Вот и я наконец-то отправляюсь на Восток, хромая, как Байрон. Театр начинается с вешалки, а страна с консульства. Которое хотя и расположилось тоже не в самом парадном центре, но зато не подвергает гостей Республики унизительному выстаиванию под дверью, как это делают светочи цивилизации – те сразу указывают просителям на их место у параши. Помещение небольшое, но уютное, желающим предоставлен растворимый кофе, огромный телеэкран скрашивает ожидание корейской семейной драмой – все ссорятся, но все очень благородные.

«Бренд страны» куется и здесь.

И там, в Сеуле, где мне приготовили приют и заказали билет на аэробус: когда меня на переходе к Казанскому собору из-за моей же погруженности в думы о Корее стукнула по колену машина и мне на некоторое время пришлось перейти на костыли, не упрекнули ни словом – лечитесь, выздоравливайте, мы все закажем снова.

Мое столкновение с автомобилем, между прочим, произошло, когда я спешил на Круглый стол по поводу вулкана Эйфьятпопокатепетль или как там его, оттеснившего все прочие новости. Хотя что, собственно, случилось? Ну, пришлось три дня поспать на раскладушке, о чем в советские времена, случалось, мечтал каждый из нас в ночном холле провинциальной гостиницы (не в неге, но в холле). Возведение рядовой неприятности в ранг вселенской катастрофы говорит лишь о том, до чего изнежилась современная Европа – так избалованный ребенок ревет на весь мир из-за оцарапанного пальчика.

Но, что гораздо более удивительно, мир прислушивается к этому реву и транслирует его даже в такие края, где и при благоприятном течении событий люди живут менее комфортабельно. А масса народу в какой-нибудь Океании так и вообще и рождаются, и умирают под вулканами. Да только их беды мало кого интересуют, кроме них самих.

Пожалуй, только европоцентрическая цивилизация имеет возможность возводить как свои ценности, так и свои неприятности в ранг общечеловеческих. Этот действительно неприятный эпизод еще раз показал, кто хозяин в доме. Кто определяет стандарты важного и не важного.

Те стандарты, что порождают неумолчные толки об экономическом росте-спаде и оттирают сведения о росте-спаде самоубийств, потребления наркотиков, транквилизаторов и антидепрессантов, то есть индикаторы действительного счастья и несчастья, которые зависят не столько от того, что мы едим и на чем спим, а от того, о чем грезим, во что верим…

Мне почему-то кажется, что этой главной роскошью корейцы богаче нас.

И вот я наконец их вижу в аэровокзале Пулково–2. Похоже, это какая-то единая команда. Их чемоданы на колесиках плотно сдвинуты, словно фундамент какого-то могучего здания, где во мне явно не нуждаются. Когда, оказываясь одной ногой, да еще подбитой, на чужбине, со стороны наблюдаешь дружную компанию, всегда ощущаешь легкую зависть и прикосновение заброшенности: одиночество в миру невольно открывает глаза на одиночество в мироздании. От этого-то чувства собственной ничтожности нас и защищает принадлежность к сильному долговечному народу – после полураспада религий национальное чувство едва ли не последняя наша экзистенциальная защита: именно поэтому из-за личных оскорблений только ругаются, а за национальные убивают. И в «мягком состязании» национальных обаяний побеждает то, которое сулит более надежную защиту от ощущения бренности и мизерности человеческого удела в безжалостном космосе. Мы тянемся к тем, кто такую защиту обрел и, кто знает, может быть, поделится и с нами.

А пока я присматриваюсь к этим милым людям, напоминающим инженерскую компанию на пикнике. Они угощают друг друга какими-то красиво тисненными галетами, и только по запаху я догадываюсь, что это прессованная рыба.

«Korean Air» – корейская атмосфера. Самолет огромный, как кинозал. У входа встречают стюардессы – каждая сошла не то с экрана, не то со старинной гравюры. У каждой на шейке так повязана косынка, словно присела огромная острокрылая бабочка.

Разнося ужин, самая неземная из них спрашивает, что я предпочитаю, с таким состраданием, словно понимает, что известен мне лишь скул-инглиш: зэ дэск – парта, зэ чок – мел… На память-то я не жалуюсь, но куда можно употребить навеки впечаташиеся в нее строки: зэ сэвенс оф новембэ, зэ оттен скай из грэй, бат хатс а фул оф саншайн трам-пам э джойфул дэй?

«Ит хэз ноу диференс», – деликатно отвечаю я, и мне дают ординарное тушеное мясо, – остается лишь завидовать двойнику Джеки Чана, который по ту сторону прохода вкушает что-то экзотическое, украшает склеившийся рис узорами соуса… Зато вместо несерьезных пластиковых ложек-вилок здесь подают надежный увесистый металл.

На таможенную декларацию, похоже, недостанет целой ночи: что, к примеру, означает «counterseit currency, notes and securities»? Валюта, заметки и безопасности? Ох, сидеть мне в сеульской тюрьме – эта сторона корейской жизни еще не отражалась в российских зеркалах. По крайней мере, обрету адрес, без которого декларация тоже остается незавершенной. Пригласившее меня министерство культуры, туризма и спорта, которое я для краткости называю министерством культуры и физкультуры, намеревается поселить меня в Seoul Art Spase, название которого я не решаюсь произнести вслух: Yeonhui.

Ладно, утро вечера мудренее, надо хотя бы посидеть с закрытыми глазами. Счастливые корейцы с чистой совестью погружаются в сон, лишь неземные красавицы, поблескивая в полумраке селадоновыми блузками, прохаживаются по проходам, оберегая наш покой, и если которая-нибудь ненароком наступит на не укладывающуюся под кресло несгибаемую ногу, это походит на то, как если бабочка с ее шейки слетела тебе на ступню.

Заснуть, как всегда, не удается, и я погружаюсь в фундаментальную историю древнего антисемитизма, вышедшую из-под пера французского историка Льва Полякова. Я и не знал, что в античные времена властителей мира, обладателей самой жесткой и жестокой силы – римлян раздражало обаяние еврейского единобожия, открытого для всех, кто его примет: побежденные-де навязывают свои обычаи победителям! В ту пору победители не очень различали иудаизм и христианство, полагая все это внутренними еврейскими разборками, но сами евреи именно из-за того, что на первых порах боролись за одну и ту же паству, конкурировали очень жестоко, и в конце концов христианство овладело европейским миром именно благодаря тому, что обещало более доступную и надежную экзистенциальную защиту: все самое мучительное – страдания, бедность, унижения, утраты провозглашалось надежнейшим путем к вечному блаженству.

Эта мягкая сила уже овладевала и Востоком, но, возжелав подкрепить себя мечом – сначала крестоносным, а затем колонизаторским, – она на целые века стала предметом ненависти или в лучшем случае недоверия. И только вновь сделавшись религией кротости, она начала успешно овладевать душами корейцев.

По крайней мере, такого христианского отношения со стороны стюардесс я еще нигде не встречал. После ночного перелета, разнося завтрак, они не могут скрыть утомления, и все-таки не разговаривают, а поют, словно нежные юные мамы над колыбелькой любимого младенца. Рис, припомнил я, по-английски вроде бы райс, и добрая мамочка уточняет: поридж? К коробочке с рисом подается пакетик с зеленым чаем – Green Tea Sause. Но Sause это вроде бы соус? Джеки Чан высыпает чай в рис, а Джеки вызывает у меня полное доверие. Длинненькие, в сантиметр зеленые полоски складываются в буквы корейского алфавита «хангыль», но, как он ни прост и рационален, прочесть сообщение мне не удается. Зато рис начинает свежо и остро пахнуть морем.

Под крылом самолета расстилается стальная водная гладь, и я лишь дня через два вспоминаю, что стальное-то море это было Желтое! Из глади вырастает один, другой, третий мохнатый верблюжий горб – аэропорт Инчхон (Инчон, Инчеон – так вот транскрибируются корейские имена) тоже расположен на искусственном острове, слитом из трех естественных. Наверняка этот аэропорт несколько лет подряд признается лучшим в мире за какие-то его технические заслуги, но мою дилетантскую душу он поразил грандиозностью: какой простор! И сколько света! И какая забота о нашем брате-инвалиде: ковылять почти не приходится, эскалаторы сами везут мимо огромных пейзажных фотографий поистине обалденной красы – что-то подобное мог бы создать Рерих, снизойди он до фотореализма.

И вот с моим живым улыбчивым Вергилием по имени Мун Су, овладевшим русским языком в Казахстане (его отец пресвитерианский миссионер) в сопровождении прелестной мисс О мы мчимся по отличной автостраде в сторону Сеула. Сначала через море, обнажившее ничейную зону между водой и сушей – литораль, за чью флору и фауну сегодня бьется экологическая общественность. Отлив, разъясняет мне Мун Су: в Восточном (не Японском!) море вода чище – но и морепродуктов меньше. Жизнь питается грязью, философически замечаю я: душа чистотой, а тело грязью. Мун Су на миг задумывается и радостно смеется, этот аспирант-лингвист вообще смешлив как мальчишка. Выражая сочувствие моей хромоте, он с большим юмором изобразил, как во время армейских учений катился с горы с автоматом в руках и вещмешком за плечами (где же тогда были его очки?), а потом манипулировал с болтавшимся коленом (разрыв связки), после гипса сделавшимся совершенно петушиным: тоненькая голень и огромный сустав.

«Тяжело было в армии?» – «Нет, мне было интересно. Я давно хотел послужить моей родине». Он произносит эти слова так же просто, как, скажем, «я давно хотел покататься на горных лыжах». «И что, у вас все хотят служить?» – «Нет, многие не хотят, но понимают: рядом Север, надо защищать свою страну, свою семью…»

Машина мчится меж зеленых холмов, мелькают современные здания, рекламные плакаты… Если бы не хангыль, ни за что бы не догадался, что я на Востоке, разве что на Ближнем – южная европейская страна, вроде Израиля. Я не оговорился – Израиль принадлежит европейской цивилизации, ибо не обладает мечтой об отдельной избранности (хотя сохранила народ и вернула его в Землю обетованную именно эта мечта).

