание в знании китайского языка и китайской письменности. Выдержавший успешно экзамен на известный чин или прямо назначается на соответствующее место, или же зачисляется в кандидаты.

Мандарин назначается на должность на три года и находится под постоянным надзором шпионов короля; если в течение трех лет он не был замечен в злоупотреблении властью, то может держать экзамен на следующий чин для получения высшего места или оставаться на прежнем следующее трехлетие. Если он попался, то вовсе не допускается к экзамену или понижается по службе, или же исключается из оной с лишением некоторых прав янбаня. Но вековая практика научила мандаринов грабить и народ и казну безнаказанно, незаметно. Да как же ему и не грабить? Янбань в силу укоренившихся взглядов непременно должен служить; а служба ему законным образом ничего не дает; в малых чинах он получает только провизию, а когда дослужится до больших чинов, то перестает получать и это; нужно же существовать чем-нибудь ему и его многочисленной свите, которую он обязан содержать тоже в силу обычая! Вот он и прибегает к всевозможным средствам для изыскания средств существования.

Мандарины особенно ценят места в провинциях, так как там меньше контроля над ними и значительная часть податей легко достается на их долю.

2. Министерство этикета. Само название этого учреждения таково, что оно не могло мне обещать ничего существенного, и я, признаться, мало им интересовался во время моей бытности в Сеуле. Сколько можно судить по случайным расспросам, министерство этикета приравнивается к европейскому министерству двора, но, кроме двора, оно распространяется в Корее и на общество.

Не только придворная и общественная, но и частная, семейная жизнь в Корее подчинена строгим правилам или церемониям; ношение костюма, отношения между членами семьи, между посторонними, между сословиями, рассаживание за трапезой, прием гостей, обращение с мандаринами – все это и многое другое предусмотрено этикетом до мельчайших подробностей, и ни одному корейцу не позволяется нарушать установленные правила.

Особенными правами пользуются мандарины. Всякий шаноми[19] должен падать ниц перед ними; есть, пить, курить, сидеть в их присутствии – это проступки, за которые можно поплатиться пятьюдесятью палочными ударами по пяткам. Простонародье должно воздавать почести не только мандаринам, но и их свите.

Мандарины окружены свитой, численность которой обусловливается их чином и должностью; начиная от двух носильщиков и двух трубконосцев, численность свиты мандарина доходит до пятидесяти человек: сюда входят носильщики, трубачи, крикуны, трубконосцы, знаменосцы, секретари, переводчики и лица, которые ведут мандарина под руки, когда он благоволит идти пешком. Каждый шаг мандарина, каждый его поступок должен согласоваться с этикетом, иначе он может прослыть за невоспитанного и легко потерять место и звание мандарина.

Говорят, король – совершенный мученик этикета: он и встает по этикету, и ложится по этикету, и ходит по этикету – словом, везде и во всем этикет, церемония, стеснительная как для него самого, так и для его подданных.

Он безвыездно сидит во дворце, обведенном высокой стеной, но если по какому-нибудь чрезвычайному случаю покидает его, то его выезд приносит народу разорение. В этот торжественный для корейцев день в столице и в других местах, где предполагается появление короля, все торговые заведения, все магазины и лавки совершенно сносятся и возобновляются только тогда, когда станет известно, что король вернулся во дворец и опять заперся надолго. На двух улицах столицы я насчитал до шестисот лавок; если допустить, что снос и постройка каждой лавки на наши деньги стоят сто рублей, то двум этим улицам выезд короля обходится в 60 тыс. руб.

Я думаю, что корейцы очень довольны, что их священный король им показывается очень редко и только в пределах ста ли вокруг столицы, дальше он в силу того же этикета удаляться не должен.

Если простой выезд короля так стеснительно отзывается на экономическом положении народа, то как должны отзываться на нем более крупные придворные события? Например, смерть короля? Она на целых два с половиною года ограничивает экономическую и политическую жизнь королевства: министерство юстиции прекращает свою деятельность, так как во время траура никто не может быть лишен ни жизни, ни свободы; мясные лавки, кожевенные заводы[20], охотничий и рыбный промыслы безусловно приостанавливаются тоже в видах дарования жизни животным; народные празднества, браки, музыка, шумные собрания воспрещаются настрого; всякому корейцу вменяется в обязанность говорить тихо и мало. Все эти правила распространяются на все королевство; многие тысячи корейцев, имевшие до этого кое-какие заработки, при трауре по королю остаются без работы и куска хлеба.

Вообще из порядков в Корее выносишь впечатление, что здесь не власти созданы для народа, а народ создан для королей и их мандаринов.

3. Министерство юстиции. К сожалению, мало что могу оказать о корейских законах: дела этого рода не поддаются поверхностному наблюдению. Но видно все же, что корейцы не управляются совсем просто, по капризу чиновников, а есть у них писаные законы. Не зная самих законов, трудно нам судить, насколько дух и учение их соответствуют характеру корейцев. Но, как и все в Корее, должно быть, и законодательство не избегло китайского влияния; иначе трудно объяснить легкость, с какой здесь приговаривают преступников к публичному отсечению головы.

В Корее особенно замечательно то, что преступники приговариваются или к смерти, или к рабству; других наказаний почти не существует. Последнее наказание можно было бы приравнять к нашей пожизненной каторге, если бы рабство не было потомственно. Приговоренные к рабству делаются собственностью правительства и употребляются на работы правительственные. Число правительственных рабов с каждым годом возрастает как от новых приговоров, так и от рождений; молодые рабы несут участь своих отцов тоже на всю жизнь и потомственно. Случается часто, что правительство продает своих рабов частным лицам, и в этом случае эти несчастные делаются полной, безотчетной собственностью купивших их.

4. Министерству общественных работ подведомственны главным образом пути сообщения и сооружение общественных и королевских зданий.

В отношении путей сообщения Корея действительно занимает завидное положение между многими государствами. Весь полуостров покрыт сетью прекрасных грунтовых дорог, большей частью окопанных канавами. Главным узлом всех этих дорог служит Сеул; отсюда идут четыре артерии в четыре разные стороны; в верстах десяти или пятнадцати от Сеула дороги эти начинают разветвляться в обе стороны и соединяют, таким образом, между собой и со столицей все провинциальные города и более или менее значительные населенные пункты.

На карте нанесены только главные пути, ширина которых, судя по знакомому мне северному, не менее двадцати шагов; ширину же побочных дорог можно считать 12–15 шагов. В гору они идут зигзагами, по всем правилам инженерного искусства. На переправах через реки устроены мосты или заведены паромы. Корейские мосты плохи; они сколочены из нетесаных бревен и едва могут выдержать более сорока пудов. Паромы большие, плоскодонные и вмещают зараз до пятнадцати лошадей и столько же людей; они содержатся на королевский счет, и королевские подданные за переправу ничего не платят.

Во время весенних разливов мосты разрушаются водой; паромы действовать не могут, и сообщение по Корее в это время становится крайне затруднительным.

По всем дорогам (начиная от Сеула) расстояния вычислены с поразительной точностью; через каждые три ли[21] стоит столб, показывающий пройденное пространство. На главной северной дороге, кроме того, через каждые 20–25 верст имеются почтовые станции, на которых за счет правительства и для правительственных нужд содержатся до 20 пони, столько же погонщиков и человек сорок носильщиков. Этими средствами путешественник может пользоваться только по казенной подорожной. Говорят, такие же порядки заведены на всех других главных путях.

