С тех пор как я стал изучать Корею, моя жизнь постепенно оборачивается таким занимательным двоемирием: сочетанием повседневной и профессиональной реальности, отражающейся друг в друге. Есть мир, связанный с повседневным общением, работой, учёбой – одним словом бытом, который проходит, правда, на фоне прекрасных декораций вечно молодого, вдохновляющего города – Санкт-Петербурга, а есть мир идеалистичный, наполненный рукотворной сказкой, создаваемый своим собственным воображением, имя ему – Корея. Одним словом, ежедневное повествование двоемирия распределяется как бы по двум параллельным линиям: реалистичной – Санкт-Петербург и волшебной – Корея. Очень часто эти две линии бегут параллельно, иногда пересекаясь в бытовой её части, когда корейские гости: друзья, коллеги, партнёры посещают Санкт-Петербург. Тогда сами по себе встречи, прогулки, работа здесь, на набережных, улицах, площадях нашего города совмещают петербургскую и корейскую линию повествования.
Однако есть темы и образы, которые позволяют пересечься этим двум линиям в сказочной-таинственной, безмолвно-загадочной, по-настоящему зазеркальной плоскости. Это и есть изучение истоков русско-корейских отношений, о чём рассказывалось выше. Очевидно, что русско-корейские отношения так или иначе невольно возвращают в Санкт-Петербург, столицу Российской империи, конца XIX – начала XX века. Именно здесь проходили основные встречи, принимались важные решения, связанные с внешней политикой Российской империи на Дальнем Востоке, и в Корее в частности.
На страницах этой части повествования особенно хочется остановиться на оси Санкт-Петербург – Сеул. Да простят меня глубокоуважаемые коллеги-кореисты из других центров корееведения, но в этом разделе я хотел бы посвятить рассказ «корейскому Петербургу».
Начиная изучать Корею, её историю, литературу, этнографию, язык в рамках различных лекционных курсов и спецсеминаров на Восточном факультете Санкт-Петербургского государственного университета, я представить себе не мог, что здесь же совсем неподалёку, на тех же облицованных гранитом набережных Невы, хранятся молчаливые свидетели изложенных выше событий.
В фондах Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) Российской академии наук (МАЭ РАН) хранится много иллюстративного и предметного материала по Корее и среди них есть, ни много ни мало, селадоновая чаша в деревянной коробке – подарок королевы Мин (!!!) жене Вебера, приглашение на приём к королю Кочжону на имя Вебера, послание, написанное изящным каллиграфическим дворцовым письмом на корейском языке, а не иероглифами, кофта придворной танцовщицы, подаренная капитаном лодки «Бобр» Молласом. Среди дарителей значатся имена Матюнина и Шпейера, русских поверенных в Корее. И прямо-таки все события при корейском дворе рубежа столетий обретают материализованную форму, и Корея действительно оживает на берегах Невы!
Но обо всем по порядку.
Надо сказать, что корейские коллекции МАЭ РАН являются самыми ранними и самыми крупными в нашей стране. Первым корейским экспонатом Музея считаются конверты из корейской бумаги. Они поступили в коллекцию в середине XVIII века. Тогда в 1753 году была отправлена экспедиция в Китай, целью которой было пополнение фондов Музея. Собиранием вещей занимался лекарь Елачич. Он вернулся из этого путешествия в 1756 году с большой коллекцией китайских предметов. Среди них, как выяснилось уже в наше время, было и несколько корейских: это набор конвертов с бумагой. Что само по себе символично. Ведь корейская бумага ханчжи издревле славилась на Дальнем Востоке. Доходы от её продажи за рубеж были одной из ощутимых статей пополнения казны. Своей популярностью бумага обязана прочности и сравнительно дешёвому производству. Здесь максимально используются природные материалы и их естественные свойства. Она и теперь является важным предметом национальной гордости. Её особенность в том, что она изготавливается из волокон внутренней части коры особого дерева, произрастающего только в Азии. Вторым важным качественным составляющим является чистота воды, которую в избытке можно обнаружить в ручьях на многочисленных горных склонах. Вот почему в старину многие бумажные производства располагались в горах.
В 1842 году от Азиатского департамента министерства иностранных дел Музею была передана собранная русскими миссионерами на Дальнем Востоке большая коллекция по народам Восточной Азии, в состав которой входили также три комплекта корейских мужских костюмов.
Самая ценная часть коллекции передана в 1893 году – № 227. Собирателем и дарителем коллекции значится тот самый К. И. Вебер, первый русский поверенный в делах Кореи, друг корейского короля, активный участник политической жизни страны конца XIX века.
Для оформления дарения хранитель Музея Ф. К. Руссов специально ездил в город Дерпт (ныне Тарту, Эстония), где проводил отпуск Вебер. Коллекция была снабжена списком, сделанным самим дипломатом.
Во время встречи в Дерпте, вероятно, обсуждались планы о дальнейшем сотрудничестве по пополнению корейских коллекции МАЭ. В мае 1894 года, уже из Кореи, Вебер пишет Руссову, что деньги на приобретение коллекций он получил и «все приобретенные мной предметы уже лежат в экспедициях, готовые к отправке из Кореи». По невыясненным причинам, вторая коллекция Вебера (№ 1245) попала в Музей много лет спустя, только в 1908 году, через его родственников.
В списке к коллекции № 227 Вебер разделил предметы на три группы. В группу «А» вошли древности из курганов около Сеула (гончарные изделия периода Корё, бронзовые изделия, старинные монеты 618–1131 гг.). Группу «Б» составили предметы различного времени, купленные или подаренные, в основном гончарные изделия. В третью группу «В» Вебер выделил предметы повседневного быта, в основном этнографического характера: колчаны бамбуковые с резьбой, курительные трубки, изделия черного лака с инкрустацией перламутром, меч в резных ножнах из слоновой кости, образцы бумаги, плетеные занавеси, циновки, веера и другие предметы.
За первые несколько лет после заключения торгового договора в 1884 году контакты между Россией и Кореей заметно активизировались. В связи с чем многие подданные России смогли посетить эту страну. С конца 80-х годов XIX века вплоть до 10-х годов XX века в Музей поступали различные небольшие коллекции корейских предметов от работавших в Корее официальных лиц, путешественников, учёных.
Особого внимания заслуживает коллекция лекарств доктора Владимира Яковлевича Яцуты. Она поступила в Музей в 1916 году.
Другим ценным поступлением в корейские фонды Музея считается коллекция, переданная из Этнографического музея Восточного факультета Дальневосточного государственного университета во Владивостоке. Большую роль в отборе экспонатов и организации их передачи в 1937 году сыграл выдающийся ученый-востоковед Николай Васильевич Кюнер (1877–1955).