И Сеул тоже напомнил мне Тель-Авив. Когда столицу приходится возводить быстро и почти с нуля, деловые нужды не позволяют развернуться фантазиям. Собственно, так возводился и Петербург, но в аристократическую эпоху «бренд страны» был невозможен без пышности – это аристократическое наследство мы до сих пор и донашиваем: если бы культурную столицу России строили сегодня, ее здания и возводились бы по образу и подобию аквариума и холодильника. Не посылая ни единого воодушевляющего знака поэтам, которые создают города наравне с архитекторами – чем был бы Петербург без «Медного всадника»! Тогда как даже каждое промышленное сооружение Республики Корея отзывается одним и тем же словом: подвиг. Еще вчера здесь было пепелище, а сегодня громады стройные теснятся. Губы сами невольно повторяют: воля и труд человека дивные дива творят…

Бетонные дива, среди которых мой Writing Space выглядит столь хрупким уголком Эдема, – ведущие в горку мощенные камнем дорожки под дальневосточными извилистыми соснами, не знающими, припасть им к земле или устремиться в небо, одноэтажные кирпичные коттеджи под черепицей, вокруг них узоры из черной и белой гальки, – что я сразу же даю себе слово не прикасаться к яблокам.

Уличную обувь здесь полагается оставлять в общей прихожей, но каждому гостю уже приготовлены домашние тапочки. Современная творческая келья – кабинет с огромным письменным столом и интернетом, спаленка, кухня, душ, – твори, выдумывай, пробуй!

Несмотря на полубессонную ночь, я сумел разобрать Introduction в Writer Resident Instructions: следуя сеульской культурной стратегии, Seoul writing spase есть проект делания Сеула как креативного и культурного города, который помогает художникам и гражданам улучшать их креативность и enhance в международном соревновании как Cultural Art City.

Enhance я перевел как участвовать, но долго ломать голову над этой проблемой мне не удалось – мы уже сидим в ресторанчике, где в каждый стол вмонтирована газовая горелка. Грациозная мисс О металлическими палочками бросает на шипящий металл ломтики жирной говядины и, поваляв, раскладывает нам по тарелкам, а мы, тоже предварительно поваляв в соусе, забрасываем их в рот, заедая багровыми лопухами кимчи – острой маринованной капусты, которую мисс О в воздухе рассекает на более приемлемые части специальными ножницами (Мун Су вместо «острая» говорит «горькая», и мне это даже больше нравится). Блюдо это называется чадольбаги, бобовый соус – дэн джонг, суп, от которого рот охватывает пламя – сик хэ; пламя мы гасим зеленой лапшой с ледком, именуемой ненг-мён (звуки корейского языка настолько не поддаются русской транскрипции, что если даже я переврал названия, их все равно можно выдать за новую версию транскрибирования). Кусочки мяса мне еще удается ухватить палочками (мои сотрапезники каждый раз аплодируют), но лапша никак не дается. Они покрутят палочками в миске, и лапша на них наматывается. А у меня почему-то не наматывается. Однако они готовы учить меня бесконечно, мое терпение иссякает раньше.

Я испытывал на себе грузинское гостеприимство, но корейское и его превзошло: Мун Су не просто закупает для меня в супермаркете даже то, чем я раньше никогда не пользовался – типа жидкости для полоскания рта после чистки зубов, – но и каждый день проглядывает мои полки и интересуется, почему я не ем того-то и того-то, может быть, мне не нравится? Я бы сказал: заботлив как родной отец, если бы мой отец, усвоивший представления о комфорте и сытости в воркутинских лагерях, когда-нибудь опускался до подобной суеты.

Я, конечно, принадлежу к более измельчавшему поколению, но тоже достаточно всеяден. Однако невесомые малахитовые пластинки, в которые Мон Су рекомендует заворачивать кашу, пробую больше из этнографического интереса. И подсаживаюсь на них до такой степени, что прямо-таки не знаю, как буду без них обходиться. Уж сколища я перевидал этих зеленых бород на морских валунах – никогда не думал, что душа будет так по ним изнывать! Конечно, пропущенным через умелые корейские руки, сита и сковородки – только они могут укротить соленый дух морского простора до романтического кулинарного аромата.

Но эта наркотическая зависимость в тот вечер была еще впереди, а я, уже падая в постель, успел заметить в ней отсутствие простыни. Нет, я вовсе не считал матрац недостаточно чистым для своей персоны – ночевавший в бухарском Доме колхозника навеки освобождается от таких условностей, – я свою персону считал недостаточно чистой для такого матраца. Бесконечно терпеливый Мун Су со смущенным смешком ответил по телефону, что в Корее обходятся дезабелье, все стирают разом.

А утром меня ждал еще один сюрприз – теплый пол ондоль. Стало быть, этот способ обогрева выдержал превратности модернизации.

Знакомство с Сеулом начинаем, разумеется, с королевских дворцов: Кёнбоккун – дворец Лучащегося Счастья, Чхандоккун – дворец Изобилия Добродетели, Чхангёнгун – дворец Наивысшего Поклонения, Токсугун – дворец Добродетельного Долголетия… Я много раз убеждался, что нет ничего красивее слов, что материальные предметы вообще не бывают прекрасными – прекрасными бывают лишь рассказы о предметах. Но рассказывать можно и кистью, и резцом, и лопатой, устраивающей искусственный пруд вокруг величественного дворца или резной беседки.

И все-таки самое высокое слово, которое мы находим для своего восхищения, это сказка. Описывать сказку я не хочу и пробовать – в нее можно лишь погрузиться. Но как ни восхитительны руки, вырезавшие из дерева и камня этих диковинных зверей и птиц, расписавшие эти стены и потолки – еще больше меня восхищают умы, которые все это выдумали (Уильям Моррис не одобрил бы меня за такой снобизм).

Мун Су фотографирует все подряд, перебегает, запрыгивает, легкий, как воробышек, – когда я, не удержавшись, сообщаю ему об этом сходстве, он тут же весело изображает воробья: чик-чирик, чик-чирик…

Folk Museum при дворцовом ансамбле – сегодня каждому ясно, что обычная повседневность становится драгоценностью, когда возникает угроза ее утраты, публика с величайшим вниманием рассматривает картины свадеб, шествий, приготовления легендарной (легендарного?) кимчи, вслушивается в звуки полуисчезнувших музыкальных инструментов – они и правда все какие-то улетающие…

Выставлен за стеклом и древний наборный шрифт, изобретение, лишь повторенное Гутенбергом: Мун Су, как и все корейцы, очень этим гордится. И победа века назад первых «броненосцев» адмирала Ли Сунсина над многократно превосходящими силами японской эскадры для Мун Су тоже почти вчерашний день. А разгром русской эскадры под Цусимой лишь повторение тактики Ли Сунсина. Мне не раз высказывали сожаление, что Россия не сумела победить в русско-японской войне. Но когда я отвечал, что в этом случае Корея, вполне возможно, сделалась бы Советской Социалистической Корейской Республикой, собеседники призадумывались…

У стены дворцового ансамбля мы с наслаждением побродили и по уголку действительно вчерашнего, но уже музейного Сеула, посидели на ступеньке исчезнувшего трамвая, заглянули в некогда ординарную, но уже наполнившуюся поэзией прошлого закусочную, и – и как же мир не может понять, что достоин сбережения каждый культурный и даже некультурный слой! У нас в Петербурге, прежде чем уничтожить очередной поэтический уголок ради очередной полированной штамповки, на нем ставят высококультурное клеймо «не представляет исторической ценности». Я даже пару раз взывал по радио к безмолвным небесам, что историческую ценность, например, представляет все, что упомянуто в классической литературе, все, что служило декорациями каких-то исторических событий – словом все, что посылает нам какой-то знак из прошлого, что включает нас в Историю и этим борется с убийственным ощущением бренности всего земного…

Поэтому я с надеждой выискивал и с радостью находил среди гордого новейшего Сеула следы Сеула прежнего, бедного, но не жалкого, потому что именно он сумел выстоять, не имея вроде бы никаких рациональных шансов победить.

Блистательные башни, устремленные к небу, рядом с которыми даже пышность королевских дворцов начинает теряться у их подножий, – конечно, в этом есть свое величие (хоть и огорчает погоня за евростандартом, когда такая сокровищница архитектурных форм лежит буквально у стандарта под ногами). И вообще, идея Вавилонской башни – будем как боги! – дьявольски обаятельна. Более того, окончательно отказавшись от стремления быть чем-то бо́льшим, чем просто человек, мы неизбежно окажемся чем-то меньшим. Скорее всего, не строительство Магнитки и Днепрогэса, а возведение новой Вавилонской башни и влекло властителей дум европейской интеллигенции в сталинский кабинет. И даже сейчас «бренд» своей страны резко возвысят те народы, которые вновь замахнутся на что-то богоравное. Не слишком, может быть, полезное для здоровья и комфорта, но вызывающие гордость за человека и этим убивающее главного врага нашего счастья – я имею в виду, разумеется, все тот же ужас нашей мизерности в безбрежном и безжалостном космосе.

Но может ли вызвать гордость за человека повторение того, что уже есть? Этот вопрос относится и к Сеулу, и к Москве, и к Петербургу. Ответ оскорбительно ясен, особенно если повторение нового уничтожает неповторимость старого.

Величие пышности разглядеть легко – куда труднее разглядеть величие бедности. И горько думать, что следы этого величия скоро могут сохраниться только в слове.

Новая корейская литература в России почти неизвестна, а потому третий «корейский» номер журнала «Нева» за 2010 год я считаю заметным культурным событием – рекомендую прочесть все от корки до корки. Помимо новых знаний еще и получите удовольствие, там нет ни одного неинтересного прозаика. А в Сеуле госпожа О дала мне почитать изданный Московским университетом роман «Дом с глубоким двором» – написанную в стиле жесткого физиологического очерка историю послевоенных мытарств бездомной семьи (автор – лауреат ряда литературных премий Ким Вон Иль, перевели с корейского А. Х. Ин, Г. Н. Ли).