Здесь будет нелишне познакомиться нам с корейским способом передвижений. Несмотря на то, что у них всюду прекрасные колесные дороги и сильные, быстроногие пони, они колесных экипажей вовсе не употребляют; передвижение у них производится или в носилках, или верхом на пони, быках, коровах и ослах. Так как число носильщиков обусловливается чином и положением, то не все корейцы с одинаковой быстротой могут передвигаться в носилках; высшие мандарины имеют права на восемь носильщиков, средние на четыре, а низшие мандарины и высшие шаноми только на два; а так как на двух носильщиках далеко не уедешь, то последние предпочитают ездить верхом. Но и это происходит при характерной обстановке; к спине одного из упомянутых животных привязываются два легких ящика, которые вместе образуют довольно просторную площадку, на которую ставится широкое, со спинкой, но без ножек, кресло; в нем всадник важно разваливается, может есть свободно, спать и созерцать небо; животное же ведется погонщиком (мафу), который по воле всадника идет или бежит рядом с животным. Рабы и прочие низшие слои общества вовсе не имеют права ездить верхом, а должны ходить пешком.

В Корее, кроме сухопутных, существуют еще и водные пути сообщения. Здесь многие реки судоходны на значительном протяжении; но судоходны только те, которые текут на запад или на юг полуострова; реки же, впадающие в Японское море (сами корейцы называют его Восточным. – А. М.), малой длины и глубины, так как горный хребет, дающий начало всем корейским рекам, идет близ восточного берега, оставляя рекам по эту сторону незначительное поле для питания.

Самыми судоходными и большими реками на полуострове считаются: Хан, Татонг и Нак-тэнг[22]. Хан судоходен до самого Сеула, т. е. на протяжении шестидесяти верст, и по нему могут ходить даже морские суда.

Кроме путей сообщения, в ведении министерства публичных работ находится сооружение городов и других населенных мест. Для того чтобы читатель лучше мог понять отношение государственного учреждения к постройке городов и селений, мы должны коснуться несколько преобладающего до сих пор типа и характера поселений.

Корейские города, судя по месту нахождения и внешнему их виду, возникали, по всей вероятности, более в видах стратегических и административных, нежели коммерческих; они находятся вдали от коммерческих базисов, в центре административных участков, и места для них выбраны труднодоступные, большей частью обведенные стенами – они скорее напоминают крепости, чем города в обыкновенном смысле слова.

Если город как-нибудь случайно находится на проезжей дороге, то в нем единственная широкая и прямая сравнительно улица – проезжая; зато все другие – донельзя узкие, кривые и грязные. Дома одноэтажные, глиняные и крытые черепицей или камышом; иллюминаторы в них маленькие, четырехугольные и заклеены просаленной бумагой; отопляют дома снизу, т. е. под полом; от одного угла до другого протягивается каменная труба, на одном конце которой устраивается топка, а из другого, у самого основания дома, выходит дым. Вследствие такой системы отопления домов на улицах стоит вечный дым и все наружные стены построек закопчены. Единственное, что в корейском доме заслуживает внимания, – это прекрасный паркетный пол, который корейцы делают мастерски.

Среди таких убогих хижин возвышается помещение мандарина. Оно обведено стеной в 7–9 футов, разделено на несколько дворов и участков, каждый в 2–3 комнаты; дома эти одноэтажные, на каменном фундаменте и представляют смесь корейской архитектуры с китайской. В каждой комнате одна стена решетчатая и оклеена бумагой для пропуска света. Передние дворы и помещения в них предназначены для свиты и прислуги; внутренние же занимаются самим мандарином и его семейством.

На своем пути я не видел ни одного мандаринского и ни одного крестьянского дома, который отличался бы от других: однообразие удивительное. Такое же однообразие царит и по отношению общего вида селений и городов, все они выстроены по одному плану и имеют вид укрепленных лагерей.

Одна только столица производит впечатление действительного города и притом города живописного, расположенного выгодно как в стратегическом отношении, так и в коммерческом. Европейцы ее называют Сеулом, что по-корейски значит столица; действительно же название Хан-янг («Крепость реки Хан»).

Сеул расположен на правом берегу р. Хан (верстах в трех от берега), на плоскости, окруженной с трех сторон высокими гранитными горами. Горы к городу спускаются круто и имеют: северные 3500 футов высоты, а южные и западные – 1700 футов. Несмотря на то что вершины эти дают городу значение неприступной крепости, Сеул все-таки обведен каменной стеной в 20 футов высоты. Стена сложена из тесаного камня и на вид кажется весьма прочной; она охватывает город окружностью в 20 верст и имеет только четверо больших ворот и двое малых. Ворота эти железные, при железных затворах и постоянно охраняются королевскими солдатами. От северных ворот к южным и от восточных к западным идут большие прямые пересекающиеся улицы, которые делят город на четыре равные части; ширина первой 100 футов, а второй 50 футов; пересечение их составляет центр города и его торговли. Тут же висит громадный старинный колокол, по звону коего запираются и отпираются городские ворота; днем они открыты, и всякий может входить и выходить из города свободно; но с семи часов вечера и до семи часов утра они заперты, и в это время никто не может ни выйти, ни войти в город без письменного разрешения короля; начальник стражи, самовольно отперший ворота, подвергается смертной казни.

Сеульские постройки нисколько не отличаются от тех, которые мы описали выше. Лишь королевские дворцы обращают на себя внимание и то больше по своей затейливости и обширности, нежели по изяществу. Их в Сеуле два (новый и старый); оба находятся в пределах городских стен, в северной части города, и оба обведены стенами одинаковой толщины и высоты с городскими и, сверх того, глубокими рвами. Огороженный таким образом дворец в пределах своих стен имеет все, что необходимо для жизни двора, – это город в городе с массой разнородных построек, с садами, озерами, реками, лугами и т. п. Все это в общем не лишено величественности, но, в частности, во всем отсутствует изящество. Собственно королевские помещения составляют множество мелких домиков, в которых преобладает китайский стиль. Ни один из этих домиков не имеет более трех комнат. Дворцовые здания разделены на две половины: на мужскую и женскую, сообщение между ними происходит при посредстве евнухов. Половина королевы так же велика, как и короля, так как у нее такая же многочисленная свита, как и у мужа. Королева, как и все кореянки, мужчинам не показывается, и, если она кому-нибудь из них дает аудиенцию, то стоит за ширмами, из-за которых слышен только ее голос.

С декабря прошлого года двор живет в новом дворце, а до того он помещался в старом дворце. Перемещение произошло вследствие происшедших в последнем перед тем беспорядков[23]: оказывается, по корейским обычаям, нужно на время удалиться с мест неприятных событий.

От главных ворот нового дворца к центру города проведена широкая прямая улица, по обеим сторонам которой идут помещения всех семи министерств, помещения эти отличаются от обыкновенных корейских домов только чрезмерной длиной.

5. Военное министерство соединяет в себе все военные дела в королевстве – как военно-сухопутные, так и военно-морские; заведует комплектованием солдат и матросов, их вооружением и ведет военные списки.

Нужно заметить, что в Корее существует нечто вроде всеобщей воинской повинности: все корейцы, способные носить оружие, считаются солдатами, не исключая и дворян; они платят военную подать и должны являться по первому же зову на службу. Таким образом, корейское правительство в случае нужды могло бы располагать 2–3 миллионами солдат. Но материальные средства его до того ограничены, что оно содержит в настоящее время под ружьем лишь отряд в три тысячи человек. Из этого числа шестьсот вооружены скорострельными ружьями системы Пибоди и обучены частью китайскими инструкторами, частью японскими. Эти 600 человек составляют королевскую гвардию и стоят в Сеуле, неся караульную службу. Другие 2400 человек носят название старых солдат, вооружены фитильными ружьями и вовсе не обучены военному делу; они все почти рассеяны незначительными отрядами по провинциям, состоят в распоряжении местных властей и несут там полицейскую службу.

У Кореи нет ни военного, ни коммерческого флота, и из военно-коммерческого мира налицо имеется только несколько адмиралов (сию-са[24]) и сотни две матросов для службы на королевских парусных лодках.