Кюнер считал, что экспонаты, вошедшие в эту коллекцию, были собраны в Корее в девяностых годах ХIХ – первых годах ХХ века русскими подданными (дипломатические служащие, путешественники, военные инструкторы, купцы), которые активно посещали Корею. Как правило, они начинали или заканчивали свои поездки посещением Владивостока. Как известно, русские путешественники не ограничивались только посещением Сеула, а исследовали также и другие регионы полуострова, приобретая вещи у населения по мере передвижения по стране.
Систематическое изучение корейской культуры в стенах МАЭ РАН начинается после Второй мировой войны. Важную роль в организации и ведении работы по изучению Кореи и других стран региона сыграл профессор Н. В. Кюнер – учёный энциклопедических знаний, блестящий знаток дальневосточных стран.
В 1950-е годы установились культурные связи с Корейской Народно-Демократической республикой. Дружеские отношения Советского Союза с КНДР способствовали развитию культурных отношений между нашими странами. Благодаря этому произошло пополнение корейского фонда. В 1957 году Министерство культуры КНДР передало в Музей большую коллекцию по традиционной корейской культуре (№ 6258). В нее вошли образцы посуды, игры, музыкальные инструменты, обувь, разнообразные предметы быта.
Результатом совместной работы Кюнера и тогда молодого специалиста Юндвиги Васильевны Ионовой (1924–2009) стала первая в СССР постоянная экспозиция по культуре Кореи, открывшаяся в 1953 году. Экспозиция носила название «Традиционная культура корейцев». Она давала самое широкое представление о культуре, истории, быте корейского народа. Экспонаты были представлены по следующим темам: сельское хозяйство, древняя культура, социальное устройство, прикладное искусство, быт. В 1978 году открылась новая экспозиция по Корее, которая была несколько меньше, чем прежняя. На протяжении почти двадцати лет корейская экспозиция не подвергалась серьёзным изменениям. За это время были проведены лишь несколько её обновлений. В Музее и поныне существует экспозиция «Культура Кореи». Она была создана в 1996 году при активном участии Ионовой и Ирины Вольтовны Сусловой (род. 1948). В марте 2010 года заработала и электронная экспозиция корейских коллекций, созданная совместными усилиями сотрудников МАЭ РАН и Государственного музея этнографии Республики Корея. С этой экспозицией можно познакомиться во всемирной компьютерной сети интернет (http://korea.kunstkamera.ru).
В Кунсткамере есть и старинные корейские фотографии.
Благодаря авторам этих фотографий предоставляется возможность взглянуть на самые разные стороны традиционной корейской жизни: от королевских дворцовых покоев до мастерской ремесленника далекой северной провинции.
Особенно ценны фотографии из коллекции Вебера. На фотографиях мы видим и короля Кочжона и ещё совсем молодого наследника, павильоны главного дворца Кёнбоккун, ещё не омрачённого убийством несчастной королевы. На фотографиях видно, как проектировалось здание русской миссии, как закладывался первый камень, как проходили основные этапы строительства.
Кроме того, некоторые фотографии иллюстрируют жизнь корейских переселенцев, перешедших на территорию Российского Дальнего Востока во второй половине XIX века. В советское время иллюстративные коллекции МАЭ пополнились материалами из Северной Кореи. В число иллюстративных фондов входят не только фотографии, но и почтовые открытки с видами Сеула и сценами традиционного быта.
Одним словом, с особенностями и своеобразием корейского быта конца XIX века, некоторыми примерами прикладного и изобразительного искусства можно познакомиться и в Санкт-Петербурге, где хранится большое число по-настоящему ценных экспонатов.
Важно, что ценность конкретной вещи определяется не только древностью, редкостью или мастерством исполнения, но также и силой образа, который стоит за ней. А в контексте нашего повествования – той красивой (а может быть грустной или даже трагичной, как будет угодно) сказки, которая сопутствует предмету, наполняя его особой значимостью, выделяя из ряда таких же, похожих.
Взять хотя бы селадоновую чашу № 227–83 в деревянной коробке. Музейное описание очень скупо: «Чаша с плавно отогнутыми наружу стенками на ножке. На внешней поверхности тонкими бороздками вырезаны лепестки лотоса. На ножке следы белой глины. Коробка деревянная, с откидывающейся крышкой, внешняя и внутренняя поверхность оклеена бумагой красного цвета. На крышке в центре иероглиф 蕳 – «долголетие», на четырех внутренних углах изображены летучие мыши. В центре боковых стенок благопожелательные иероглифы 蕳 – «долголетие», 荽f– «счастье», 紓 – «здоровье», 羴 – «благоденствие», по сторонам каждого – орнамент в форме переплетающихся цветков». Ничем, казалось бы, не отличная от других чаша. НО! Эта чаша – подарок самой королевы Мин, той самой корейской королевы, которая вошла в историю страны как выдающаяся личность своего времени и трагичная смерть которой никого не может оставить равнодушным.
Или лист бумаги, тоже из веберовской коллекции, с простой, но очень красиво исполненной чёрной тушью надписью на корейском языке: «Хорошо ли Вы спали? Сыты ли Ваши домашние? Вы планировали посетить нас сегодня, но с утра идёт дождь, поэтому Вы можете посетить нас в другой день, когда погода будет лучше. 495 год со дня основания государства Чосон четвёртый месяц 28 день». Согласитесь же, какая простая, но по-настоящему естественная, живая, достоверная фраза из старой Кореи…
Эти предметы – вполне осязаемый удивительный исторический мостик, проложенный между берегами Невы, где стоит Кунсткамера, и подножием горы Пэксан, где располагается дворец Кёнбоккун.
Не это ли путь в Зазеркалье корейское? Не это ли доказательство существования удивительной корейской сказки? Ведь правда же такая малоизвестная, но наполненная интереснейшими перипетиями история Кореи в прямом смысле ОЖИВАЕТ на берегах Невы!
Получается, что ось Санкт-Петербург – Сеул вполне реальна!
А ведь предметами из Кунсткамеры не исчерпываются фонды по корейской культуре в Санкт-Петербурге. В хранилищах Института восточных рукописей имеется немало материалов, которые заботливо исследуются специалистами уже не один десяток лет. Однако характер этих свидетелей эпохи совсем иной. Если вещь художественная или бытовая в первую очередь привлекает к себе неким сокрытым в ней самобытным образом, то книга – содержащимися знаниями, информацией. Конечно же, в фондах Института хранятся тексты самого разного содержания: исторические, художественные, научные. Сколько ещё сокрытых от пытливых взглядов специалистов смыслов можно отыскать в этих старинных корейских текстах, сколько, может быть, неразгаданных тайн живёт в них. Я уверен, что ещё много удивительных мостиков, путей и лабиринтов можно обнаружить при изучении всего многообразия старинных рукописей. А сколько новых корейских сказок и образов отыщется на их страницах!