Мать убивает себя непосильной работой, чтобы обеспечить детям «трехразовое питание» (это и заклинание, и недосягаемая мечта), и почти ненавидит старшего сынишку за то, что ему, как ей кажется, недостает воли, чтобы выбиться в люди. Хотя, на наш российский взгляд, пацанчик и без того проявляет чудеса терпения и настойчивости. И все-таки последний взрыв, как всегда, вызывает не бедность, а унижение: мальчишка не сумел оторвать глаз от вечеринки «богачей», которые развратно танцуют по-европейски, прижимаясь друг к другу – за это мать готова, ему кажется, засечь его до полусмерти…

Как пишет в предисловии руководитель Сеульского филиала Международного центра корееведения при МГУ профессор Ким Сын У, «роман может оказать большую помощь в понимании истоков неукротимой силы воли жителей Южной Кореи, преодолевших сложнейшие обстоятельства того времени, достигших в экономическом развитии одиннадцатого места в мире и в настоящее время активно устремленных в будущее». Разумеется, роман не может объяснить, отчего эта неукротимая воля начала приносить столь блистательные результаты лишь при Пак Чжон Хи, но не приносила их при Ли Сын Мане – художественная литература только позволяет проникнуть в душу другого народа, почувствовать себя марктвеновским американцем, диккенсовским англичанином, ремарковским немцем или…

Но вот корейцем, обнаружил я, себя почувствовать заметно труднее. Открывая книгу европейского автора, с первых страниц погружаешься в привычные будни, а в корейском мире то и дело вспыхивают имена и предметы, невольно воспринимаемые как экзотика – читать занятно, а идентифицироваться трудно. Скажем, тот же «маленький человек», беззаветно сражающийся за свое достоинство в мире Ганса Фаллады, носит почти родное имя Иоганнес Пиннеберг, – ясно, что это любой из нас. А вот когда герой по имени Гилнам с братом Гилчуном и сестрой Солле проживает в центральной части Тэгу Чангвандоне, на одно лишь привыкание и запоминание имен – сестра Мисон, отец Чунхо, брат Мини, сын Чонтхэ-ши, кухарка Ан, сестра Сунхва – уходит полкниги.

Невольно вспоминается разговор двух прапорщиков над списком новобранцев: «Дывысь, Дерижопенко, яка смешна фамылыя – Кац». Чувствуя себя этим самым прапорщиком, только и начинаешь понимать, что и русские имена для Запада по-видимому так же экзотичны, как корейские для нас. И покуда это так, мы не будем восприниматься там своими.

Но почему же нам европейские имена не кажутся экзотичными?.. Да потому, что мы с детства покорены мягкой силой европейской культуры. Имена Петя Иванов и Катя Латкина входят в нашу жизнь почти одновременно с именами Том Сойер, Бекки Тэтчер, Оливер Твист… «Ты читал про Гельбекерри Финна?» – спрашивал меня приятель классе что-нибудь во втором. Неудивительно, что и в юности нам сразу же казались родными имена Роберта Локампа, Джейка Барнса, Холдена Колфилда…

Для нас, не нюхавших ничего выше сучка и бормотухи, ром, дайкири и кальвадос становились манящей сказкой, но не экзотической, а родной: мы только из-за несносной власти были их лишены. И в этом отношении Россия несомненно принадлежит европейской цивилизации, если даже последняя не спешит это признавать: уже в пору позднего железного занавеса недоступная европейская жизнь представлялась нам не экзотической, но естественной. А те, кто задает стандарты естественности, и есть хозяева мира.

Герой потягивает двойной дайкири, которого мы никогда не видели, – это нормально. А вот если он пропускает стаканчик макколи – это экзотично. Когда героиня носит корсет, которого мы ни разу не видели, – и это нормально. А вот когда на ней надето чогори, когда она расплачивается не франками, а хванами – это экзотично. Черепаховый суп – нормально, а твендянгук экзотично, круассан нормально, а пхульпан экзотично…

Бессознательное разделение на норму и экзотику едва ли не важнейший критерий принадлежности к той или иной цивилизации.

Но тогда на ум приходит еретическая мысль: а не принадлежат ли европейской цивилизации только те россияне, кто едва ли не с младенчества начинал читать западную литературу?..

А следом рождается мысль и более практическая: если новая культура желает войти в избранный клуб доминирующей цивилизации (а именно представление о совместной избранности, смею напомнить, и объединяет культуры в цивилизацию), то самый надежный вход туда пролегает через детскую. Точнее, через детское чтение. Если одной культуре удастся создать героя, которого полюбит детвора другой, «бренд» соблазнительницы стремительно взлетит вверх.

И здесь, пожалуй, стоит вспомнить, что в детской сегодня правят бал не столько книжки, сколько кино, видео, поп-музыка, компьютерные игры…

Однако чтобы сделать корейские имена и реалии привычными, снять с них налет экзотики, какой-то одной культурной акции недостаточно – это работа всерьез и надолго, для целого коллектива переводчиков, популяризаторов, распространителей при длительной поддержке государства, понимающего, что завоевание любви не может быть коммерческим проектом.

Для нас, выросших в атеистической стране, даже католицизм все-таки куда менее экзотичен, чем буддизм. Монастырь Понынса тоже приютился у подножия блистательных вавилонских башен, каких полным полно и в Америке, и в Италии, и в Аргентине, и в Австралии, и в лужковской Москве, и насколько же более роскошна и – да не прозвучит кощунственно – виртуозна его тысячелетняя сказка! Даже свастика, там-сям закрученная не в ту сторону, обретает здесь иной смысл: это истина, открытая всем. А какие линии вогнутых крыш, какая пестрота и выдумка узоров, какие тиснения на черепичных торцах, какие небосводы алых бумажных фонариков, вырастающих из зеленого зубчатого венчика, какое слепящее золото тысяч и тысяч статуэток сидящего Будды в безмолвных храмах, где, отключив мобильные телефоны, каждый на своем коричневом тюфячке, благоговейно припадают ниц вполне городские дамы и господа в очках! А с каждого фонарика свисает вертикальная записочка с просьбами к божеству – близится день его рождения.

У подножия его огромной каменной статуи веселые и абсолютно современные женщины в тренировочных костюмах репетируют сложный круговой танец с барабанами. А почему без мужчин? Мужчины занимаются другими делами, со смехом отвечают барабанщицы, и охотно позволяют побарабанить и мне. Я спрашиваю, что означает квадратный каменный поднос на голове у приятно полнотелого и полноликого Будды – наверняка что-то глубоко мистическое? Нет, это чтобы птички его не того самого. Уж не знаю, так ли это, но что в корейских буддистах несомненно так – это полное отсутствие напыщенности, их неписаный лозунг – религию в быт. Желающих здесь очень дружелюбно и терпеливо учат склеивать из цветной бумаги священный цветок лотоса. Я, хотя и не занимался ничем подобным со школьных уроков труда, тоже слепил что-то довольно симпатичное, по крайней мере яркое, для своей аскетической кельи.

Тут же для гостя с Запада на плотной старинной бумаге (если не путаю, ханчи или ханджи), коей когда-то заклеивали окна вместо стекол, оттискивают с резной деревянной доски отпечатки полуметровых ступней Будды, на всех пальцах которых, кроме большого, отпечатана все та же свастика, а на больших – что-то вроде короны. Имеются на его подошвах и птицы, и что-то еще – не разобрал, но, похоже, это и для верующих не слишком важно. Раньше не было транспорта, поясняют они мне, святые ходили пешком, а теперь их следам тоже можно поклоняться.

В открытом павильоне расположились огромный барабан, могучий колокол с деревянным языком, подвешенным снаружи, как таран, а под многоцветным потолком еще и металлический гонг и расписная деревянная рыба. Ровно в 18:10 бритоголовый монах в просторной тоге и очках начинает грозную молотьбу по рокочущему барабану, виртуозно перемежая ее кастаньетным перестуком палочек по деревянному обручу и друг по дружке. Он вроде бы сзывает живых. Зато другой тогоносец раскачивает таран для грешников в аду. И первый же удар наполняет жутковатым гудением всю вселенную – похоже, начинает резонировать мой собственный череп. Бумммм, бумммм… Приятно – и страшно вместе. Но сострадание к грешникам требует, чтобы колокол звучал и звучал – на эти минуты им дают передышку от терзаний.

В гонг, не помню для кого, для животных, что ли, бьют совсем недолго, а в рыбу – для рыб – еще меньше: им, хладнокровным, и так хорошо. Они и без того пребывают в постоянной нирване.

Монах-барабанщик замечает меня – большеносого варвара и с самой теплой улыбкой приглашает на сакральную территорию, расспрашивает, откуда я, и я произношу «фром Раша» с некоторым смущением, памятуя нашу многолетнюю поддержку Севера и сбитый «боинг». Однако имя моей родины, не сразу понятое, вызывает лишь новый прилив теплоты. Мы обмениваемся пустяковыми репликами, смущаясь того, что их незначительность недостойна наполняющей нашу грудь симпатии. Даже расстаться было трудно, так ничего и не сказав…

И мне стали понятными чувства моей милой приятельницы, влюбленной в Корею и чисто по-женски сетовавшей, что буддизм в ней явно проигрывает христианству. При том, что сама она отнюдь не чуждается церкви, ей грустно видеть кресты над Сеулом: в городе столько ярчайших цветов, а в буддизме столько ярчайших красок – они так гармонируют друг с другом…

Я спрашиваю у Мун Су, как пресвитерианская церковь относится к буддизму. Хорошо, уверенно отвечает он, они же не знали истины, искали Бога как могли. Но, конечно, их души теперь тоже надо по мере сил спасать. «Но тогда ведь пропадет вся эта красота?..» – «Мы будем ее сохранять. Как культурное наследие».

Эх-хе-хе… Культурное наследие, не выполняющее главной миссии культуры – экзистенциальной защиты от ужаса ничтожности, обречено превратиться в музейную экзотику. Да вот только винить в этом некого: покуда культура защищает человека, наделяет его чувством собственной значительности и красоты, любые соблазны для нее не более опасны, чем горох для стены – чужая греза может овладеть только трупом. Когда мы в России начали называть Петю и Борю Питом и Бобом, это были первые признаки нашего поражения во всемирном состязании грез: если новая культура хочет войти в сложившуюся цивилизацию и не раствориться в ней, она должна принести туда нечто невиданное, расширяющее наши представления о возможностях человека. Стремление же к цивилизованности, понятое как стремление к ординарности, вернейший способ культурного самоубийства.