Для того чтобы народное ополчение в случае призыва являлось сколько-нибудь подготовленным к войне, в каждой провинции под руководством военного помощника начальника провинции устраиваются по праздничным дням маневры, призовая стрельба, гонка лодок и тому подобные военные упражнения. Главное оружие народной массы – лук и стрелы: ими корейцы владеют неподражаемо хорошо.

Вот в каком положении находятся в настоящее время военные силы Кореи; они оставляют желать многого, и корейское правительство хорошо понимает необходимость приняться прежде всего за правильную организацию войск и за снабжение их усовершенствованным оружием. Благодаря давно заведенным порядкам ему не надо производить никакой ломки внутри страны, чтобы иметь всегда достаточное число солдат: всякий кореец охотно несет военную службу. Значит, дело стало только за оружием. И вот для приобретения его корейское правительство пока отдало богатейший лесами о. Дазелет[25] на эксплуатацию некому англичанину Мичелю; весь доход с этого острова предназначен на приобретение скорострельных ружей и пушек; в то же время правительство ведет переговоры с каким-то русским механиком, чтобы переделать местные фитильные ружья в берданки.

6. Министерство финансов заведует всеми финансовыми делами королевства, распределением и сбором налогов, чеканкой монет и пр.

Так как в Корее, строго говоря, денежной системы еще нет, и налоги большей частью взимаются натурой, то трудно определить точную цифру государственных доходов; но, судя по словам г-на Меллендорфа[26] и по некоторым сведениям, данным мне в министерстве финансов, стоимость поступлений в казну в прошлом году не превышала 5¹/₂ миллионов долларов.

Источники государственных доходов составляют: 1) государственные имущества, 2) налоги и 3) единственная в Корее правительственная регалия – монетный доход.

Мы говорили раньше, что по смыслу основных корейских законов вся земля принадлежит государству, но это только номинально, и государственное имущество, в сущности, слагается только из лесов, отдаленных от городов и селений, и из некоторых пахотных участков. Хотя в Корее леса ежегодно вырубаются в большом количестве, но доход с них невелик; например, в 1883 г. он едва достиг 300 тыс. долларов; но скоро и этого дохода не будет: леса в значительной степени уже уничтожены, и дальнейшая рубка их может породить ничем не поправимые бедствия (уменьшение воды, перемена климата и пр.). Нужно надеяться, что корейское правительство поймет это и положит конец бессмысленному истреблению лесов.

Государственные пахотные участки обрабатываются государственными рабами[27], и продукты их всецело идут на содержание двора, гвардии и столичных мандаринов.

Налоги составляют: поземельная и подушная подати и таможенные пошлины. Поземельная подать обусловливается качеством земли и взимается от 70 до 200 кеш с единицы корейской поземельной меры, равняющейся 800 кв. сажен. В 1883 г. поземельный доход, уплаченный деньгами, равнялся 1 200 000 долларов.

Подушная подать – весьма крупный источник государственного дохода, доставляющий казне до 1¹/₂ миллионов долларов. Подать эта не есть подушная в нашем смысле: в Корее ею обложены только те корейцы, которые внесены в военные списки, она вся предназначена на покрытие издержек военного министерства.

Доход с таможен пока в зародыше; но со временем он обещает принять обширные размеры. Таможен в Корее две: сухопутная и морская. Первая (на границе с Россией и Китаем) находится в ведении начальников пограничных провинций и более обогащает этих последних, нежели казну, и трудно сказать что-либо положительное о доходности ее.

При правильной организации сухопутной таможни, доход с нее мог бы быть весьма значительным, особенно на китайской границе: тут по нескольку раз в год устраиваются ярмарки, на которых китайцы и корейцы обмениваются своими произведениями; ежегодные обороты этих ярмарок, по свидетельству г-на Griffis[28], достигают 500 тыс. долларов.

Морская таможня организованная по-европейски и действует в трех открытых иностранцам портах: Фузане, Вензене и Чемульпо. Только с открытия[29] этих портов начинается в Корее международная торговля и деятельность европейской таможни. Конечно, за это короткое время ни производительность края, бывшая до того в пренебрежении, ни торговые сношения с иностранцами не могли развиться до того, чтобы таможенный сбор в настоящее время представлял крупную сумму. Но по отчетам дирекции новой корейской таможни видно, что в Корее внешняя торговля с каждым годом возрастает как по привозу, так и по вывозу. Сначала она велась только с японцами, но в последнее время в Чемульпо и Фузане основалось несколько германских торговых домов, которые успешно конкурируют с японскими[30].

Предметами ввоза пока служат ситцевые материи, шерстяные одеяла, разные железные орудия, свинец, стеклянные и токарные изделия, часы и прочие мелкие вещи.

Взамен этих предметов изКореи вывозится: золотой песок, серебро, воловьи кожи и разные меха, кости животных для удобрения полей (в Японию), шелк в сыром виде, табак, морская капуста, разные рыбы, жемчуг, лес, женьшень и другие целебные травы.

Для ввозных товаров корейской таможней принят английский тариф, а с вывозных она взимает пошлину в размере 5 процентов.

В 1884 г. весь торговый оборот Кореи в трех открытых портах равнялся 4 724 641 долл.; из этой суммы 2 384 183 пришлось на долю привоза и 2 340 459 – на долю вывоза. В предыдущие годы разность между привозом и вывозом была еще больше. Вначале, т. е. в 1881 г., она достигала 500 тыс. долл. и, уменьшаясь с каждым годом, понизилась в прошлом году, как видно из приведенных цифр, до 45 724 долл. Недалеко то время, когда вывоз не только сравнится с привозом, но значительно будет превышать его. В Корее, как и в Японии, цивилизация нашла вполне подготовленную почву. За какие-нибудь 4–5 лет общения с европейцами и американцами корейцы многому уже научились от этих народов, основали себе разные образцовые заведения, где под руководством опытных иностранцев корейская молодежь изучает разные отрасли сельского хозяйства, фабричное дело, знакомится с машинным производством и пр. На все эти нововведения правительством ассигнованы специальные средства: доход с таможни и часть поземельной ренты. При живом темпераменте корейцев, при их восприимчивости все эти благие начинания могут дать блестящий успех, и правительство сторицей вернет все свои затраты, направленные к поднятию производительности края и его экономической жизни. В портах и за границей, где корейский рабочий работает для своей собственной пользы, а не для какого-нибудь мандарина, он служит образцом трудолюбия и энергии; ему отдается предпочтение перед всеми национальностями, даже перед китайцами. Измените условия его жизни в его отечестве – и он здесь будет неутомимым тружеником. Прошлое Кореи доказывает, что в ней имеются все данные как для успеха сельского хозяйства, так и для фабрично-заводской промышленности. Было время, когда корейцы могли поучить японцев тем искусствам (выделке фарфоровых, шелковых и металлических вещей), которые в настоящее время составляют гордость японской нации. Но в те блаженные времена корейцы жили при других условиях и при другой внутренней организации, которые не только не стесняли производство, как теперь, но поощряли его всячески. В настоящее время и народ, и правительство корейское ясно сознали всю несостоятельность ретроградных основ их государственного строя. И вот при общем усилии и народа, и правительства решено произвести радикальные реформы как в области администрации, так и в социальной жизни. Видя превосходство европейцев, их знания и опытность, корейское правительство приглашает этих цивилизованных людей к себе на службу на хорошее жалованье, и на выгодные условия, народ их встречает радушно, с уважением, как цивилизаторов своих. Вот этим-то обстоятельством и объясняется сила и значение г-на Меллендорфа в Корее, который для корейцев оказался человеком, способным давать полезные советы во всех возникающих в последнее время вопросах.

О Меллендорфе речь впереди, а тут будет уместно познакомить читателя с портами, которые корейцы, открыв иностранцам, избрали ареной своей внешней торговли. Таких портов, как известно, три: Фузан, Чемульпо и Вензен.