Считается, что здесь же, на берегах Невы, началось первое в западном мире университетское преподавание корейского языка. В Санкт-Петербургском университете в 1897 году на кафедре китайской и маньчжурской словесности при факультете Восточной словесности открылся факультативный курс корейского языка. Первыми преподавателями были члены корейской посольской миссии Мин Кёнсик и Ким Пёнок. Мин Кёнсик вёл занятия в течение одного полугодия, а Ким Пёнок – вплоть до 1917 года. Ким Пёнок составил также рукописное «Пособие к изучению корейского языка», первое в России пособие по корейскому языку. С тех пор в Санкт-Петербургском университете ведётся активное изучение различных аспектов корейского языка, культуры и общества. Восточный факультет был и остаётся одной из главных кузниц кадров страны в деле профессионального изучения Кореи.
Безусловно, общение с удивительными старинными вещами крайне интересно, но вместе с тем, на мой взгляд, интересней встречаться с самими людьми. А более всего, людьми из того черно-белого, как кадры фотохроники, предреволюционного прошлого. Поверьте, на улицах Петербурга это возможно!
Все мы знаем, сколько интересных, выдающихся людей жили в нашем городе! Ещё со школьных лет, особенно после прочтения книг по истории отчества или литературных произведений русских писателей, где фигурирует Санкт-Петербург и его пригороды, мне нравилось бродить по улицам города и культурных пригородов, вспоминая и даже представляя, что происходило здесь за много лет до тебя. Где-то здесь перед Александровским дворцом в городе Пушкине ровно 83 года 3 месяца и 2 дня назад Николай II, уже не будучи императором, садился со всей своей семьёй в экипажи, потому как их отправляли на Урал, в Тобольск, а затем и в Екатеринбург… Или тут на Гороховой улице Гончаров поселил когда-то Илью Ильича Обломова, а потом через много лет он переехал на Выборгскую сторону… А пушкинский Петербург, Петербург Достоевского, революционный Петербург и так далее…
И вместе с этим, здесь на улицах нашего города можно, собрав по крупицам, набросать пока ещё не патетическую картину маслом, но очень выразительный эскиз, посвящённый корейскому Петербургу, главными героями которого будут высшие корейские сановники, первые посланники Страны утреннего спокойствия в Российской империи.
Тема русско-корейских дипломатических отношений подробнейшим образом рассмотрена в работах многих отечественных исследователей (Т. М. Симбирцевой, С. О. Курбанова, Ю. Е. Пискулова, Б. Б. Пака и др.). В рамках данного изложения я буду опираться главным образом на фундаментальные исследования Бориса Дмитриевича Пака, внёсшего неоценимый вклад в дело изучения дипломатических контактов между нашими странами.
В 1896 году королём Кочжоном, который тогда, напомним, жил в Русской миссии в Сеуле, было направлено первое официальное корейское посольство на Запад. Делегация была приглашена на коронацию Николая II. В состав делегации входило пять человек. Возглавлял её Мин Ён Хван, племянник покойной королевы Мин. «При старых порядках в Корее состоял генералом одного из корпусов в столице, – писал Вебер. – Я уверен, что он пользуется самым хорошим доверием короля». По дороге в Россию их сопровождал секретарь российского посольства Е. Ф. Штейн, который так охарактеризовал посла: «До настоящего назначения не занимал в своём отечестве никакой государственной должности, но числился состоящим при дворе короля… Это человек с большим природным тактом, умеющий держать себя просто и вместе с тем с достоинством, неупрямый и несуетливый. Истинный кореец по своим привычкам и воззрениям, он вместе с тем сочувственно относится ко многим явлениям европейской цивилизации пред цивилизацией своей родины и даже Китая». Целей, которые ставили перед собой дипломаты, было две. Первая – принесение поздравлений Николаю II по случаю его восшествия на престол: факт присутствия на коронации представителей Кореи наряду с представителями других государств должен был подчеркнуть независимость страны и её значение в международной политике России. Вторая же цель, которая широко не афишировалась, касалась деловой части, которую планировалось провести уже в Санкт-Петербурге. По словам Е. Ф. Штейна, посольство «должно было приложить всё красноречие и старание», чтобы убедить российское правительство «в невозможности дальнейшего существования в Корее настоящего положения вещей и в необходимости для Кореи русской помощи, а также добиться ясного и окончательного ответа, может ли вообще Корея рассчитывать на такую материальную помощь и в каком размере».
До России первое корейское посольство добиралось долго и сложно, объезжая практически весь мир. Выехали они из порта Чемульпо близ города Инчхон в конце марта 1896 года. На корабле доплыли до Шанхая, а оттуда в Нагасаки и через Йокогаму пароходом до Ванкувера. Затем делегация добралась до Нью-Йорка на поездах Канадской тихоокеанской железной дороги через Виннипег и Монреаль. В Нью-Йорке они сели на борт парохода-экспресса «Компании Кунарда» «Лукания», обладателя Голубой ленты Атлантики, и уже через неделю пришвартовались в Ливерпуле. Оттуда выехали поездом и через несколько часов оказались в Лондоне, после чего через Берлин и Варшаву прибыли в Москву 19 мая 1896 года. Таким образом путь из Кореи до Москвы занял у первого корейского посольства чуть меньше двух месяцев.
В ходе путешествия Мин Ён Хван вёл дневник, который был опубликован под названием Хэчхончхубом «Парус в море под осенним небом». Этот труд был написан иероглифами на ханмуне, кореезированном варианте древнекитайского языка, который на протяжении столетий являлся основным языком делопроизводства и высокой литературы в Корее. Надо сказать, что эти путевые заметки лишены эмоциональности или какой-нибудь поэтичности в повествовании. На страницах дневника нет размышлений, а только весьма сухо излагаются основные события дня, включая, правда, состояние погоды и очень часто упоминается о приёме пищи и отходе ко сну. Автор точно фиксирует географические названия, имена и должности людей, иногда даже адреса и названия учреждений. Всё очень ясно и реалистично. В тексте постоянно ощущается осознание и цель своей миссии, от каждой фразы веет благородным официозом корейского чиновника высокого ранга.