И все попытки остановить принуждением распад национальной мечты (непременно включающей убежденность в собственной уникальности), лишь ускоряют ее гибель, заменяя равнодушие к ней неприязнью, а то и ненавистью. Национальная мечта может возродиться лишь тогда, когда сумеет осуществить более надежную экзистенциальную защиту, чем ее соперницы, сумеет наделить более мощным ощущением собственной красоты и долговечности, чем внешние соблазнительницы. И рост ВВП как в качестве соблазна, так и в качестве защиты от соблазна почти бессилен – мы никогда никого не полюбим за что-то материальное, мы полюбим лишь того, кто ослабит наш страх какой-то прекрасной сказкой. Или подвигом, если он сам обернется сказкой.

Подвиг за плечами у корейцев есть, и еще какой. Но будет до крайности обидно, если энергия уникального подвига пойдет на умножение ординарности! А стремление уподобиться господствующей цивилизации и не может породить ничего иного, ибо и сама она в своем массовом выражении есть не что иное, как движение от дикости к пошлости. Даже государства, чья миссия – творить Историю, то есть созидать нечто бессмертное, сегодня состязаются по самому плоскому и ничего не выражающему показателю – по производству денег. Валовой внутренний продукт, выраженный в деньгах, – о чем он говорит? Выражает он стоимость Парфенона или тысячи бетонных параллелепипедов? Стоимость Девятой симфонии Бетховена или тысячи неотличимых мяуканий и бренчаний под неотличимые вспышки?

Воистину сбылось: на вес кумир ты ценишь Бельведерский…

При таких расценках, когда ценность сводится к цене, бельведерским кумирам и взяться будет неоткуда.

Республика Корея сумеет приковать к себе благодарный взор мира, только если ее прежний подвиг породит новый. Какой – я не знаю, а если бы знал, то был бы не просто гениальным человеком, но еще и гениальным корейцем: уникальные свершения порождаются уникальными обстоятельствами, ощущаемыми лишь теми, кто в них погружен.

И дорожит ими! Дорожит уникальностью собственной судьбы, понимая, что лишь уникальному под силу сотворить небывалое.

Я не исключаю, что эпоха массовых подвигов на какое-то время вообще миновала, настала пора подвигов штучных. Один национальный гений способен возродить экзистенциальную защиту миллионов и возвысить авторитет своей родины – Россия именно этим всегда и брала, защищаясь от бренности и униженности именами Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова, Чайковского, Мусоргского, Менделеева, Павлова, Ляпунова, Понтрягина, Вавилова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича…

Я думаю, для русских и сейчас самое надежное – вкладывать образовательные ресурсы в производство гениев, создавая новую аристократию. То есть концентрируя и поддерживая романтиков, устремленных не к воспроизводству уже известного, а к созданию чего-то небывалого. Это и есть единственно разумная культурная политика. (А поддерживать тех, кто всего лишь желает встроиться в господствующие культурные структуры, означает тратить дрова на отапливание чужого дома – который, кстати, и от своих дров не знает как отделаться.)

Но корейцы, похоже, нашли еще более надежный метод экзистенциальной защиты.

Я спрашиваю Мун Су – преподавателя воскресной школы и сына христианского миссионера, хотелось ли бы ему, чтобы христианство, а точнее его пресвитерианская ветвь, сделалось государственной религией. Ни в коем случае, уверенно отвечает он, религия не должна иметь ничего общего с политикой: когда-то папы хотели управлять королями и дошли до разных нечеловеческих поступков, стали продавать бумажки с отпущением грехов…

Никакой принудиловки быть не должно, должна быть только свобода вероисповедания.

А как же быть, осторожно спрашиваю я, если в школе учат, что земля существует миллионы лет, а в библии написано, что шесть тысяч? И что должны делать геологи, если они верующие? Я всегда боюсь оскорбить чувства верующих, хотя в них не часто встречаю подобную же деликатность, но, как видно, для прочной веры каверзные вопросы не более опасны, чем горох для стены. Мун Су разъясняет мне, что человек славит Господа своим трудом, и если он геолог, то должен быть лучшим геологом. И действовать так, как считается правильным в его науке. Только при этом надеяться, что противоречие между наукой и писанием когда-нибудь разрешится. Возможно, появятся новые открытия, возможно, выяснится, что годом в библии называется что-то другое – не нужно на этом фокусироваться, этот вопрос не настолько важный.

Эта истина не стоит костра, вспомнил я слова Камю по поводу вопроса, земля вращается вокруг солнца или наоборот. До меня лишь с огромным опозданием дошло, что преследования Галилея не были столкновением консервативной церкви с прогрессивным обществом, ибо общество наукой вовсе не интересовалось, наука развивалась именно внутри церкви, и научные распри были до поры до времени ее внутренними конфликтами. А когда общество по-настоящему взяло науку в свои руки, церковь тут же и утратила свою власть над нею. Зато амбициозные безбожники, вообразив науку новой единоспасающей церковью, принялась терроризировать религию, и на чьей совести в итоге оказалось больше костров, без специального исследования сказать не решаюсь.

Словно отвечая моим мыслям, Мун Су разъясняет, что именно христианские миссионеры первыми начали открывать в Корее школы, где преподавали светские науки – до этого в них изучались лишь конфуцианские премудрости. И первые университеты, и первые европейские больницы тоже открыли миссионеры – сами они были не просто священники, но врачи, инженеры…

Вот как надо обольщать – не напором, а дарами, не обличениями, а умениями. Сам Мун Су, проживая с отцом в Казахстане, учился в техническом лицее и без всяких специальных усилий занял первое место на областной олимпиаде по физике.

– Так у вас же явные способности, вам и нужно заниматься физикой!

Однако Мун Су эта мысль только забавляет – и без физики есть масса увлекательных дел. И я вспомнил, что никакой магической власти физика не имела и над моей душой, покуда мне не открылось, что физики – это боги. Только тогда я и начал вгрызаться в точные науки, вышел в чемпионы области, в призеры Всесибирской олимпиады – когда страстно возжелал оказаться среди этих божеств, а не прозябать в ничтожности. Но если бы я и без того ощущал себя причастным к Божеству, если бы и без того не чувствовал, что прозябаю в ничтожности, у меня не было бы и стимула лезть из кожи, куда-то карабкаться…

Видимо, в культе гениальности и впрямь есть что-то богоборческое, что-то от строительства духовной Вавилонской башни. Или, вернее, это попытка выстроить новую экзистенциальную защиту, когда начала ослабевать прежняя. Похоже, культурам, сумевшим защитить своих подданных от ужаса мизерности, наука не слишком-то и нужна…

А в Республике Корея, вопреки всем привычным представлениям, классическая религиозная защита, несмотря на все технологические прорывы, отнюдь не слабеет, но, напротив, укрепляется.

Парадокс? Нет, скорее, возвращение к норме – к извечно присущей человеку вере в чудеса, которую не сумел убить даже террор. У нас в России старая добрая и недобрая экзистенциальная защита пытается возродиться через знахарство, ведовство, ханжество и взаимную агрессию: верующие пытаются прессовать атеистов, атеисты верующих, традиционные конфессии новичков и т. д. Корейцы же, кажется, сумели найти компромисс не только между конфессиями, но и между такими непримиримыми врагами, как рационализм (стремление к физическому выживанию и комфорту) и духовность (стремление обрести экзистенциальную защиту). Может быть, именно в этом и заключается тот новый урок, который они могли бы преподнести человечеству? Не поражая воображение бунтом против всего устоявшегося, как это делала Россия, но являя образец гармонии с миром. Этот образец лишь нужно выразить в эстетически обаятельных формах, создав героя, умеющего и вкалывать, и веселиться, и быть в мире с миром, не будучи тупицей и жлобом.

Тот же Мун Су вполне потянул бы на героя нашего времени, если его возвысить до символа. А это можно сделать именно потому, что он не идеалист-одиночка, которых можно найти где угодно, а «типичный представитель» влиятельной корпорации.

Будда, как известно, пришел к своему учению о том, что жизнь есть страдание и зло, когда юным счастливым царевичем столкнулся с тремя главными ужасами человеческого бытия, чьи имена болезни, старость и смерть. А мы с Мун Су добровольно отправились в приют, где они собираются для своего последнего торжества, – в дом Серебряного возраста, или, проще говоря, – в дом престарелых.

Ревнивая казахстанская власть лишила его бабушку въездной визы и, следовательно, возможности жить с сыном – приходилось отыскивать для нее временное убежище, пока семейные дела не утрясутся.

Перед долгой дорогой заходим в вездесущий «Макдональдс», наполненный старшеклассницами из соседней школы – все чистенькие, милые, оживленные, никакой жвачки, ни одной кривой ухмылки, вульгарной интонации…

И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть.

Сеул лежит среди гор – отойдя на сотню метров от ревущей деловой магистрали, можно заняться горным туризмом, а то и скалолазанием. Вокруг, например, моей Yeonhuiской обители сгрудились, словно овцы во время грозы, элегантные виллы со стильными стенами каменной кладки, из-за которых свешиваются охапки, копны, стога ярчайших или беломраморных цветов, извивы сосновых лап, шапочки миниатюрных кедров, аккуратные, словно кораллы цветной капусты – и тут же попадаешь в горное урочище, окруженное исполинскими когтями иссохлых дерев, с которых свисают до земли такие же иссохлые серые бороды. Под коими какой-то сообразительный кореец пристроил небольшой огородик.

Из этого первозданного мира неутомимая кукушка сулит артистическим постояльцам поразительное долголетие, граничащее с бессмертием.

А под циклопической бетонной эстакадой в ручье спокойно прогуливается белая цапля. И по каменным уступам небрежно разбрасывает серебряные косы самый настояший водопад. Но перевалишь через гору, через ее лесные дебри – с тростью это мне по силам, если не спешить – и попадешь в новый мегаполис, чтобы выехать из которого, иной раз требуются часы. Зато когда вокруг не остается ничего, кроме гор, лучше которых могут быть только горы, путнику тоже остается лишь дивиться, как им-то удается избежать ординарности? Они то стискивают каменной щелью, то распахиваются бескрайними далями – приедается все, только им не дано примелькаться…

Дом Серебряного возраста выглядит как горное шале. Однако на такое я насмотрелся и в Европе: чистота, отсутствие тесноты, доброкачественная пища, для Кореи, обожающей острое, вполне щадящая. Но близость смерти, оторванность от мира живых – это диетой не возмещается…

На диване напротив меня тяжело сидит седая, коротко стриженая женщина с широким простонародным лицом; она безостановочно двигает челюстью слева направо, как будто не может распробовать что-то неприятное. Она всю жизнь прослужила детям и внукам, но теперь старший сын заболел, две его сестры ухаживают за ним, да еще и напряженно работают, чтобы дать детям хорошее образование, а у нее склероз, одну ее оставить дома нельзя… Сегодня за обедом она отказывалась есть, сказала, что хочет умереть. Правда, потом, разговорившись, все съела.