Пузан (по-корейски), или Фузан (по-японски), лежит на южном берегу полуострова на 35°6′ 6“ с. ш. и 129°3′ 2“ в. д. Фузанскую бухту образует залив, защищенный от моря о. Чолиандо. Бухта весьма глубокая, просторная и спокойная. На ее берегу лежат два города в расстоянии двух верст друг от друга: один называется корейским Фузаном, а другой – японским. Иностранцам открыт только японский Фузан. Здесь живут пока одни японцы, числом до двух тысяч человек, потому и город носит чисто японский характер. Японский консул – начальник города, у него и полиция, и двести человек солдат. В Фузане у японцев есть все, что нужно для жизни коммерческого города: банк, пароходное агентство, почта, телеграфное (кабельное) сообщение с Нагасаки и пр. Хотя здесь нет ни китайской, ни английской торговли, но тем не менее и китайцы, и англичане имеют своих консулов; первые из ревности к японцам, а вторые, должно быть, в видах предупреждения русского влияния на этом берегу полуострова.

Из Фузана японцами вывозится главным образом сырой шелк, воловьи кожи, морская капуста и разные рыбы.

Чемульпо лежит недалеко от впадения р. Хан в Желтое море, на берегу залива, прозванного французами заливом Императрицы. До 1883 г. это было пустопорожнее место, никем не заселенное и не обрабатываемое. Но в этом году по настоятельному требованию японцев открыть какой-нибудь порт на западном берегу полуострова – недалеко от Сеула и при устье р. Хан корейское правительство отвело им именно это пустопорожнее место, однако с прекрасной обширной гаванью. Японцы поспешили заселить его, и в настоящее время Чемульпо представляет собой местечко с 80 домами и с 1000 жителей. Несмотря на недавнее возникновение, Чемульпо по торговым оборотам уже превосходит Фузан.

Являясь отпускным портом для трех богатейших провинций: Киэнг-кю, Канг-уэн и Фиэнг-ан, Чемульпо без преувеличения может назваться корейской Марселью, Одессой или Триестом; особенное значение ему придает его нахождение в устьях р. Хан и поблизости от столицы, которая служит центром корейской промышленности и с которой он соединен прекрасными путями сообщения; помимо того, что по р. Хан, между Чемульпо и Сеулом, могут плавать всякие суда, существуют еще две прекрасные дороги: одна по долине реки, длиной в 100 ли, а другая, кратчайшая, в 80 ли через горы. В Чемульпо, кроме японских торговых домов, существует еще два германских, настолько значительных, что германское правительство нашло необходимым, помимо генерального консульства в Сеуле, иметь еще и вице-консульство в Чемульпо. Кроме германского, есть еще японское и китайское консульства.

Вензен открыт японцам позже Фузана и раньше Чемульпо – в мае 1880 г., и по внешней торговле пока занимает последнее место между ними.

Здесь та же картина, что и в Фузане: на берегу бухты два города в расстоянии трех верст друг от друга: один японский, другой корейский. В корейском Вензене не разрешено иностранцам ни жить, ни иметь постоянной торговли; открыто им только место, где ныне находится японский Вензен. Здесь тоже пока живут одни японцы, числом до 300 душ, и город состоит всего из 38 японских домов. Из консулов пока два: японский и китайский.

Рядом с японским городом отведен китайцам такой же участок земли; но в Вензене нет ни одного китайца, за исключением китайского консула и его секретаря. На своем участке японцы хозяйничают, как у себя в Токио; тут у них своя полиция, свои порядки, которые не позволяют нарушать даже хозяевам края. Здесь и японские купцы не имеют конкурентов: они пока единственные продавцы иностранных товаров и единственные покупатели ценных продуктов провинции Хам-киэнг. Ими из Вензена с каждым пароходом вывозится за бесценок в громадном количестве золото, серебро, дорогие меха, которые в окрестностях добываются легко и в большом количестве. Вензен лежит в плодородной прибрежной полосе, служит проходом из южных провинций в северные. Сюда стекаются все продукты пограничной с нами провинции Хам-киэнг, богатой металлами, пушным товаром и лесами. Отсюда эти продукты идут за бесценок за границу или же сухим путем направляются в Сеул. Сверх того Вензен считается средоточием рыбного промысла, сюда летом собираются тысячи рыболовов, которые вылавливают сотни тысяч пудов рыбы и развозят ее по королевству. Здесь также занимаются китоловством в больших размерах. Жители окрестностей залива Броутона вообще имеют репутацию зажиточных энергичных промышленников; у них постоянные базары и рынки, необычайное оживление в торговле. Вензен со временем займет первое место как в международной, так и во внутренней торговле. Если он пока уступает двум остальным открытым портам в заграничной торговле, то это происходит в силу временных причин: малой пока известности этой части королевства и отсутствия частного пароходного сообщения. Кроме того, здешние туземцы как-то сроднились с внутренней торговлей; предпочитают прежним путем сбывать свои товары на внутренних рынках, чем вести малознакомые торговые операции с эгоистичными японцами.

Вот все, что можно оказать об открытых иностранцам портах. Перейдем теперь к третьему роду государственных доходов – к исключительному праву короля разрабатывать руды и чеканить монету. В каком бы месте в пределах королевства ни нашлась руда, она считается собственностью короля; один он может разрабатывать ее и чеканить монету. Всем прочим корейцам это запрещено под страхом строгого наказания. Но рудных жил в Корее такая масса, что всякий кореец имеет возможность контрабандой добывать в них золото, серебро и сбывать их контрабандой же японцам.

По договору с Китаем[31] корейское правительство само не имеет права чеканить монеты; признав себя вассалом богдыхана, короли обязались обращать в своем королевстве только китайские деньги, а добываемые у них металлы отправлять в Пекин для чеканки. Но обязательство это осталось на бумаге, и корейские короли всегда чеканили самостоятельно корейские монеты, но чеканят они до сих пор одни медные денежные знаки; о золотых и серебряных монетах корейцы давно не имеют понятия; золотые и серебряные рудники правительство до сих пор само не разрабатывало и другим не позволяло разрабатывать. Говорят, это делалось ввиду того, чтобы корейское золото и серебро не привлекали к королевству внимания иностранцев и не возбуждали их жадности. Это мнение вполне согласуется с выяснившейся впоследствии политикой корейского правительства – оставаться неизвестным для иностранцев.

Только теперь обсуждается в Сеуле под руководством г-на Меллендорфа проект правильной и целесообразной разработки и эксплуатации минеральных богатств края. Успех этой эксплуатации нетрудно предвидеть. Мы раньше цитировали Реклю по поводу минеральных богатств Кореи. Теперь же приведем слова американского доктора Франка Кеэван, лично побывавшего в Корее; вот что он говорит в своем письме, посланном в Вашингтон правительству Соединенных Штатов: «Корея занимает первое место в числе стран, образующих золотое кольцо вокруг Тихого океана, и ей суждено подорвать денежное равновесие всего света. Ее почвенные условия вполне подтверждают предположение, что восточное побережье изобилует драгоценным металлом». В истине этого мнения убедились японские аферисты, и я часто бывал свидетелем, как корейские мальчики сбывали за стеклянные безделушки целые мешочки золотого песку.

При таких условиях много ли нужно труда корейскому правительству, чтобы сразу наполнить свою казну золотом!

Но пока в Корее денег нет, а есть только денежный знак из меди, называемый кеш; это кружок с квадратным отверстием в середине.