Несмотря на то, что авторство этого труда приписывается самому Мин Ён Хвану, вероятнее всего, ему помогали его попутчики, в особенности молодой помощник посла и первый секретарь посольства Юн Чхи Хо, который обучался в американском университете, свободно владел английским, китайским и японским языками и был, судя по всему, человеком наблюдательным и энергичным. Вот как его характеризует Вебер: «Назначение этого лица в члены посольства я считаю особенно полезным, во-первых, потому, что он является вполне развитым и образованным человеком, во-вторых, потому, что он получает возможность ознакомиться с Европой и, выведя из этого знакомства выводы, едва ли благоприятные для Японии, будет впоследствии содействовать установлению в Корее более рационального воззрения на цивилизацию этой державы». Сопровождавший корейское посольство Е. Ф. Штейн так отзывается о способностях Юн Чхи Хо: «Советник посольства… человек выдающегося ума и способностей… Будучи единственным из всего состава посольства умным и образованным в европейском понятии этих слов, один мог бы дать императорскому правительству ясное и верное понятие о взгляде корейского интеллигентского класса на положение и нужды своей родины». Юн Чхи Хо тоже оставил свои собственные дневниковые записи об этом путешествии, названные просто – «Дневник Юн Чхи Хо». Написаны они уже на английском языке, и долгое время этот труд оставался недоступен в самой Корее. Специалисты говорят, что в отличие от официального стиля «Паруса в море под осенним небом», Юн Чхи Хо изложил всё очень живо и непринуждённо.
Отечественными учёными подробного изучения «Паруса в море под осенним небом» и «Дневника» пока ещё не предпринималось. Эти интереснейшие памятники ещё ждут своего исследователя.
Чем же они так интересны? Дело в том, что Мин Ён Хван и его спутники стали первыми официальными – и первыми в принципе – представителями Страны утренней свежести, побывавшими за пределами дальневосточного мира. Участники посольства смогли впервые непосредственно познакомиться с Западным миром, воочию увидеть всё то, что представляла из себя Западная цивилизация, с некоторыми проявлениями которой корейцы уже смогли познакомиться и у себя на родине. Именно поэтому «Парус в море под осенним небом» и представляет такой интерес – по сути это первая письменная фиксация западного образа жизни с точки зрения корейцев, жителей востока.
Для нашего же повествования особенно важно, что конечным пунктом движения корейского посольства был именно Санкт-Петербург, столица Российской империи. На пути своего следования посольство побывало во многих странах, но только проездом. Именно в Санкт-Петербурге, где Мин Ён Хван провёл чуть более двух месяцев, он по-настоящему увидел и смог воочию познакомиться с благами западной цивилизации.
Однако сначала Мин Ён Хван прибыл в Москву. Как говорилось выше, официальной частью его визита было присутствие на коронации Николая II, преподнесение подарков корейского короля и вручение императору официального его поздравления. С этой частью своей миссии Мин Ён Хван справился блестяще!
На исторических кадрах кинохроники, посвящённой коронации, присутствует коротенький эпизод прохода иностранных гостей, участвовавших в церемонии. И в этом коротеньком эпизоде есть кадры, которые проносятся за две секунды и на которых среди прочих иностранных гостей можно разглядеть несколько людей, одетых в национальную корейскую одежду, в традиционных шляпах, надетых на пучок волос на затылке.
Личная аудиенция корейского посланника у императора Николая II состоялась 22 мая 1896 в Кремле. В ходе короткой встречи, которая началась во второй половине дня, Мин Ён Хван вручил императору подарки и поздравительное письмо от имени короля Кочжона. Диалог осуществлялся на английском языке через переводчика Юн Чхи Хо. Мин Ён Хван поздравил Николая II, а император в свою очередь сказал, что очень рад принимать послов из королевства Кореи. Затем Николай II поинтересовался, как добирались до Москвы корейские гости и понравился ли им московский пейзаж. Мин Ён Хван рассказал, что путь их пролегал через Японию, Америку и Европу, а в Москве поразило изобилие и широта земли, а также добавил, что для всего корейского посольства большая честь присутствовать на церемонии коронации императора России.
К сожалению, судьба подарков Николаю II на данный момент неизвестна. Можно только предполагать, что могли преподнести корейские послы русскому царю. Это могли быть вышитые ширмы, лакированная, инкрустированная перламутром мебель. Розыски подарков ведутся корейскими учёными и по сей день. Весьма вероятно, что когда-нибудь неожиданно они будут обнаружены в фондах одного из многочисленных музеев нашей страны. Вот ещё один штрих к загадочной корейской сказке…
Из Москвы гости направились сразу в Санкт-Петербург, где уже 5 июня 1896 года состоялась встреча корейского посланника с представителями Министерства иностранных дел. Тогда Мин Ён Хван озвучил пять пунктов корейской стороны к российскому правительству, которые, как он надеялся, будут приняты без промедления.
1. Охрана короля русскими силами вплоть до создания подготовленной корейской армии;
2. присылка достаточного количества инструкторов для обучения войск и полиции;
3. присылка трёх советников: для министерства двора, для кабинета министров и по руководству промышленными и железнодорожными предприятиями;
4. предоставление займа в 3 млн иен;
5. установление телеграфной связи между Кореей и Россией.
Напомним, что тогда король Кочжон ещё находился в Русской миссии, куда бежал после зверского убийства королевы Мин, и серьезно опасался за свою жизнь. Ситуация в Корее была крайне нестабильной. Страна находилась во всестороннем системном кризисе: политическом, экономическом, социальном. Вместе с тем король понимал необходимость скорейших реформ в стране и нуждался в совете и в систематической, целенаправленной помощи.
Однако подробного разбора хода переговоров и путей реализации этих пунктов я не буду касаться на этих страницах. В работах коллег-историков, авторов фундаментальных трудов по истории русско-корейских отношений, подробно и профессионально рассказывается и анализируется вся деловая сторона дела. Скажу только, что были и ответные пункты корейскому послу, и отправка военных инструкторов, и многое другое. К сожалению, в полной мере реализовать все задуманные проекты в отношениях между нашими странами тогда не удалось…
Попробуем всё же вернуться на главную ось нашего повествования Санкт-Петербург – Сеул и задаться вопросом: каким же предстаёт наш изумительный город в записках корейских послов? Говорить о некоем образе Санкт-Петербурга в «Парусе в море под осенним небом» Мин Ён Хвана вряд ли возможно – слишком уж по-деловому сухо написан этот без сомнения интереснейший текст. Тем не менее, в тексте «Паруса в море…» очень чётко ощущается, насколько впечатлил приезжих гостей имперский Санкт-Петербург.
На страницах путевых заметок Петербург предстаёт в описании корейских посланников как крупный европейский центр. Это уже не Восток, но и не агрессивный Запад, который во многом болезненно проникал в Корею, это дружественный Запад, который может защитить. При всей сухости повествования идея восхищения Петербургом как Западным городом, как воплощением дружественной западной цивилизации, безусловно, имеет место быть. Да ещё и в такой период времени, когда сама Корея становилась на путь модернизации, когда движение за реформы набирало силы, когда нужен был образец для подражания.