Я пытаюсь рассказать, что в Европе уже начинают приравнивать уход за тяжелобольным родственником к государственной службе – платить зарплату, начислять пенсию, обеспечивать отпуск… Но выясняется, что все остальные обитатели дома совершенно довольны – лучащиеся милые старушки (образованные, не деревенские бабуси) и один старик: они приближаются к Богу, они не обременяют близких, а те, когда могут, их навещают…

Чтобы напрямую не спрашивать об их личной жизни, я задаю тонкий вопрос: когда жизнь была лучше – раньше или теперь? Теперь, не задумываясь, отвечают они (только женщина с короткой стрижкой все никак не может распробовать воздух во рту): сегодня намного больше комфорта, больше возможностей облегчать человеческие страдания…

Но ведь раньше люди больше помогали друг другу, меньше грешили – разве не так? Однако они не подхватывают эту привычную песню: им и сейчас помогают, и они сами помогают чем могут, а что до грехов, то грехами нужно больше заниматься своими – грешник ведь губит только самого себя, а другим он повредить не может.

Очень разумно… Толерантными и впрямь бывают только сильные, и среди российских верующих таких, видать, не густо: я читал исследование, согласно которому люди, называющие себя страстно верующими, намного чаще ощущают раздражение против мира. А у этих ни надменности, ни надмирности, ни надрыва, ни елея – молодые ребята-волонтеры ни дать ни взять веселая студенческая компания. У счастливых, защищенных людей нет надобности кого-то прессовать. Да мы и сами, когда ребенок пытается нас бить, обзывать, переносим это довольно снисходительно.

Когда я понял, что никакие вопросы не заденут чувств Мун Су, я решился задать ему пикантный вопрос: как христианство в его версии относится к сексу? Ответ был получен самый простой: любовь – это прекрасно, потому что в истинной любви люди отдают друг другу самое лучшее. Но в похоти, в которой люди тратят божественный дар на одноразовые удовольствия, превращая друг друга в неодушевленный предмет, – ничего хорошего нет. Хотя и здесь они вредят больше всего самим себе. Правда, еще и соблазняют тех, кто не тверд в вере, это нехорошо.

А если люди любят друг друга истинной любовью вне брака – это как? Если истинной, то это прекрасно. А истинна она или нет, судить могут только они сами, поэтому посторонние в это вмешиваться не должны. Другое дело, что и любящим не стоит афишировать свою связь, чтобы не соблазнять тех, кто не тверд в вере. И мне вдруг вспомнилось, что и неподалеку от моего Арт Спэйса кирпичный протестантский храм, напоминающий фабрику девятисотых, вместо колонн опирается на гранитный столб из книг и на гранитную же мощную пару прильнувших друг к другу мужчины и женщины. (Правда, храм располагался лишь в полуподвале, на первом этаже – столовая, еще же выше – офисы, – возможно, гранитная пара символизирует офисные романы.)

А самоубийство? Я-то считаю глубинной причиной самоубийств распад красивых сказок, Мун Су же как будто и на этом не склонен фокусироваться: христианство самоубийство запрещает, но истинно верующему человеку сталкиваться с этим запретом не приходится, для него просто нет повода убивать себя.

Мы мчимся по ночному Сеулу, и редко выпадает минута, чтобы в поле зрения не оказалось двух-трех багровых огненных крестов. А иногда и все четыре.

Религиозный рай лично для меня закрыт, но, может быть, других согреет этот свет с Востока?

И пусть у гробового входа…

Мы отправляемся на праздник Доль Джан Чи или Толь Чан Чи (если записал неправильно, считайте это новой транскрипцией) – сынишке друга моего опекуна исполнился ровно год. Каждый раз, усаживая меня в такси, Мон Су без всякой просьбы отодвигает переднее сиденье до предела назад, чтобы мне было где разместить мою негнущуюся ногу. Протянутую руку он всегда пожимает сразу двумя.

Битый час и того больше мчаться среди башен – в сеульских просторах обычное дело, и весь битый час таксист проповедует, что столицу надо рассредоточить по разным городам, а то все чиновники съезжаются сюда, цены на квартиры взлетают до небес, но за чиновников-то платим мы, а потом еще и тащим на себе вздутые ими за наши же деньги цены…

Нет в мире совершенства. Если не считать детей.

Внимательно озирающийся мальчуганчик в кепочке, черных брючках с подтяжками и крахмальной рубашечке с черной бабочкой должен выбрать какой-то из предлагаемых предметов – по этому выбору можно судить о его будущем: если выберет нитки, значит, будет долго жить или сделается портным. А может быть, даже директором или сторожем на текстильной фабрике. Если выберет деньги, выйдет в банкиры или кассиры, но мальчонка не будь дурак ухватился за микрофон, через который тамада обращался к гостям – значит, будет телеведущим.

Счастливый папа принимает меня очень радостно, но руки не подает – оказывается, первым руку должен протягивать старший. А я думал, что хозяин. Мама будущей телезвезды светится от счастья, но и остальные кореянки удивительно женственны. Не зря феминистки борются за их раскрепощение – им есть куда расти: мягкую силу кротости заменить напором, чистосердечие умением интриговать – борьба за социальный рост любого выучит жесткости и хитрости. Но пока у нас еще есть возможность любоваться плодами женского порабощения. Грация, нежность проступают в каждом их движении, слове, хотя они всего лишь раскладывают еду, разносят тарелки…

Они прелестны решительно все. И в голове не укладывается, какая невидимая сила наполняет интернет предложениями дорогих пластических хирургов по всему миру и на всех языках изменить азиатское лицо на европейское! Прежде всего покушаются на самое очаровательное – на глаза!!!

А ведь миром правят те, кто задает ему стандарты красоты… Отдадим свои представления о красоте – перестанем существовать. Надеюсь, корейцы не откажутся от красоты своих женщин так же легко, как отказались от красоты своей архитектуры. Точнее, уверен в этом – не раз замечал, с каким обожанием смотрят друг на друга девушки и юноши, стараясь сесть поближе, но, как правило, избегая на людях даже взять друг друга за руку (невинные же объятия в студенческом «Латинском квартале» Сеула я вообще видел лишь один раз, но и там они смотрелись как жесткое порно). Хотя классическая корейская литература вроде бы не проповедует гиперстыдливость. По крайней мере, в повести о прославившейся своей верностью возлюбленному прекрасной Чунчхян первая ночь любви изображается так: все спальные вещи расшиты утками-неразлучницами, подушка как орешек, а ночной горшок сверкает рассветной звездой. А потом влюбленные нагишом катаются верхом друг на дружке, шлепая по мягкому месту – другу для друга открыто все, для посторонних ничего…

Но я опять отвлекся.

В сверкающем ресторанном зале ломятся подносы от экзотических деликатесов – всего не съесть, хотя гостей не меньше сотни. Поразительно, как народ, веками голодавший, сумел создать столь многосложные кулинарные роскошества. Мун Су все время мне что-то подкладывает, учит, что с чем смешивать и куда обмакивать – и в этом нет ни малейшей искусственности, а все тот же его мальчишеский азарт: он и в самом деле хочет, чтобы я всего попробовал.

Он притаскивает целую гору крабовых клешней и виртуозно разделывает их ножницами, а затем учит меня, как извлекать из них мясо специальной вилочкой. Но видя, что это у меня плохо получается, начинает извлекать сам и подкладывать на мою тарелку, не проглотив ни единого кусочка. И в этом опять-таки нет ни крупицы скромной гордости – вот-де я какой великодушный, ему просто хочется доставить мне редкое удовольствие, и больше ничего.

Все компаниями рассаживаются за столиками, беседуют, смеются, и я никак не могу взять в толк, чего тут недостает. Еле-еле наконец доходит: алкоголя. Здесь никто не пьет, и всем все равно весело.

Хотя выпить корейцы тоже умеют. Я не раз встречал прилично поддатых, хотя не видел ни одной безобразной сцены. В дешевых питейных заведениях мужики галдят вроде нас, по душам, начистоту, но злобы на душе ни у кого не оказывается, никто никого за грудки не хватает.

Случилось и мне посидеть в такой компании. Начинали мы за длинным офисным столом – все очень сдержанные, корректные, все, исключая меня, при галстуках, перед каждым чашка с зеленым чаем, до которой никто, исключая меня, ни разу не дотронулся, но когда перешли за стол, уставленный бутылками с корейской водкой сочжу и закусками тхе из свежего тунца всех цветов мрамора, и лица, и галстуки мигом расслабились: корректные функционеры обернулись азартными мужиками. Начинали, правда, с тостов полуофициальных – за гостя, за хозяев, но быстро перешли на личности, раскрывая их друг другу все шире и шире. Мун Су к сочжу не прикасался, а единственная молодая женщина среди нас лишь пригубливала, каждый раз деликатно полуотворачиваясь.

Сочжу на наш вкус слабовата, всего двадцать градусов, но если засадить на четверых бутылок семь, выходит вполне даже ничего. Я уже после второй набираюсь смелости задать нашей барышне вопрос, много ли находится дурочек, желающих избавиться от своей неповторимости хирургическим путем, – немного, успокаивает она, и мы пьем за красоту корейских женщин. А кроме женщин – что каждый считает самым красивым в корейской жизни? И все задумываются очень серьезно…

Наконец наиболее ответственный в крупных бюрократических очках с растроганной улыбкой говорит, что самое красивое для него – такие встречи, где каждый сбрасывает маску и открывает самое лучшее, что у него есть на душе. Второй, седой и немножко скорбный, смущенно признается, что самым красивым он считает тот эпизод кризиса 98-го, когда правительство обратилось к народу с призывом сдавать золото, чтобы восстановить золотой запас. И люди понесли семейные драгоценности, и золотой запас был восстановлен.