По размеру и курсу нужно различать два вида обращающихся в королевстве кеш: старые и новые. Первые по величине равняются нашей двухкопеечной медной монете; они давнишнего происхождения и существуют весьма в ограниченном количестве. Вторые несколько больше первых и чеканятся без счету и по сегодняшний день. Несмотря на разницу в размерах, оба эти кеши принято считать по номинальной цене в ¹/₅₀₀ часть мексиканского доллара, но ныне курс на них разный: маленькие старые кеши идут немного ниже номинальной стоимости, а новые упали втрое. Такой упадок курса на кеши, по-моему, происходит по следующим причинам.

Корейские кеши сами по себе не имеют денежной цены и, являясь до сих пор лишь орудием обмена товаров внутри страны, имеют за собой только податное обеспечение. Они, вероятно, ходили по номинальной цене, когда количество их не превышало суммы, равняющейся стоимости оборотов на внутренних рынках; но по мере того как корейское правительство для своих собственных нужд продолжало чеканить кеши в количестве большем, чем было потребно для внутренней торговли, то курс на их, конечно, начал падать, и падение это само собой должно было отозваться на том роде кеш, который стал изобиловать, т. е. на новых; уроненный в цене первоначально чрезмерным выпуском, новый кеш еще больше должен был упасть после возникновения в Корее внешней торговли, и вот почему: получив доступ в Корею, иностранные товары, как лучшие по качествам, быстро вытеснили из употребления местные произведения. Прямым результатом замены предметов местного произведения заграничными было сокращение деятельности местных фабрик и заводов[32] и уменьшение размеров торговых оборотов на внутренних рынках, а следовательно, спроса на орудие обмена, т. е. на кеш. Иностранцы же, сбывающие в Корею свои товары, корейских медяков не берут в уплату, так как на эти деньги нельзя выменять ни золота, ни серебра; они предпочитают взамен своих товаров вывозить из страны местное сырье; так, в 1883 г. в Корею было привезено товаров на 2 384 183 долл., а взамен вывезено из Кореи местных продуктов на 2 340 459 долл.; разница же между привозом и вывозом, нужно полагать, покрывается теми мешками золотого песка, какие корейские поселяне украдкой от своего правительства сбывают иностранцам.

Итак, внешняя торговля Кореи и положение ее единственного денежного знака a priori пока рисуются в таком положении.

Корейцы отпускают иностранцам местные продукты в необработанном виде – сырье, иностранцы же взамен доставляют готовые предметы потребления. Корейские кеши в этой операции принимают участие только на столько, чтобы собрать корейское сырье с разных частей королевства в известные пункты. Но так как кеш в обращении гораздо больше, чем их нужно для внешней и внутренней торговли, то курс на них очень низкий. Дальнейшая чеканка кеш может довести их стоимость до минимума, и было бы безрассудно со стороны правительства продолжать ее.

Таким образом, при правильно понятых интересах, впредь до систематической разработки золотых и серебряных руд, корейское правительство не будет иметь почти никакого дохода от своей единственной до сих пор регалии.

7. Министерство иностранных дел в том виде, в каком оно представляется теперь, образовано всего года три тому назад и имеет такое же назначение, как и министерства того же наименования в европейских государствах.

Находясь до позднейших времен в совершенно замкнутом положении, Корея не имела надобности в особом государственном учреждении для ведения дипломатических переговоров. Дела этого рода (и только по отношению к Китаю и, изредка, к Японии) раньше находились в ведении королевского совета и министерства церемоний. Но длинный ряд трактатов, заключенных в 80-х годах с иностранцами, и появление дипломатических представителей некоторых государств в Сеуле и консульств в открытых для иностранцев портах вызвали необходимость иметь специальное учреждение, которое заведовало бы сношениями королевства с иностранными государствами. И вот в 1882 г. к шести главным учреждениям государственной администрации присоединяется седьмое – по иностранным делам. Время возникновения министерства иностранных дел составляет эпоху в жизни корейского государства и возбуждает два интереснейших вопроса: 1) почему столь богатая страна с одиннадцатимиллионным населением и, как бы то ни было, с государственной организацией приобщилась к общей жизни народов так поздно? 2) каким образом могло произойти, что страна эта, замкнутая так долго от остального мира, вдруг, без давления извне, без войн и кровопролитий растворила свои двери всем без исключения чужеземцам?[33] Явления эти слишком значительны для того, чтобы их можно было отнести к причинам случайным, к воле или капризу отдельных лиц. Очевидно, корейский народ шел к ним путем исторической жизни, сопровождавшейся событиями, общими для всего королевства. Ответы на эти два вопроса нужно искать в новейшей истории Кореи. Но где найти такую историю? Быть может, между существующими сочинениями о Корее есть такое, которое беспристрастно освещает ход жизни королевства за последнее время; но я не могу указать, какое из них более отвечает требованиям исторической науки. Здесь, в Хабаровске, недавно мне попало в руки в переводе на русский язык извлечение из сочинения W. E. Griffis, озаглавленное «Корея, страна отшельников». В извлечении этом есть целая статья, посвященная новейшей истории Кореи. Располагая только устными сведениями, и то лишь о некоторых отдельных эпизодах, я не могу судить о верности или ошибочности этой статьи, но думаю, что к ней нужно относиться осторожно, и вот почему: г-н Griffis, находясь на японской службе, писал свое сочинение о Корее по поручению японского правительства и по японским источникам, а так как Япония принимала деятельное участие во всех событиях последнего времени на Корейском полуострове и за многое несет нравственную ответственность, то автор «Кореи» не мог при составлении своей книги не находиться под влиянием японского пристрастия. При всем нашем малом знакомстве с историей королевства мы все-таки можем заметить некоторые несомненные ошибки в его труде; так, например, Griffis говорит, что королева Мин, бывшая до последнего времени главной руководительницей судеб королевства, сделалась жертвой революции 1882 г.[34], но это неверно; королева Мин и сегодня здравствует в Сеуле и играет такую же видную роль, какую она играла и до 1882 г.

Оставляя сочинение Griffis без разбора и вопрос о новейшей истории Кореи открытым, мы обратимся к тому, что говорят сами корейцы.

Они чистосердечно признаются, что умышленно избегали до сих пор сношения с иностранцами, особенно с европейцами, что у них Китай был перед глазами, чтобы судить о том, что можно ожидать от сношения с европейцами. И действительно, позорная для девятнадцатого века война 1841 г. из-за опиума и следовавшие за ней захваты частей китайской территории достаточны были для того, чтобы весь народ азиатский отшатнулся от европейцев и предал бы проклятию их цивилизацию. Величайшее зло двух последних столетий состоит в том, что сношения европейцев с чужеземцами в большинстве случаев завязывались разными аферистами и искателями приключений и легкой наживы на чужой счет. Эти нравственные ничтожества, в руках которых цивилизация являлась средством для достижения эгоистических целей, вторгались в разные страны и при виде местных богатств давали волю своей необузданной алчности, грубо понося при этом самолюбие туземцев, их верования и святыни. А когда подобные негодяи делались жертвой своего недостойного поведения и бестактности, то соответствующие европейские правительства, усматривая в этом оскорбление своей национальной чести (!), снаряжали экспедиции для наказания народов, которых вина заключалась только в том, что они не позволили грабить и поносить себя разным проходимцам.

Из такой общей участи так называемых азиатских дикарей не составили исключение корейцы. Так, в 60-х годах со стороны каких-то французов и американцев были попытки вторгнуться вглубь Кореи и похитить оттуда несколько королевских гробов, а затем потребовать от корейцев выкуп за них. Оказалось, что задумать такую дерзость легче, чем выполнить, и смелые хищники вполне заслуженно сложили свои кости на месте погребения корейских королей[35]. Но чем в конце концов это кончилось? Тем, что в 1866 г. французский флот вошел в р. Хан и, предав смерти сотни корейцев, разгромил окрестности их столицы[36]. То же самое сделал и американский флот в 1871 г.[37]

Удивительно ли после этого, что корейцы решились запереться от просвещенных иностранцев и вообще не иметь с ними никакого дела.