Путешествие в Петербург для Мин Ён Хвана – путешествие в другой мир.
Автор записок уделяет большое внимание описанию внешнего вида Петербурга, особенно всяких чудесных для него «западных» вещей, которых нет в Корее или они там по-другому устроены. Обилие каменных домов, роскошь дворцовых покоев, величие соборов, музей-собрание редкостей, ботанический сад, где представлены растения из разных уголков мира, цирк, кинофильм. Посетил Мин Ён Хван и янтарную комнату, и фонтаны Петергофа. Корейский посланник отмечает в своих записках и особенности системы образования, наличие и удобство водопровода, систему государственного управления: государственный совет, устройство дворцовой жизни, монетный двор, работа военного ведомства, функционирование надзорных органов: суд, тюрьма. Например, Петропавловская тюрьма, обеспеченная одиночными камерами, больницей, прогулочной площадкой и баней удивляет Мин Ён Хвана гуманностью и цивилизованностью.
Побывал Мин Ён Хван и на заводах, посетил Пулковскую обсерваторию и много других знаковых мест. Одним словом, для Мин Ён Хвана именно с Петербурга начинается восхищение «западным». Всё-таки научно-технический прогресс, организация процесса способны материальными благами, да и не только, поразить неискушённую душу человека, всю жизнь прожившего в гармонии с природой да ещё и в состоянии кризиса. В чём-то, наверное, следование «западному» и в современной Корее берет своё начало именно в том давнем страстном желании преодолеть ужасно болезненный, трагический кризис, в котором оказались страна и общество.
То, что видит Мин Ён Хван в Петербурге – это то, чего ещё нет в Корее, значит это и есть цивилизация, значит так и надо делать, так и надо поступать, чтобы достойно ответить вызову времени. Другой вопрос, с высоты современного послезнания: насколько глубоко следует проникать внутрь самих себя при реализации западной модели и насколько интенсивно и слепо менять себя, поддаваясь пусть даже и более привлекательному, но внешнему влиянию? Но тогда таких вопросов ещё не ставили, тогда было важно одно – выжить, сохранить самих себя, а это можно делать только в сотрудничестве с верным и сильным партнёром, которым корейский король очень хотел видеть Россию.
Мин Ён Хван пробыл в Санкт-Петербурге до середины августа 1896 года. Возвращался Мин Ён Хван в Корею поездом по бескрайним просторам нашей необъятной родины. В Сеул посольство вернулось 21 октября 1896 года.
В 1897 году Мин Ён Хван вновь был назначен посланником в России, а также в Германии, Австро-Венгрии, Великобритании, Франции, Италиии и ещё в других странах. Тогда в Петербурге он пробыл всего несколько дней, так и не приступив к исполнениям обязанностей посла. Он уехал сначала в Лондон, а затем в США. В тот период он останавливался в гостинице «Европа». Некоторые члены миссии остались в Санкт-Петербурге, именно они и начали преподавать корейский язык в Университете.
Дальнейшая судьба Мин Ён Хвана трагична. После подписания в ночь с 17 на 18 ноября 1905 года корейскими министрами договора о протекторате Японии над Кореей он 30 ноября 1905 покончил жизнь самоубийством, перерезав горло ножом, подписав петицию королю Кочжону с просьбой не ратифицировать договор о протекторате. Его примеру последовали другие высшие сановники.
На такой решительный шаг его толкнуло осознание особого чувства ответственности, своей социальной роли как одного из руководителей государства, как одного из участников реформ. Протекторат рассматривался как гибель страны, при отсутствии которой не стоит жить и тем, кто ей преданно служил. Протекторат – это крайне жёсткая, но вполне ясная оценка провала попытки проведения реформ в стране, это свидетельство бессилия реформ и их организаторов, демонстрация того, что руководству не хватило воли осуществить реформы своими собственными силами, что приводит к потере независимости.
Фигура Мин Ён Хвана для многих корейцев и по сей день является почитаемой. Его посмертным именем Чхунчхон названа одна из центральных магистралей Сеула и находящаяся на ней станция метро.
Мне самому удалось лично выразить своё уважение корейскому послу. Да, такое в Корее возможно. Считается, что после смерти одна из трёх душ, имеющихся у человека, отправляется в поминальную табличку. Безусловно, такая главная табличка хранится в родовом храме предков. Но в память об особо выдающихся личностях (государственных деятелях, учёных) основывались особенные учебные заведения – совоны, где проходили обучение молодые люди при подготовке для сдачи государственных экзаменов на должность. При совонах всегда находился отдельный павильон, где хранились поминальные таблички с именами людей, в честь которых этот совон был основан. Близ города Сувон, что недалеко от Сеула, есть совон, где хранятся поминальные таблички видных государственных деятелей, среди которых есть и посвящённая Чхунчхону, т. е. Мин Ён Хвану. Именно там я и смог совершить свой церемониальный поклон. Я принял участие в своеобразном паломничестве бывших чиновников сеульской администрации, которые ныне уже на пенсии. Совершенно случайно я смог присоединиться к их группе. Церемония состоялась 4 ноября 2004 года. Мне представилась возможность ненадолго стать корейским сановником по образцу древности, который совершает церемониальные поклоны своим выдающимся предшественникам. Меня одели в синий халат топхо и головной убор чончжагван. О том, как проходят церемонии поклонения духам, будет сказано ниже. Церемония длилась не так долго, меньше часа. За это время мы трижды поклонились поминальным табличкам.
Другая моя встреча с Мин Ён Хваном произошла благодаря профессору Сеульского университета Чо Чжэгону, который зимой 2005 года приехал в Санкт-Петербург. Он занимался переводом «Паруса в море под осенним небом» с ханмуна на современный корейский язык. В Петербург он приехал для того, чтобы воочию познакомиться с теми местами, где бывал Мин Ён Хван. Знакомство с профессором Чо стало возможным благодаря Т. М. Симбирцевой, которая обратилась ко мне с просьбой помочь корейскому коллеге осмотреть несколько важных достопримечательностей в городе. Вот мы вместе с профессором и объездили некоторые места, упомянутые в трактате Мин Ён Хвана. Тогда я ещё не был знаком с текстом «Паруса в море под осенним небом», и профессор Чо просто называл место, куда хотел бы поехать. Подъехав туда, он сначала пересказывал описанное в дневнике, потом доставал фотоаппарат и делал несколько снимков. Мы ехали дальше. Такой вот получался диалог с корейским посланником через века и километры. Мы посетили Зимний дворец, сделали несколько снимков в Ботаническом саду, ненадолго забежали в зоопарк, прошлись по Невскому проспекту, постояли возле Лесотехнической академии, зашли в гостиницу «Европа», были у Смольного, на колоннаде Исаакиевского собора, в Казанском соборе, словом, прошлись по Петербургу Мин Ён Хвана!