А самый молодой и азартный просветленно произнес, что красивее всего в истории Кореи ему представляются века страданий. Ибо эти страдания выковали несгибаемую душу народа!

Оказалось, и под галстуками бьются романтические сердца! К которым я могу обратить свой драгоценный опыт работы с самоубийцами: убивают не страдания, убивают унижения, – если человеку удается создать красивый образ своего несчастья, он наполовину спасен.

Моя излюбленная идея встречает полное понимание, и, стопку за стопкой, я изливаю на своих новых друзей еще недобродившее вино моей любви к Корее. Я призываю их не обменивать золото своих великих страданий и побед на стекляшки заурядного процветания, не участвовать во всемирной борьбе за титул наиболее выдающейся ординарности, не искать любви властителей, задающих миру стандарты пошлости, – мы, изгои и пасынки, должны прежде всего поддерживать друг в друге достоинство неповторимости, не смотреть на хозяев мира глазами свинопаса, влюбленного в царскую дочь – тем более, что, чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей, а забегая вперед, искательно заглядывая в глаза, мы теряем не только достоинство, но и последние шансы на успех, остаться в гордом одиночестве просто даже более выгодно, это вызывает больше интереса…

Мы полировали сочжу пивом в какой-то забегаловке, галдя не хуже прочих мужиков (наша единственная дама незаметно исчезла), и, обнимаясь на прощанье, декламировали: да, скифы мы, да, азиаты мы с раскосыми и жадными очами!

Я уже не помню, они перешли на русский или я на корейский, но язык дружбы был понятен всем.

Назавтра корейская сочжу еще раз доказала свое равенство с русской водкой – голова пульсировала совершенно по-нашенски. Да еще и навалилась похмельная тоска… И я решил исцелиться красотой.

Чхандоккун – все-таки есть в мире совершенство! Можно сесть и упиваться видом на любую подсобку – даже в ней в тысячу раз больше прелести и выдумки, чем в любой из нынешних вавилонских башен, не пытающихся выйти из пределов сопромата. Посидишь там, опустив подбородок на трость, посидишь сям – и чувствуешь себя таким посвежевшим, словно принял пару стаканов огуречного рассола. Нет, экономить на красоте, воистину спасающей нас от ужаса нашей мизерности, это и означает ставить физические потребности выше психологических, хотя психология приносит нам неизмеримо больше страданий, чем физиология.

И когда мы поднимались к музею Ли Сын Мана, боль в деформированном суставе беспокоила меня не больше, чем жужжание мухи. Я спрашиваю Мун Су, почему он совсем не пьет – не по религиозным ли мотивам? «Вкус не нравится, – просто отвечает он. – Говорят еще, пьют для настроения, а я и так веселый». В полном соответствии с моей же теорией наркомании: человек не может смотреть на жизнь трезвыми глазами – он должен опьяняться какой-то прекрасной сказкой, а когда сказка рушится, он начинает добивать до нормы психоактивными препаратами.

Только во втором случае он мерзок и опасен, а в первом мил и щедр, как Мун Су. Когда он видит у меня в раковине невымытую посуду, он сразу моет ее так же мимоходом, как поднимает бумажку на чистой площади перед Национальным музеем, исполинским, будто Ноев ковчег, где растворяются без толкучки школьники из сотни автобусов (на фасаде развернут гордый плакат: по посещаемости музей первый в Азии и десятый в мире).

Чего ж ему не быть веселым и щедрым, не давать бесплатные концерты на саксофоне, когда к его стипендии нужно постоянно искать приработок, когда из комнатенки, где умещалась одна лишь постель, он перебрался в общагу для миссионерских детей, где они спят вдвоем на двухэтажной вагонке…

«Как вы ладите с соседом?» – «Хорошо, – удивляется он, – мы же не кошки с собаками».

Корейцы вообще ладят друг с другом. И в музейный парк, и в музей дверных замков (вот где утилитарное сливается с эстетическим: даже ручка деревенской задвижки вырезана в форме черепахи) нас пускают в неположенное время.

Однако к Ли Сын Ману нужно записываться заранее. К счастью, моя тросточка и отдаленность происхождения оказывают свое воздействие, и вот мы уже в идиллическом зеленом дворе, достойном отшельника-даоса. Статуя «отца Республики Корея» (английская надпись на постаменте именует первого президента Rhee Syngman) еще более призывно-благостна, чем памятник мистеру Ундервуду – основателю первого университета в викторианском стиле. Домик, где проходили первые министерские заседания, тоже вполне традиционно-идилличен, зато здание для экспозиции просто, как амбар. Фотографии только парадные: Ли Сын Ман в Шанхае, в Вене, в Гарварде, в Принстоне, в парламенте… И ни слова, ни штришка ни о «кровавом вторнике», когда отец Республики после фальсифицированных выборов перебил чуть не две сотни соплеменников, ни о том, что его мирной кончине на Гавайях предшествовало бегство на американском самолете…

Похоже, это был частный музей почитателей отца, оттого-то туда и пускают с таким разбором. А вот вам тканая картина: Ли Сын Ман, матерински склонясь, ограждает ладонями огонек корейской свободы. Но все-таки самое трогательное нас ожидало в последней комнатке, где были представлены спальные принадлежности президента и его европейской жены. На обозрение социально близких посетителей был выставлен хабэшный исподний пояс супруги с резинками для чулок, а в приоткрытом комоде виднелись кое-где подштопанные, а кое-где проносившиеся белые подштанники вождя (наши почитатели Сталина стараются растрогать нас его подштанниками лишь в словесной форме). Это при том, что одним из тяжких обвинений против Ли Сын Мана была коррупция…

Возможно, он просто не сумел справиться со своим окружением, считает Андрей Ланьков, по чьей фундаментальной монографии я еще в Петербурге входил в быт и нравы Кореи. А если бы Ли Сын Ман умер в момент обретения власти, он навсегда остался бы великим историческим деятелем.

Вот кого надо было бы привлечь к формированию романтического образа Кореи – профессора Ланькова. Ведь у каждого народа всегда будут сосуществовать две истории – история научная, озабоченная полнотой и точностью фактов, и история романтическая, воодушевляющая, творимая каждым народом в целях экзистенциальной защиты от исторических унижений. И Ланьков, будучи первоклассным ученым, обладает еще и художественным даром. История Кореи в его темпераментном изложении наполнена именно тем, что способно привлечь к этой стране взволнованное око мира, – в ней сталкиваются коварство и любовь, идеализм и авантюризм, алчность и бескорыстие, в ней действуют гениальные безумцы и наивные мудрецы, герои и предатели – ну, словом, все, что захватывает нас у Шекспира.

Не дожидаясь явления нового Шекспира корейскому народу, я бы на месте министерства культуры просто заказал Ланькову цикл телепередач, которые, я уверен, можно было бы продвинуть на российское телевидение. А их отредактированную расшифровку можно было бы издать книгой из серии «Жизнь замечательных людей», и даже не одной. Нужно только организовать историю вокруг наиболее эффектных фигур.

Профессора Ланькова я вообще включил бы в путеводители в качестве одной из местных достопримечательностей, если бы только он согласился.

Получив благословение Ли Сын Мана, мы с Мун Су бредем до вершины, сохранившей часть древнего каменного пояса. Сеул подо мною («все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне»), но к нашей вершине прибились чудом сохранившиеся и уже, по-видимому, обреченные домишки, на крыше одного из которых я чуть ли не с ностальгическими слезами увидел две автомобильные покрышки. Каждый хозяин что-то приладил к своему жилищу, что-то подкрасил, подрисовал, распахнутые двери открывают крошечные кустарные мастерские с ручной вышивкой, паяльником или машинкой «Зингер» – в бедности заключено не меньше поэзии, чем в пышности, непоэтичен лишь прагматизм. А уж память – память поэтична всегда. Ей-богу, я бы доплачивал обитателям этих жилищ, чтобы они только согласились их беречь. Экономить на памяти – все равно, что питаться собственной плотью, ибо память народа и есть его плоть.

И в «фольк»-деревне при городе Сувоне (какие грандиозные здесь вокзалы!), я знал одной лишь думы власть: почему жизнь наших прадедов в наших глазах исполнена поэзии и достойна сбережения и любви, а жизнь отцов и матерей недостойна? Правда, нашим отцам-матерям, равно как и нам самим, не повезло с эпохой, решившей, что человек не должен наполнять красотой все, что его окружает, но служить исключительно росту ВВП. То есть неважно чего, лишь бы продавалось.

При таких стандартах и впрямь лишь очень немногое заслуживает сохранения…

В Корее я то и дело встречаюсь с людьми, хранящими память о русских гениях – профессор Хам Ёнчжун большой почитатель Станиславского и Чехова, профессор Пак Чжонсо защитил диссертацию о поэзии Владимира Соловьева – и мне становится совестно, что мы так мало интересуемся корейскими классиками. А по дороге из горного Сеульского университета (самое прекрасное место на земле, особенно в таинственных туманах), таксист, как обычно, поинтересовавшись, откуда я родом, сообщил, что несколько дней назад московские скинхеды убили двух корейцев, и тут уж стыдно было невыносимо. Добродушный мужик утешал меня, что таких сволочей только единицы, а пятно падает на весь народ, но в этом-то и ужас: Владимир Соловьев и Чехов посылают одни сигналы о том, кто мы такие, а бритоголовая мразь другие – вот так мы соборно и работаем над своим «брендом»…

Зато другой таксист после дружеского разговора предложил угостить меня ужином. Глядишь, одну черную клеточку нашего образа я все же перекрасил в белую.

Грандиозный рынок морепродуктов Норянджин тоже один из символов Сеула – хотя странно называть продуктами шевелящиеся, щелкающие и извивающиеся существа. Я пытаюсь узнать, как именуется толстая коричневая пиявка в две четверти длиной – мне отвечают, что она страшно укрепляет мужской орган. «Он что, тоже будет извиваться?» – спрашиваю я, и обретаю в продавце преданного друга. Мун Су, надо сказать, на соленые шутки тоже реагирует вполне жизнерадостно.