Такому решению немало должны были способствовать корейское правительство и дворянство, сила и величие которых зиждятся на гнилом фундаменте китайской цивилизации, негодность которой для Кореи сознавалась в душе каждым правителем и каждым его мандарином. Правительство и дворянство не могли не опасаться, что с цивилизованными иностранцами в королевство неминуемо проникнет их влияние, которое при живом темпераменте корейцев, при их впечатлительности и восприимчивости может подорвать авторитет власти и всего привилегированного сословия. Есть много поводов думать, что правительство корейское усиленно старалось предотвратить вредное влияние европейской цивилизации, уже охватившей их соседку Японию. Так, например, в Фузане, на одном холме, до сих пор торчит каменная плита со следующей приблизительно надписью[38]: «Чосены[39], вы видели теперь, какие это дьяволы иностранцы; брать и перенимать что-нибудь от них – значит пересаживать в наше святое отечество зло ада».

Но в то время, когда одни обстоятельства клонили королевство к тому, чтобы совершенно запереться от иностранцев, другие тихо, незаметно толкали его в противоположную сторону. То, что произошло по соседству в Японии с 1867 по 1880 г., не могло не отозваться в Корее. Япония, жившая до того тоже обособленно и под влиянием китайской культуры, вдруг сбрасывает с себя прежний тяжелый порядок, входит в сношения с европейцами и американцами, заимствует у них их цивилизацию, образ правления, заводит школы, организует по-европейски армию, флот и сразу, в какие-нибудь 15 лет, становится могущественным государством. Все это произошло так быстро, так эффектно, что неотразимо должно было повлиять на соседнюю Корею и здесь охватить молодые умы, исполненные горячей любви к своему отечеству. Среди корейской молодежи началось движение в пользу открытия Кореи и прогресса по примеру Японии.

Вот какое впечатление я вынес из всего слышанного и виденного мной в Корее касательно того, что должно было здесь предшествовать событиям 1882 г.

Честь поворота политики корейского правительства, по-моему, принадлежит не католическим миссионерам и американским и европейским авантюристам, постоянно компрометировавшим себя непомерным эгоизмом, но одной Японии, которая личным примером раскрыла глаза корейцам и показала им лучшую жизнь.

Так или иначе, но ко времени переворотов 80-х годов в Корее среди ее граждан различаются два направления: одни для блага отечества находят необходимым уничтожение существующей обособленности его и введение в нем реформ по примеру и под руководством Японии[40], опытной уже в этом деле; другие же стоят за прежний строй и за союз с Китаем. Обе эти партии одинаково энергично и неустанно стремятся к власти для осуществления своих идей. Во главе последней, которую нельзя назвать иначе, как ретроградной, стоит королевский отец Никунг[41], недавний регент и правитель государства, и возле него скучиваются старые, сроднившиеся с китайским образом жизни мандарины. Между тем молодое поколение, воспитавшееся под свежим впечатлением преобразования Японии из ничтожного государства в великое, задалось целью уподобить ей и свое отечество. Весь чиновничий класс, а вместе с ними и весь народ, разделен на две партии: на прогрессистов и ретроградов, между которыми борьба с каждым днем и с каждым новым вопросом обостряется и ждет только повода, чтобы обратиться в кровавую свалку[42]. Летом 1882 г. представился и повод к тому.

Американцы, англичане и германцы в том году возобновили свои ходатайства перед корейским правительством о заключении с ними договора и об открытии Кореи для торговли. К ним присоединились и японцы, домогавшиеся открытия для себя еще третьего порта – Чемульпо.

Корейские прогрессисты обступили своего короля с увещеванием уважить ходатайства иностранцев. Никунг же и его единомышленники требовали, чтобы правительство не только не сносилось с новыми чужеземцами, но чтобы и договор с Японией, заключенный будто по слабости корейского правительства в 1876 г. и дополненный в 1880 г., был уничтожен и японцы с их посольством в Сеуле были изгнаны из королевства.

Обе партии предъявляли свои требования настойчиво и в случае отказа одинаково могли угрожать внутреннему спокойствию королевства. Тридцатилетний добрый, не лишенный дарований, но слабохарактерный и нерешительный король Ни[43] очутился в затруднительном положении между двух требований. Он хорошо понимал, что сохранить прежнюю обособленность королевства можно только в ущерб преуспеянию королевства, но стать открыто во главе прогрессистов он колебался из боязни внутренних беспорядков, партийной борьбы, которая могла угрожать и его трону. Властолюбивый отец его, недавно устраненный им от управления, ждал только случая, чтобы вернуться к власти, хотя бы чрез труп своего царственного сына.

Между тем момент был решительный, напряженное состояние обеих партий требовало безотлагательного решения, оставить ли королевство в прежнем, уединенном положении с сохранением прежних порядков или открыть его иностранцам и иностранной цивилизации.

Благодаря влиянию на короля необыкновенно умной, энергичной жены его, королевы Мин, вопрос был решен и решен в угоду прогрессистам: в мае[44] был подписан договор с американцами, в июне – с англичанами и германцами. Японцам же было дано обещание открыть в скором времени и Чемульпо. Все государственные должности были распределены между прогрессистами.

Этого достаточно было, чтобы под предводительством королевского отца вспыхнуло повсеместное восстание ретроградных элементов[45]. Корея вмиг превратилась в арену ужасной резни: отцы пошли на детей! В течение 8 дней в Сеуле лилась кровь без разбора. Повстанцы сначала имели успех. Чтоб одновременно не иметь против себя и прогрессистов и иностранцев, находившихся в то время в Сеуле, они сначала обрушились на этих последних[46]: здание японского посольства было взято приступом и сожжено дотла, большая часть японцев была перебита, меньшая с посланником Ханабуза спаслась бегством в Чемульпо, а оттуда на английском судне в свое отечество. Избавившись таким образом от ненавистных японцев, ретрограды обратились теперь против прогрессистов, но попытка убить короля и королеву не удалась: пока Никунг и его единомышленники занимались уничтожением японцев, прогрессисты настолько приготовились, что сами перешли в наступление и 23 июля нанесли противникам такое поражение, которое не только положило конец восстанию, но и надолго уничтожило партию консерваторов.

23 июня 1882 г. справедливо может назваться последним днем устаревших понятий и первым днем новой жизни в Корее. Успехи прогрессистов в этот день решили в принципе преобразование королевства на началах европейской цивилизации. С этого достопамятного для Кореи дня препятствий к прогрессу более уже не существует; умный, энергичный противник просвещения принц Никунг навсегда был выслан в Китай; большая часть его единомышленников пала в свалках; меньшая же последовала за ним в изгнание, совершенно отказавшись от политической деятельности.

Дела королевства теперь должны были идти нормальным путем, и оставалось только выработать план и программу реформ. Но вопрос этот, который до сих пор ни разу еще обстоятельно не обсуждался, скоро обнаружил разлад между недавними единомышленниками; дело в том, что сейчас же после прекращения беспорядков корейское правительство, извинившись предварительно, просило японское правительство вернуть своего представителя в Корею. Японцы, конечно, согласились, но только вместе с посольством они пожелали отправить в Сеул и свои войска числом до 1000 солдат, мотивируя это тем, что корейское правительство еще не окрепло и не может защищать иностранцев от беспокойной сеульской черни. Как бы подобное требование ни казалось странным, особенно после окончательного уничтожения партии корейских консерваторов, корейское правительство разрешило японцам иметь при своем посольстве в Сеуле отряд в 1000 солдат[47].