Следующая часть моего рассказа будет посвящена другому выдающемуся государственному деятелю Кореи – Ли Бом Чжину, который сменил Мин Ён Хвана на посту официального посланника в России и странах Европы.
Помимо Б. Д. Пака, труды которого посвящены корейской дипломатии в России, жизнью Ли Бом Чжина в Санкт-Петербурге отдельно занимался М. А. Насилов, материалы статьи которого я обширно использую в своём повествовании.
В мае 1900 года МИДу стало известно, что в Россию назначен новый корейский посланник по имени «Ипомчин». В российском МИДе существовало определённого рода «досье» на вновь назначенного корейского посланника: «Ипомчин принадлежит к так называемой русской партии. Он в Корее занимал в 90-х гг. должность Вице-Министра Двора и Министра Земледелия и торговли, причём пользовался всегда большим доверием Короля. Когда Японцы в ночь на 26 сентября 1895 г. вторглись во дворец, чтобы убить Короля, Ипомчин первый прибежал в Русскую Миссию сообщить об этом, по приказанию Короля. Во время водворившегося затем господства японцев Ипомчин был в опале и скрывался в Русской миссии, стараясь, между прочим, подготовить переселение туда Короля. Когда восторжествовало русское влияние, Ипомчин, по настоянию русского представителя, был назначен Министром юстиции. В последнее время он около четырёх лет состоял Посланником в Вашингтоне, откуда ныне, по-видимому, переведен в Европу и аккредитован при различных Европейских правительствах, в том числи и при Российском…»
Новая корейская миссия прибыла в Санкт-Петербург 3 июля 1900 г. глава миссии – Ли Бом Чжин остановился в Северной гостинице (Hotel du Nord) на Невском 118. Сейчас примерно на этом месте находится гостиница «Октябрьская».
12 июля «…Его величество Государь Император изволил принимать в Петергофском Дворце вновь аккредитованного при Высочайшем дворе корейского посланника г. Чинъ-Помм-И, который имел честь вручить Его Величеству свои верительные грамоты…» Таким образом, именно 30 июня 1900 года является формальной датой начала работы в России первой постоянной корейской дипломатической миссии.
Вскоре посольство переехало на Симеоновскую улицу (ныне ул. Белинского) дом 11. А в 1902 г. дипломатическое представительство Кореи расположилось по адресу: Пантелеймоновская ул. (ныне ул. Пестеля), 5. Этот дом принадлежал князю Лобанову-Ростовскому, а позднее его вдове. В этом здании миссия проработала вплоть до своего закрытия в январе 1906 года. Сейчас на этом доме размещается памятная доска в память о Ли Бом Чжине. К слову, это пока единственная памятная доска подобного рода, посвящённая памяти корейца.
Известно, что по прибытии в Санкт-Петербург и окончательном размещении в Миссии, Ли Бом Чжин столкнулся с финансовыми затруднениями. Тем не менее, несмотря на эти проблемы, члены корейской миссии активно участвовали во всех дипломатических мероприятиях того времени, что непременно отражалось петербургских газетах начала XX века. Не раз корейские дипломаты представлялись членам царствующей семьи.
29 декабря 1901 г., по сообщениям петербургских газет, «Высоконовобрачные её Императорское Высочество Великая Княгиня Ольга Александровна и его Высочество Принц Пётр Александрович Герцог Ольденбургский изволили принимать в Зимнем дворце поздравления дипломатического корпуса, причём Её Императорскому Высочеству Великой Княгине Ольге Александровне имели честь быть представленными… корейский посланник г. Чинъ-Поммъ-И… секретарь корейской миссии г. Хей-Коанг-Коаг».
В 1902 году личные встречи членов царствующей фамилии России и членов корейской дипломатической миссии происходили ещё чаще. По материалам петербургских газет можно заключить, что члены корейской миссии, сам посол Ли Бом Чжин, его супруга, секретарь посольства, неоднократно встречались и с самим императором и с другими членами царствующего дома. В 1904 году в газете «Правительственный вестник» упоминалось, что Николай II и Александра Фёдоровна принимали в Зимнем дворце членов дипломатического корпуса, «причём их Императорским Величествам были представлены следующие лица, состоящие при корейской миссии г. Сопианг-Сим и г. Тае-Жим-Им…»
Из вышеизложенных фактов видно, что Ли Бом Чжин и другие сотрудники миссии были активными участниками всех дипломатических раутов того времени и были вхожи во дворец. Тем не менее, определить точный состав посольства и назвать поименно всех его членов представляется сложным. Исходя из имеющихся документов, можно предположить, что состав посольства несколько раз менялся.
Говоря о деловой части пребывания Ли Бом Чжина в Петербурге, необходимо отметить, что исторические условия, в которых проходила миссия Мин Ён Хвана и Ли Бом Чжина, были различны.
Визит Мин Ён Хвана совпал с тем периодом, когда король Кочжон проживал в русской миссии и влияние России было велико, к тому же некоторая влиятельная часть корейского правительства испытывала надежду на активное участие России в «корейском вопросе». И Россия была готова рассмотреть возможности помощи. Да, король Кочжон отчасти дискредитировал себя перед лицом своего народа, укрывшись в дипломатическом представительстве иностранного государства, но именно этот шаг помог ему уверовать на какое-то время в то, что Корея способна самостоятельно выйти из кризиса без потери независимости. Самое парадоксальное заключается в том, что на территории русской миссии король оказался предоставлен самому себе гораздо в большей степени, чем находясь в своём дворце под контролем японских «советников». После того как король покинул миссию, он смог провести ряд реформ и, самое главное, изменить статус государства.
В 1897 году Корея становится империей, а король императором. Однако этого оказалось мало. Уже в первые годы XX века влияние Японии значительно усилилось вновь. Поражение России в русско-японской войне ещё более укрепило позиции Японии на Корейском полуострове.
В самой Корее того периода при императорском дворе царило полное отчаяние из-за невозможности достойно противостоять Японии и самостоятельно остановить превращение Кореи в японскую колонию. Эти печальные настроения, связанные с постепенной потерей верховных прав в управлении страной, охватывали корейский двор и лично императора Кочжона. Их грустные интонации можно услышать в письмах, направляемых императору Николаю II. Вот, например, одно из них.