А вот меня удивляет, почему однообразие этих крабов, трепангов, осьминогов, устриц и каракатиц создает ощущение грандиозности, а однообразие шмотья на таком же гигантском вещевом рынке – порождает ощущение пошлости. И понимаю – крабы и каракатицы ничего из себя не строят, а творцы и потребители шмоточного гламура воображают себя страшно шикарными. Это и есть определение пошлости – подделка величия и красоты. В этом ремесле наша цивилизация не знает себе равных.

И так хочется удержать тех, кто еще не успел с головой погрузиться в это переливающееся всеми цветами радуги болото, не желающее знать никаких берегов…

Но приходит пора расставаться, и заранее грустно, что скоро никто не станет мне протягивать сдачу двумя руками. Тем более что я уже расстался с тростью, располагающей то к глубокомыслию, то к фатовству: когда сидишь, хочется положить на нее подбородок, когда стоишь, хочется ее вертеть.

Не наелся, не налижешься, но все-таки хочется ухватить напоследок что-то еще из корейских красот и наслаждений, но от описаний их я воздержусь, ибо почти все это можно найти и в путеводителе. А образ страны создается не зрительными и не вкусовыми рецепторами, но воображением. И невиданными свершениями, которые творит аристократия. Именно ее я и разыскивал в только-только открывающейся нашей стране Республике Корея – и встречал на каждом шагу. Она есть – корейская аристократия, и ее немало. Все, что ей требуется – осознать свою миссию и объединиться для сопротивления той лощеной вкрадчивой силе, которая постоянно прячется за пышные имена – вестернизация, модернизация, глобализация, – на деле же являя собой напористую ординарность.

Глядишь, и мы бы за ними подтянулись.

Нет, я не предлагаю ни уходить в монастырь, ни возвращаться в крестьянскую избу. Раз уж мир помешался на том, что каждый должен иметь то же, что и все («все», как обычно, означает «немногие» – повелители стандартов), только больше, больше, больше, то очень хорошо, что Республика Корея вышла в рекордсмены и здесь – чтобы ее пренебрежение стандартами ординарности никто не мог расценить как охаивание недоступного винограда. Но теперь ей снова пора взяться за нечто такое, чего нет больше ни у кого.

И что способна создать только Корея.

В прогрессивных кругах любые разговоры об особом пути народа считаются опасными как претензия на некую исключительность, но всякий путь, не являющийся особым, ведет к исчезновению: ни человек, ни народ не могут выжить, не считая себя хотя бы в чем-то уникальными. Народ, который считает себя ординарным решительно во всем, не способен обеспечить экзистенциальную защиту: если он лишь повторяет чей-то путь, людям лучше уж тогда идентифицироваться с лидером, с оригиналом, а не копией. Это и есть культурное поглощение – чужая жизнь начинает казаться более красивой, чем своя. Это и есть состязание культур – состязание представлений о том, кто красивее.

В судьбе России много общего с судьбой Кореи, они стояли перед сходными вызовами и справились с ними в разные сроки, разной ценой, а главное – только на время: теперь перед ними снова стоят сходные проблемы…

И тот, и другой народ оказались между высокоразвитой цивилизацией, способствующей развитию, но и грозящей культурным поглощением, и цивилизацией военной, грозящей поглощением физическим – для Кореи это были Китай и Япония, а для России Европа и Степь (при том, что и культуртрегеры иной раз доходили до самой Москвы). В итоге Россия выстояла и перед военной экспансией, превратившись в военную державу, и перед экспансией культурной, создав аристократию, способную успешно конкурировать с европейской, по крайней мере, внутри страны, а кое в чем – прежде всего, в литературе – даже и вовне. Но цена независимости оказалась огромной: война требует презирать человеческую жизнь и комфорт, а мирная жизнь требует ровно обратного. В значительной степени поэтому Корее было легче преодолеть свое поражение, чем России свой успех.

Но теперь культурное поглощение угрожает им обоим. А оборонительной силы ни в виде погруженного в национальные сказки патриархального крестьянства, ни в виде гордой просвещенной аристократии уже нет ни у той, ни у другой. И возродить патриархальное крестьянство задача совершенно неисполнимая (и к тому же лишившая бы страну экономической конкурентоспособности). Задача же возрождения национальной аристократии – общественного слоя, одновременно влиятельного, культурного и патриотичного – задача непростая, но все же, на мой взгляд, осуществимая.

Общая задача, которую каждому государству придется решать своим особым методом. Если они не хотят раствориться в окружающей среде.

В борьбе с подступающим растворением у России и у Кореи есть свои слабости и свои преимущества. Русские при крайне ослабленной религиозной защите неизбежно нуждаются в защите национально-государственной; корейцы же, нашедшие утешение в иноземной религии, нуждаются в слиянии с государством гораздо меньше. Правда, они неизмеримо более сильно связаны со своими предками (во время праздника Чхусок вся Корея отправляется к могилам предков, билеты заказывают за месяц), но родовая, клановая сплоченность все же не есть сплоченность национальная. Не говоря уже о том, что в родовое единство невозможно влиться многочисленным мигрантам, а проблема их ассимиляции скоро, возможно, станет одной из важнейших как для России, так и для Кореи. А потому объединяющие верования должны быть открытыми и для чужаков – иначе они постараются как можно сильнее отравить жизнь хозяевам дома, где они чувствуют себя гражданами второго сорта.

Если не они, то их дети.

Значит нам нужна уникальность, открытая всем желающим.

Такие вот заказы нам снова и снова выдает история: явитесь не голыми и не одетыми, принесите то, не знаю что. А завтра я обращу добытое потом и кровью золото в груду черепков. А черепки наоборот обращу в золото.

И вечный бой, покой нам только снится…

Дальнейшие главы написаны профессиональным корееведом, кандидатом исторических наук Денисом Самсоновым[71].

ЗАЗЕРКАЛЬЕ КОРЕЙСКОЕ: И МИФ, И РЕАЛЬНОСТЬ, И МЕЧТА, И…

Очевидно, что зеркало – один из важных атрибутов повседневного быта каждого человека. С зеркалом мы имеем дело ежедневно, да ещё и по несколько раз на дню. Оно и впрямь весьма необходимая бытовая вещь из тех, что нас окружают. И вместе с тем, едва ли какая-нибудь другая из вещей первой необходимости вызывает более почтительное, осторожное, благоговейное отношение к себе, чем зеркало. Я думаю, здесь не стоит особенно доказывать, что даже мы, люди XXI века, искушённые самыми разными эффектами, отягощённые разнообразной информацией о прошлом, настоящем и даже будущем, относимся к зеркалу с особым пиететом. Ну, хотя бы вспомнить, что когда разбивается стекло, расписная тарелка или даже дорогая фарфоровая ваза, говорят: «Ну, это к счастью!». А при разбитом зеркале тихо, быстро и незаметно сметаем осколки в совок и стараемся про это не вспоминать, чтобы, не дай Бог, беду не накликать. А про роль зеркала в гаданиях, предсказаниях и прочих манипуляциях, находящихся на грани реальности, и говорить не стоит. И так во многих других культурах.

Я уверен, что, если попросить кого-нибудь подобрать ассоциативный ряд к слову «зеркало», то в первой пятёрке обязательно окажется слово, синонимичное тайне!

Да, зеркало – это всегда ТАЙНА, миф, другая реальность. Оно правдиво, но вместе с тем и таинственно…

Почему же?

А не потому ли, что зеркало и отражение реальной действительности в нём заставляют нас, во-первых, взглянуть на себя со стороны: как выглядим, как держимся, что носим. А во-вторых, заглянуть и в себя тоже, чтобы осторожно, где-то внутренним шёпотом, но всё же произнести: а вдруг действительно зеркало способно изменить пространство и время, вдруг там, за границами абсолютно материальной стеклянной основы скрывается в чём-то похожая, но совсем другая жизнь. Некий обратный мир, неведомый мир… ^{ЗАЗЕРКАЛЬЕ}!

Я где-то прочёл, что зазеркалье не так уж и нереально. Говорят, что зеркальная поверхность преломляет не только лучи света, образуя отражение реальной действительности, но в зеркалах отражаются и лучи человеческих эмоций и чувств, биотоки, излучаемые человеком. Ведь если есть отражение световых лучей, собирающееся в отражение, то почему бы не быть пространству, аккумулирующем человеческую энергетику? Получается так, что таинственный мир по ту сторону зеркальной поверхности вовсе не выдумка фантазёров и сказочников.

Вместе с тем, ЗАЗЕРКАЛЬЕ – это замечательный образ, это очень удобная оболочка, в которую можно заключить многое из того, что вроде бы есть, вроде бы рядом, но как-то не до конца ясно и понятно. Как Атлантида, которую ищут веками, но пока так и не нашли. Так и здесь. Двигаясь по пространству страниц в поисках сказки о красивом, но загадочном отражении, в котором видны насыщенная событиями история, яркая многокрасочная жизнь, да просто люди во всём их многообразии и противоречии, так или иначе приходится стучаться в Зазеркалье, обратный мир. Зачем? Чтобы увидеть его изнутри, понять и разобраться! Заглянуть за отражение.

Вот и на страницах этого повествования мы вплотную приблизились к самому корейскому зазеркалью. Благодаря бурноцветной мозаике корейских отражений в русских зеркалах, которые были выставлены на этих страницах, сведённые воедино уважаемым главным Автором, читатель сам смог полностью увидеть, оценить, продумать и прочувствовать особенности не просто корейских отражений, но и самой страны, т. е. этого таинственного и загадочного ^{ЗАЗЕРКАЛЬЯ}, мира по ту сторону повествования…

Но лично я там обитаю уже давно! Полтора десятка лет, с тех пор как поступил в 1995 году на Восточный факультет Санкт-Петербургского государственного университета. Я много раз был в Корее, жил там долгое время, владею языком и умением общаться с местными жителями. Этот род занятий называется «корееведение» или «кореистика», как кому будет угодно. Первое, конечно, звучит благороднее: ведающий Корею, так сказать.

И всё-таки, не хочется свою работу называть сухим словосочетанием «род занятий» – это нечто гораздо большее, это, не побоюсь этого слова, ^{ПРИЗВАНИЕ}. Я искренне убеждён, что профессиональное изучение страны включает в себя не только знание языка, истории и т. д., но ещё и чуткое понимание и гармоничное сочувствование (не сочувствие!), сопереживание тем, кто живёт в лоне данной культуры. И задача изучающего страну выработать умение проникать туда, в это зазеркалье корейское, уметь становиться незаметным для самих его жителей, живущим по несколько иным, чем в привычной реальности, законам.