Но лишь только в столице Кореи завелась японская вооруженная сила, как японская политика в отношении королевства приняла другой, не предвиденный корейцами оборот: японский посланник разными требованиями и вмешательством во внутренние дела королевства сразу показал, что правительство Токио только выжидало случая, чтобы возбудить свои старинные притязания на Корею. А случай был теперь удобный: корейское правительство было обессилено недавними внутренними беспорядками, в Корее не было пока представителей других государств, которые могли бы парализовать действия Японии; Китай официально заявил иностранным державам, что он не вмешивается в дела своих номинальных вассалов. Когда же Японии было начать свои происки, как не теперь! Она и начала.

Корейцы ахнули: они теперь только сообразили, какую они сделали ошибку, допустив японские войска в пределы королевства, да еще в столицу! Своей необдуманной уступчивостью (правда, в минуту всеобщего увлечения Японией) они подвергли опасности самостоятельность своего отечества.

И вот, когда Япония раскрыла пасть, чтобы тихо, без шума проглотить Корею, на сцену является лицо, которое совершенно неожиданно для японцев вырывает у них из рук лакомый кусок. Лицо это – Ли-хун-чан[48], один из влиятельнейших и даровитейших государственных людей в Поднебесной империи. Либерал по направлению, Ли-хун-чан не мог не относиться сочувственно к происшедшим в Корее переворотам в пользу прогресса; но как и корейцам, так и ему трудно было предвидеть, что это кончится усилением Японии на полуострове – Японии, естественной, опасной соперницы Китая. Необходимо было поправить ошибку корейского правительства и китайской политики невмешательства. Тяньзинский вице-король пишет письмо корейскому королю, в котором доказывает, что единственное спасение для Кореи – тесный, неразрывный союз с Китаем. Китай заинтересован только в самостоятельном существовании королевства и нисколько не навязывает ему своего образа правления. Пусть Корея вводит у себя реформы, пусть она преобразовывается как хочет, оставаясь только в политической дружбе и союзе с Китаем. Это необходимо для блага обоих государств – для противодействия, как Японии, так и России, все больше и больше надвигающейся на Корею и Китай. Для парализования же сил японского посольства в Сеуле необходимо водворить там такое же число китайских солдат при китайской миссии и вообще противопоставлять везде численности японцев численность китайцев.

Корейское правительство ухватилось за предложение Ли-хун-чана, как утопающий за спасательное кольцо. Из Сеула немедленно было послано посольство в Тяньцзин для переговоров. И действительно, через короткое время в Сеул пришло 1000 солдат китайского регулярного войска под предлогом охраны от возможных беспорядков в Сеуле особы короля, как вассала китайского императора. Мало того: во всех портах, где японцам уже отведены были участки, были отведены такие же участки и китайцам; везде, где японцы имели консулов, появились и консулы китайские. Словом, везде и во всем силы японцев и китайцев были уравновешены. Все мандарины, тяготевшие почему-либо к японцам, были отстранены от службы и заменены теми, которые приняли программу правительства: ввести европейский порядок, но только не через японцев и не под их руководством, а самостоятельно, в союзе и под покровительством Китая.

Все это произошло так быстро и так неожиданно, что японцы и опомниться не успели. Противодействовать этим мерам, которые отвечали настроению громадного большинства корейцев, можно было только с оружием в руках; но тогда Японии неминуемо пришлось бы столкнуться с Китаем, а иметь одновременно против себя и Китай и Корею – могло быть не совсем удобно для Японии.

Так или иначе, но японской дипломатии пришлось успокоиться, тем более, что в это же время стали прибывать в Сеул представители и других держав (Англии, Германии и Североамериканских Штатов), да сверх того еще во главе корейского правительства в это время стал европеец, который в делах политических комбинаций оказался человеком более ловким и искусным, чем юные японские дипломаты. Европеец этот – фон Меллендорф.

Меллендорф – пруссак, внук известного фридриховского фельдмаршала фон Меллендорфа, получил высшее образование в Берлинском университете и по окончании университетского курса, отбыв воинскую повинность в одном из прусских пехотных полков (лейб-гренадер), поступил в прусское министерство иностранных дел. По его собственному свидетельству, он предназначался сначала в вице-консулы в Смирну, а потом в консулы в Тифлис. Но по неизвестным мне причинам Меллендорф ни тем, ни другим не был, а только лет 15 тому назад попал в Китай, где поступил на китайскую службу (по таможне). Изучив основательно китайский язык и китайскую азбуку, он потом перешел в германское консульство в Тяньцзине, где скоро занял место консула. Но и на этом месте он оставался недолго: его сманил к себе тяньцзинский вице-король Ли-хун-чан на должность советника и руководителя его по иностранным сообщениям. Но в описываемую нами эпоху, когда Корея сразу отшатнулась от Японии и вновь отдалась покровительству Китая, Ли-хун-чан вместе с 1000 солдат прислал корейскому королю и Меллендорфа как человека, способного руководить нововведениями в Корее. Таким образом в конце 1882 г. Меллендорф попадает в Корею. Человек научно образованный, с редким практическим умом, с полным знанием характера народов монгольского племени, он скоро вошел в доверие короля и королевы и сделался ближайшим их советником, главным начальником новой таможни и под скромным названием вице-президента – главным заправилой в трех министерствах: иностранных дел, финансов и военном.

Со времени приезда г-на Меллендорфа в Сеул, т. е. с конца 1882 г., в Корее обрисовывается такое положение. В вопросах внутренней политики нет разногласия среди корейцев: все они одинаково желают внутренних реформ. Но в вопросах внешней политики правительство короля имеет оппозицию, которая высказывается против союза с Китаем. Она доказывает, что Китай слабое, гнилое государство, которое не сегодня-завтра должно пасть, а потому и союз с ним не надежен. Корее нужен покровитель, который помогал бы ей в минуту опасности (против России) и деньгами и войском; таким покровителем может быть только одна Япония, у которой к тому же можно заимствовать и цивилизацию и цивилизаторов. Этого мнения держатся молодые мандарины, большая часть которых получила образование в Японии и которых теперь усиленно поддерживают японские дипломаты. Но численность оппозиции так мала и руководители ее (некие Кимионик и Дэкомиомик[49]) так неопытны, что никто ей не придает серьезного значения, и правительство мирно, согласно желанию большинства корейцев, идет под покровительством Китая и руководством г-на Меллендорфа по пути постепенного улучшения государственной организации королевства.

Так проходит два года тихо, невозмутимо. Все, что до сих пор сделано нового в Корее, относится к этому двухгодичному мирному периоду. Всем казалось, что королевство после долгих колебаний наконец вошло в нормальную колею, и никто не мог предвидеть, что этому нормальному состоянию скоро предстоит испытание.

Подробности беспорядков 22 ноября прошлого года более или менее известны у нас, и потому излишне распространяться здесь о них. Но оборотная сторона этих беспорядков – происки японского посланника Токацаио[50].

Япония, изменившая свою тактику с неожиданным для нее прибытием китайских войск в Сеул, вовсе не думала отказываться от намерения господствовать на Корейском полуострове. Она только ждала удобной минуты, которая настала в 1884 г., когда все силы и внимание Пекина были сосредоточены на борьбе его с Францией[51]; можно было быть уверенным, что китайское правительство в такую критическую для него минуту не посмеет ссориться еще и с Японией из-за Кореи. Что касается других держав, то, кроме Китая, в это время в Сеуле имели своих представителей только трое: Англия, Североамериканские Штаты и Германия. Из них Япония всегда могла рассчитывать если не на материальную, то на моральную поддержку Англии. Не нужно быть дипломатом, чтобы разгадать расчеты Сент-джемского кабинета на Дальнем Востоке. Для него Корея – та же Турция, тот же Афганистан, те же ворота из России в Индию. Вспомним, какой шум подняли англичане, когда русский флот в 1856 г. возымел намерение занять в Корейском проливе о. Цусиму, и как они были довольны, когда этот же самый остров был занят японцами; достойно внимания также и теперешнее поспешное укрепление порта Гамильтон[52]. Все это показывает, что у английского правительства в деле обороны своих тихоокеанских владений и других здешних интересов Корея входит в расчет гораздо более, чем мы предполагаем. Япония на Востоке единственное сильное культурное государство, с которым у Англии больше шансов быть в ладу и союзе против России. Поэтому-то английская дипломатия и желала бы воссоединить Корею с Японией под одну японскую власть и обложить таким образом Японское море Японской империей, как Черное море обложено Турецкой империей. Вот чем нужно объяснить одобрительное отношение английского генерального консула в Сеуле к ноябрьским проискам японцев[53].