«Существование моего государства насчитывает древность 4000 лет… Иностранные державы… они назвали её отсталой. Вследствие этого Великие Европейские и Американские государства, понявши ту истину, что Корея самостоятельна, все заключили с ней договоры. По договору о дружбе и торговле, также заключённому с Вашим государством по Вашему календарю в 1883 г., были временно командированы посланники. Вследствие этого взаимные отношения стали ещё более интимными… К несчастью, восточным соседом моего государства была Япония… Прежде, до войны России и Японии, моё государство в отношении других государств проявляло желание в своих внутренних и внешних делах придерживаться строго правильных мер, все государства это знали. Однако Япония одна только следовала за нами, подобно разбойнику.
В 8 день 2 луны она внезапно со своим флотом вошла в бухту, находящуюся в середине нашего государства, и, напавши, потопила русские суда. Затем с пехотой, продвигаясь вперед, высадилась на берег и заняла мою столицу, захватила… В определённый день конфисковала корейские правительственные бумаги, чтобы заставить наше правительство не дать сведения о враге Русскому правительству…
Японский посланник… принудил наше правительство следовать его действиям, уменьшить количество наших войск так, чтобы наше войско не превышало численность, предназначенную для охраны государства… Окончательно захвачено управление моими финансами, а моя казна была подчинена банкам частных людей. Было предложено отозвать все миссии, находящиеся за границей. Затем Япония стала преследовать всех местных чиновников с намерением управлять моими внутренними делами, нарушая тем Договоры, устанавливала военные администрации на местах… Затем были заняты мои присутственные места, чтобы взять на себя правительственную власть, они прогнали наших чиновников, заменив их своими. <…>
С того времени, как прошло 18 месяцев после открытия военных действий Россией, во всех делах Япония сделалась ещё более настойчивой… окончательно захватив суверенитет над моим государством, чинит беззакония. Я думаю, что об этом должны быть осведомлены все державы.
С прошлого года я желал отправить специального посланника, чтобы изложить и обсудить затруднительное положение моего государства, но, принимая во внимание строгость запретных мер японской администрации… мне было приказано не отправлять посланника и ещё более стало строго, ни шелохнуться, ни сидеть смирно нельзя. По этой-то причине я не осмеливаюсь до сих пор официальным путём отправить посланника; с этим обстоятельством нужно мириться.
Я надеюсь, что Вы, Ваше Императорское Величество, будете соболезновать над положению моего государства… и выкажете любовь и сожаление, посоветовав иностранным государствам… высказать Японии за её беззаконный образ действий… чтобы не было возможности посягать на суверенитет и скорее командировать Вашего Посланника.
Вследствие этого, горько плачу, умоляю и почтительно прошу долголетия и счастья Его Величеству». (АВПРИ, ф. Японский стол, оп. 493, д. 79.)
Из письма Кочжона видно, что ещё была надежда на помощь со стороны России. После ряда безуспешных попыток найти защиту у западных держав король Кочжон вновь и вновь обращается за помощью к России. Известно, что посланник из Кореи г-н Хён Сангён, флигель-адъютант корейского императора, прибыл инкогнито в Петербург и передал ещё одно личное письмо корейского императора на имя Николая II. Содержание этого послания нам не известно, но известна реакция русского царя. «Можно от души их пожалеть», – кратко написал Николай II…
В годы русско-японской войны Ли Бом Чжин активно сотрудничал с русским правительством, предоставляя важные сведения о том, что происходит в Корее относительно интересов России. Например, он сообщал, что на севере Кореи «на прочных началах организована русофильская партия» и деятельность её распространяется на всей северной части Корейского полуострова.
Как уже говорилось выше, в ночь с 17 на 18 ноября 1905 года корейские министры под давлением японцев были вынуждены подписать договор о протекторате. По договору руководство внешними связями Кореи полностью передавалось правительству Японии. 20 января 1906 года Кочжон под нажимом японцев вынужден был подписать указ о роспуске корейского МИДа. Этот указ автоматически означал отставку чрезвычайного и полномочного посла Кореи в России и закрытие миссии.
Однако после этого её глава не вернулся на родину, как это обычно происходит в мировой практике. Ли Бом Чжин вынужден был остаться в России.
Прежде всего потому, что в Корее, где властвовали теперь японцы, Ли Бом Чжин был приговорён к смертной казни, которая его ожидала в случае возвращения на родину. И, возможно, только в России Ли Бом Чжин мог не волноваться за свою жизнь.
Фактически после закрытия миссии Ли Бом Чжин оставался в Санкт-Петербурге на положении политического эмигранта, основной целью которого было продолжать сотрудничать с русским правительством для сохранения независимости корейского государства.
Известно, что в 1908 году он передал десять тысяч рублей на формирование повстанческих отрядов «Ыйбён» («Армии справедливости»), которые уже начали создаваться на Дальнем Востоке России из корейских переселенцев. Кроме того, он переписывался с лидерами повстанцев на Дальнем Востоке, размышляя на тему о возможности в будущем возглавить партизанские отряды.
Сам Ли Бом Чжин в интервью «Петербургской газете» так описывал ситуацию с невозвращением в Корею:
«…я всё-таки не поеду в Корею, потому что это значит ехать на верную смерть. Японцы знают меня как крайнего русофила и дорого заплатили бы за мою голову. Одно время думали, что я перейду на сторону японцев. Нет, этого никогда не случится! Я слишком хорошо знаю японцев, для того чтобы их любить. Достаточно, кажется, одного того, что я был очевидцем убийства ими нашей императрицы, моей родственницы. Такие вещи не забываются».
Ниже представлен пересказ статьи М. А. Насилова, который на основе архивных документов фактически открыл для современных исследователей интересные подробности о последних годах жизни принца Ли Бом Чжина в Санкт-Петербурге.
После закрытия миссии Ли Бом Чжин вынужден был уехать из квартиры на Пантелеймоновской улице. В следующие годы ему пришлось сменить несколько адресов в поисках более приемлемого жилья. Он поселился на Моховой, 25. Затем – на Охте, Георгиевская ул., дом 3, квартира 5. Наконец, по настоянию врача, который рекомендовал ему переехать на дачу, Ли Бом Чжин обосновался в Новой Деревне, на Чернореченской улице.
В начале XX века на Чернореченской улице стоял ряд двухэтажных домов – зимних дач. В одном из таких домов на втором этаже и жил Ли Бом Чжин.
«Я выбрал Новую Деревню потому, что эта местность близка от города и я могу во всякое время ездить туда и получать корреспонденцию», – говорил Ли Бом Чжин в интервью петербургской газете.
На Чёрной речке Ли Бом Чжин ходил в национальном корейском костюме. Среди простых обывателей он пользовался большой популярностью. Посмотреть на его отъезды в город в карете, которую он нанимал у частного извозчика, всегда собиралась толпа местных жителей. Бывший посланник любил раздавать милостыню, чем снискал себе уважение и доброе отношение жителей Черной речки. «Наш принц!» – говорили чернореченцы.
Почти каждый день Ли Бом Чжин ходил на почту и отправлял письма матери в Корею. Иногда он получал письма от своего старшего сына, также жившего в Корее. Эти письма особенно трогали заботливого отца. Ли Бом Чжин любил завтракать в ресторане «Медведь» на Большой Конюшенной, 27. Там он часто встречался со своим бывшим драгоманом.
По вечерам к Ли Бом Чжину приходила М. П. Ковальская – служащая одного из банков, которая владела несколькими иностранными языками. Она читала дипломату иностранную прессу. Особенно интересовала Ли Бом Чжина английская пресса. Он выписывал много английских и американских газет.
Спустя какое-то время японское правительство через сотрудников российского МИДа всё-таки настоятельно попросило Ли Бом Чжина вернуться в Корею, пообещав ему полную неприкосновенность. Однако Ли Бом Чжин ехать отказался.
Невозможность вернуться на родину, аннексия Кореи Японией, отказ сына получать письма, смерть матери, разлука с близкими, а также отсутствие возможности отметить по корейской традиции свой 60-летний юбилей, имеющий особое значение в жизни корейцев – все это привело к тому, что 26 января 1911 года в своей квартире на Чернореченской улице Ли Бом Чжин покончил с собой.
Самоубийство Ли Бом Чжин хорошо подготовил, что говорит о том, что оно не было продиктовано всплеском эмоций, а, скорее, явилось следствием осознанного решения.
«Не стало моей родины, не стоит и мне жить!» – сказал однажды своему бывшему драгоману Ли Бом Чжин.
За несколько дней до самоубийства дипломат стал распродавать мебель из квартиры. Своим соседям он объяснял, что скоро должен будет уехать в Париж. Ко дню смерти в квартире осталось совсем мало вещей.
Он сам купил себе гроб, оплатил церемонию погребения. «Принц выбрал дубовый гроб и заказал к крышке гроба прикрепить надпись на корейском языке и на нижней крышке сделать зеркальное стекло».
Ночь накануне смерти Ли Бом Чжин провёл дома. Секретарь не беспокоил его согласно распоряжению. Услышав выстрелы из комнаты дипломата, секретарь побежал за помощью. Комнату вскрыли. «Посреди почти пустой комнаты на верёвочной петле, подвешенной к крюку для лампы в середине потолка, висел со страшным выражением лица Ли Бом Чжин. Он был в белом халате и нижнем белье». Следствие показало, что Ли Бом Чжин встал на небольшой ночной столик, держа в одной руке револьвер с намерением застрелиться, и накинул себе петлю на шею для верного исхода дела в случае неудачного выстрела. Однако столик упал под ним и рука, сжавшись в судороге, произвела выстрел.
В соседней комнате стояла кушетка, в обшивке которой был найден бумажник со ста рублями. Там же был найден пакет на корейском языке. Надпись на пакете гласила: «Моему старому слуге», внутри лежало пятьдесят рублей. В третьей комнате на вешалке висел мундир бывшего дипломата. Рядом на стуле лежало письмо на имя пристава полковника Кузнецова, с которым покойный находился в тёплых дружеских отношениях. Письмо было написано по-русски, и в нём Ли Бом Чжин просил у пристава извинения за беспокойство. Письмо помогла бывшему послу написать М. Ковальская, которая рассказала, что, конечно же, была крайне смущена его просьбой, но Ли Бом Чжин объяснил ей, что в действительности не намерен лишать себя жизни и желает лишь напугать.
В комнате была также найдена телеграмма, адресованная бывшему корейскому императору Кочжону: «Сеул. Корея. Дворец Ток-Зун-Кунг. Его Величеству низложенному императору. Наша страна, Корея, погибла. Ваше Величество потеряли всякую власть. Я в глубоком отчаянии, что не могу отомстить и наказать врага. Ничего другого я сделать не могу, как покончить жизнь самоубийством. Это я совершаю сегодня. Чин-Пом-И». Эта телеграмма в тот же день была направлена бывшему корейскому императору Кочжону в Сеул.
О самоубийстве бывшего корейского посланника было доложено премьер-министру А. П. Столыпину. Царский двор с большим сочувствием воспринял сообщение о трагической смерти Ли Бом Чжина. Император Николай II повелел выдать на похоронные расходы пятьсот рублей.
Ли Бом Чжина похоронили на лютеранском участке Успенского кладбища при большом стечении сочувствующих. Сейчас надгробие на могиле Ли Бом Чжина считается утраченным.
С какой выдержкой, благородством, чувством собственного достоинства уходил принц из жизни. Как организовал свой уход, всё подготовил для того, чтобы отправиться в последний путь, не став никому обузой. Какое мужество, изящество и такт! Какое тихое геройство! Это ли не мягкая сила? Нежелание мириться с окружающей действительностью, но вместе с тем и невозможность ей противостоять вынуждает верного сановника уйти из жизни точно так же, как это сделал его предшественник Мин Ён Хван в Сеуле несколькими годами раньше.
Мягкая сила здесь обретает трагические черты. Можно только догадываться, как мучительно больно приходил Ли Бом Чжин к осознанию того, что единственный способ отомстить врагу – лишить себя жизни.
Представленные здесь судьбы двух выдающихся деятелей новой корейской истории вплотную связаны с Санкт-Петербургом. С большой долей уверенности можно сказать, что для первого посланника Мин Ён Хвана Петербург во многом стал отправной точкой в дальнейшем следовании по пути реформ и модернизации. Второй постоянный посланник Ли Бом Чжин прожил в нашем городе одиннадцать (!) лет и нашёл в нём вечное пристанище.
Что скрывать, в современной России имеет место мода на «всё японское»: начиная с бытовых моментов, таких, как суши, мисо суп и др., и заканчивая красивым образом геройства в образе самураев или камикадзе. Да и слава Богу! Говорю не от противного, а в дополнение: «А представленные выше трагические судьбы корейских сановников – не пример ли это геройства, верного и искреннего служения отечеству?» Следуя старинной корейской традиции, эти высшие корейские сановники совершили акт политического самоубийства для того, чтобы отомстить за поруганную честь своей страны! Преданный сановник, благородный муж кунчжа, конфуцианский учёный, мастер бумаги и кисти – весьма впечатляющий образ. И ими богата Корея.
На этом позволю себе закончить следование по обозначенной в начале этого раздела оси «Санкт-Петербург – Сеул». Я искренне надеюсь на то, что отображённые на этой оси образы Кореи, написанные на фоне Санкт-Петербурга, помогут лучше понять всю мощь и силу духа корейского народа!