Насколько понятно поведение английского представителя, настолько же странно то, что и американский посланник в Сеуле оказался на стороне японцев. Способствовать одной нации поработить другую противоречит традиционной политике великой заатлантической республики, которая к тому же считается естественной союзницей всех больших и малых азиатских государств. Поневоле приходится согласиться с тем ходячим в Сеуле мнением, что американский посланник генерал Фут действовал заодно с Японией будто в видах каких-то личных, коммерческих интересов[54].

Из представителей четырех государств – Англии, Германии, Японии и Китая – только германский генеральный консул оставался безучастным к ноябрьским событиям.

Из государств, которые еще не имели в то время своих представителей, только Россия могла быть заинтересована делами на полуострове, но Россия всегда держалась в стороне от всего происходившего там; можно было думать, что она и теперь останется индифферентной к тому, что японцы замыслили против корейского правительства.

Словом, все благоприятствовало Японии, чтобы приобрести господство в Корее; единственное серьезное препятствие заключалось в нерасположении корейской народной массы к японцам.

Поэтому Токацаио приходилось маскировать действительные намерения японского правительства. Ближайшей целью Токацаио было: 1) свержение китаефильствующего министерства, 2) передача правительственной власти в руки Кимионика и Дэкомиомика, вожаков партии союза с Японией, и 3) принудить короля принять программу нового министерства, т. е., говоря иначе, программу, которую предложит Япония. Для успешного приведения в исполнение этого намерения был избран день 22 ноября, когда в Сеуле предполагалось большое официальное празднество по случаю открытия вновь учрежденного почтового департамента и когда, следовательно, все члены правительства короля должны были быть в сборе. Решено было истребить в этот день всех министров короля и занять королевский дворец японскими войсками. Для народа, все это должно было иметь вид восстания будто бы оставшихся еще в Сеуле приверженцев принца Никунга.

Шесть министров, действительно, были зарезаны, и дворец короля, в котором в это время находился король со своим семейством, был занят японским посланником с его войсками якобы для предохранения короля и членов его семьи от опасности, будто бы угрожавшей от восставших приверженцев Никунга.

Но все это велось так неумело, что для сеульских жителей в ту же ночь стала видна оборотная сторона медали; скоро в мнимых приверженцах Никунга увидели переодетых японцев и слуг Кимионика, Дэкомиомика и их единомышленников. Лишь только это обнаружилось, китайские войска и сеульские жители потребовали от японцев освобождения короля и очищения дворца, но когда это не было исполнено в назначенный срок, китайские войска вытеснили японские из королевского дворца, а сеульская чернь потом преследовала их до тех пор, пока они, забрав всех своих соотечественников, проживавших в Сеуле, не бежали в Чемульпо под прикрытие своего флота.

Так кончилась гнусная комедия, разыгранная в Сеуле японским посланником Токацаио 22 ноября прошлого года.

Но правительство Токио точно предусмотрело и такой исход; быстро и весело стали приготовляться в Японии к походу на Корею; японцы даже в неудаче своих ничем не оправдываемых домогательств находили благовидный предлог для войны с Кореей. И Корея, действительно, не избегла бы японского нашествия, если бы в это время не случилось совершенно неожиданное обстоятельство, обдавшее рвение горячих японцев холодной водой.

В самый разгар приготовления японцев к войне секретарь русской дипломатической миссии в Токио г-н Шпейер на русском военном судне «Разбойник» едет в Корею и от лица своего правительства заявляет корейскому королю, что России нежелательна война на Корейском полуострове. Этой дипломатической демонстрации достаточно было, чтобы война действительно не состоялась. Япония ограничилась тем, что потребовала от корейского правительства объяснения по поводу избиения японцев в Сеуле. Корейское правительство, как мы сказали раньше, в январе текущего года послало в Токио посольство для необходимых объяснений. Подробности переговоров между корейским посольством и японским правительством мне, конечно, неизвестны, но кончились они тем, что Корея обязалась уплатить 130 тыс. долларов убытков, понесенных японскими купцами во время ноябрьских беспорядков. При этом русским посланником в Токио г-ном Давыдовым было взято от японского правительства обещание, что оно не потребует от Кореи территориальной гарантии.

А по поводу перестрелки между японскими и китайскими солдатами во дворце короля корейского Япония уже не требовала к себе китайского посольства, а послала своего посла в Пекин. Насколько верно, я не ручаюсь, но уже дорогой из Кореи во Владивосток я слышал, что Китай и Япония будто договорились признать Корею самостоятельной и вывести оттуда китайские и японские войска.

Так счастливо кончились для корейского правительства сеульские события 22 ноября 1884 г. И это благодаря русскому вмешательству.

* * *

Комментарии к приведенному тексту принадлежат перу видного корееведа Галины Давыдовны Тягай, в 1988 году защитившей докторскую диссертацию на тему «Формирование идеологии национально-освободительного движения в Корее: (Ранний период)». Интересно, что ее кандидатская диссертация 1951 года названа в гораздо менее академической стилистике: «Корея в 1893–1896 гг.: (Крестьянское восстание и борьба корейского народа против японских милитаристов и их американских пособников)». Ради бога не ищите здесь никакого обличительного пафоса: «две системы» потратили такие океаны пафоса на обличение друг друга, что в большую часть советских источников о Корее ХХ века лучше просто не заглядывать, а начинать знакомство со старых зеркал, по крайней мере, не искажающих правду сознательно.

При этом сухом объективизме может сделаться особенно ценной последняя фраза отчета «благодаря русскому вмешательству». Эта ниточка может очень даже усилить нежное отношение русских к корейцам: ничто так не располагает к человеку или народу, как оказанное ему благодеяние.

Если о нем, разумеется, помнят.

Что еще наверняка расположит к Корее русских – по крайней мере, мужчин, – это строгость нравов кореянок. О такой жене мечтал бы всякий.

Какие еще обаятельные черты можно найти в этом деловом повествовании? Корейцы остроумны, миролюбивы, впечатлительны, любознательны. Упоминание простого народа, который держится национальных обычаев, – прямо-таки бессознательное предвестье высокой трагедии. В будущем именно простонародью предстоит спасти страну от окончательного, то есть культурного покорения: не имея возможности одолеть жестокую силу, силе мягкой простые корейцы сумели противостоять. Это материал для эпоса не меньшего масштаба, чем «Война и мир».

А каково пророчество о будущих блестящих успехах корейцев, если им позволят развернуться! Телефильм об этих первых ростках будущего мог бы иметь в России большой успех в массах – поскольку намекал бы на возможность и нашего нового рывка. Особенно, если в центре будет стоять благородный русский путешественник.

История же борьбы либералов и консерваторов прямо-таки ждет своего Шекспира! А цикл ярких публикаций об отдельных эпизодах этой борьбы можно начать хоть сейчас. Нужна лишь команда мастеров слова, которую берусь составить за несколько недель.

Правда, образ Кореи как некоего неразвернувшегося Клондайка, похоже, не выдержал испытания временем…

Зато умение корейцев не только надрываться на работе, но и превращать каждый день в праздник – эта черта драгоценный урок для всего современного мира, гордящегося темпами роста неизвестно куда и во имя чего…

Однако вглядимся в еще один отчет, в сухости которого тоже есть своя старинная прелесть.