Я занимаюсь изучением Кореи почти пятнадцать лет. Не так, может быть, и долго, но достаточно, чтобы иметь право сказать: «Я профессионал! Я многое узнал и научился понимать, расшифровывать и доносить важные особенности корейских отражений всем и каждому!».

В свою очередь, в этом разделе повествования я позволю себе дополнить рассказ уважаемого Автора. Искренне надеюсь, что содержание этой части не будет поучать, не будет исправлять, а только уточнять и разъяснять. Я просто осмеливаюсь взять губку, пропитанную особой корееведческой мастикой, чтобы отполировать до ювелирного блеска уже собранную мозаику великолепных отражений.

Хочется верить, что в конечном итоге это приведёт к ещё более яркому воссиянию корейских отражений в зеркалах России!

У ИСТОКОВ ДРУЖБЫ И ВЗАИМОПОНИМАНИЯ

Начнём с отражения в САМЫХ старых Зеркалах. Автор рассказывал о русских путешественниках в Корее. Мне бы хотелось особенным образом дополнить эту часть чуть более детальным рассказом о тех нескольких годах конца XIX века, когда Корея и Россия были очень дружны.

Отражения традиционной Кореи в зеркалах записок русских подданных – офицеров, купцов, дипломатов – заставляют оторваться от повседневной действительности. Может быть, некоторая сухость изложения полностью компенсируется яркостью самих описываемых событий. Да и стиль изложения необычайно обаятелен: гармоничное сочетание простоты, но вместе с тем изящества языка, информативности военно-стратегического характера, но и внимания к трогательным деталям. В каждой фразе особенно чувствуется изысканное нравственное начало и осознание благородства своей миссии. А как этого сейчас недостаёт! Создатели отчётов сказочным образом переносят читающего в прошлое Кореи, делая нас с вами свидетелями важных исторических событий, которые изменили жизнь корейского народа, да и, если призадуматься, нашей страны тоже. Ведь именно в этом запутанном клубке интересов на Корейском полуострове и западных держав, и России, и Японии во многом коренятся причины начала русско-японской войны, отчасти спровоцировавшей Первую русскую революцию, породившую хаос в умах интеллигенции, что в свою очередь… Но это уже совсем другая история.

Так получилось, что именно русские подданные в последнее десятилетие XIX века сыграли ключевую роль в спасении жизни корейского короля и его наследника и на несколько лет отодвинули печальное событие – потерю независимости, полное подчинение Японии. И это не просто слова.

Именно за эти несколько лет был заложен тот самый фундамент добрососедских отношений, на котором, собственно, и выстраивалось общение между нашей страной и Кореей уже в наше время. Для нашего повествования важно, что за чередой политических событий стояли действительно тёплые и искренние личные отношения между королевской семьёй и первым поверенным в делах Кореи Карлом Ивановичем Вебером. Определённо, К. И. Вебер был влюблён в Корею. Именно его энергией, вниманием и заботой можно объяснить, что корейский вопрос со всей его противоречивостью всё-таки разрабатывался и рассматривался во внешней политике России.

Вот что об этом говорит полковник Вебель в одном из своих отчётов. «Отношения нашего Поверенного в Делах (в Сеуле) к Королю носят, по-видимому, характер взаимного расположения. В течение 4-летнего пребывания действительного статского советника Вебера в Сеуле молодой король имел время привыкнуть к нему более чем к кому-либо из представителей других держав, которые очень часто менялись. Он весьма охотно советуется с Вебером по разным вопросам, совершенно чуждым нашим интересам, но требующих специальных сведений по международному праву. Сношения нашей миссии с двором происходят ежедневно вечером во дворце, где Вебер остаётся всю ночь и утром, а иногда и на рассвете, передаёт лично Королю ответы или мнения нашего Поверенного по текущим вопросам и получает от Короля новые поручения для передачи нашему Поверенному. В Сеуле говорят, что Король выразился недавно таким образом: „За 4 года Вебер ни разу не ввел меня в заблуждение, все советы, данные мне им, были хороши, и я ему вполне верю“».

Известно, что столь же добрые и непринуждённые отношения сложились у супруги Вебера с королевой Мин, женой корейского короля. Всеми специалистами, изучающими этот период в истории Кореи, признается, что королева Мин была самой политически влиятельной женщиной из всех представительниц династии Ли. Ни один серьёзный исторический труд как в Республике Корея, так и за её пределами не обходится без упоминания роли этой выдающейся женщины в истории страны. О её трагической судьбе мы скажем немного ниже. Специалисты также единогласно отмечают, что именно королева последовательно придерживалась пути сближения с Россией для решения важных внутриполитических задач.

Благодаря участию Вебера роль России в Корее с конца 80-х годов XIX столетия стала укрепляться. В сентябре 1888 году великий князь Александр Михайлович первым из представителей императорской семьи посетил Корею. Это стало событием в придворной жизни этого небольшого королевства. Вот, что пишет в своем официальном отчёте по этому поводу сам Вебер.

16 сентября «Александр Михайлович и сопровождавшие его офицеры были приняты во дворце вана Кочжона. В тот момент, когда они вошли в аудиенц-залу, ван сделал несколько шагов им навстречу и, поклонившись всем, поздоровался с великим князем, сердечно пожав ему руку. Поговорив с ним несколько минут стоя, ван попросил своего гостя присесть. Беседа приняла дружеский характер. Поднесли бокалы с шампанским. Ван, поднявшись со стула, выпил за здоровье российского императора, пожелав ему „царствования ещё многие лета“. Великий князь затем пил за здоровье корейского вана, на что последний ответил тостом за существующие между Россией и Кореей добрые и дружественные отношения, которые, как он искренне надеется, станут ещё лучше в будущем. В третий раз ван поднял бокал, чтобы благодарить за нравственную поддержку, которую со времени заключения договора оказывала ему и его правительству Россия своими советами. <…> С заключением договоров и прибытием сюда иностранцев, продолжал ван, Корея познакомилась с другими, лучшими порядками, вызвавшими в нём желание отказаться от старинных порядков и преданий и, беря пример с русской цивилизации, стремиться к развитию и просвещению своей страны. Но без чужой помощи переворот этот, который не может не встретить сопротивления, невозможен. Из всех стран, говорил в заключении Кочжон, он „более всего уповает на Россию и поддержку с её стороны для достижения намеченной им цели“. Затем высокие гости были приглашены в соседние здания, где для них был накрыт большой обед».

В заключении своего отчёта Вебер пишет: «Так закончился один из достопамятнейших эпизодов новейшей истории Кореи. Как ни маловажно кажется, может быть, то, что Король, столь любезно принявший русского Великого Князя, подал ему руку и просил садиться подле себя, но Король нарушил этим освящённые веками обычаи и на деле доказал присутствующим на аудиенции сановникам и через них всему народу равноправность с ним чужестранца. Великий Князь Александр Михайлович может славиться тем, что он был причиною события, которому в этом уголке мира пока ещё не было примера. Король, вероятно, не скрывал от себя, что оказываемый им нашему Великому Князю приём довольно неприятно подействует на известные личности и партии в Корее и вне её, но тем не менее подобные соображения не удержали его от открытого изъявления своей дружбы к России». В отчёте Вебер также сообщает, что во время пребывания Великого Князя в Сеуле корейский король ежедневно отправлял сановников осведомиться о здоровье Его Высочества и после аудиенции прислал ему в подарок пару маленьких корейских лошадей, вышитые по шёлку ширмы, тигровые шкуры и проч.

Некоторые специалисты говорят, что это было первое рукопожатие в истории корейского двора, которое позволил себе король. И удостоен его был именно русский великий князь!

Очевидно, что личная симпатия играла важную роль в формировании тёплых отношений между нашими странами, но, вероятно, не только ею руководствовался правитель Кореи. В тех же самых отчётах и документах, составляемых русскими подданными, в отношении политики России к Корее очень часто использовалось словосочетание «нравственная поддержка». Авторы нашей политики в Корее постоянно подчёркивали важность проникновения в эту страну не только с помощью военной и экономической силы, но и с помощью силы просвещения, культурного влияния. А не это ли пример «мягкой силы»? Хочется верить, что корейская правящая элита, понимая своё трудное положение, стремилась прильнуть под покровительство крупного государства, которое по-настоящему было соседом и от которого в сложный момент можно будет получить конкретную помощь. Вебер в одном из своих донесений писал: «Общественное мнение здесь начинает, по-видимому, приходить к сознанию, что единственным средством, которое бы могло ещё спасти несчастную Корею, должно быть принятие её какой-нибудь державой, достаточно заботливой и сильной, чтобы, наконец, дать ей спокойствие, столь настоятельно необходимое». Безусловно, можно с большой долей уверенности предполагать, что под «заботливой и сильной» державой Вебер понимал Россию.

Однако этому поступательному движению на сближение России и Кореи суждено было продлиться не так долго. Сейчас не стоит подробно останавливаться на конкретных политических шагах и мотивах событий тех лет. Ситуация была более чем сложная и запутанная. Стоит лишь отметить, что период с середины XIX века до потери независимости в 1910 году по праву можно назвать самым смутным временем корейской истории. Именно на это время пришлось открытие маленького Королевства-отшельника (Hermit kingdom), как часто тогда называли иностранные путешественники Корею, огромному миру. Именно к этому периоду относится один из самых глубоких и всесторонних кризисов внутри самой Кореи. Короли Хончжон (1835–1849) и Чхольчжон (1849–1863) умерли, не оставив наследников. Борьба различных региональных кланов за влияние на верховную власть привела к хаосу и параличу и без того одряхлевшей корейской монархии. Одним словом, к концу девятнадцатого столетия корейская государственность столкнулась с весьма жёстким историческим вызовом, вынуждавшим приспосабливаться к новым историческим реалиям, одной из которых была резкая и агрессивная внешняя экспансия. К чему страна оказалась неподготовленной…

Подробный рассказ о том, что происходило в самой Корее в те годы, достоин отдельного развёрнутого повествования. Обращение на страницах данной книги к этому периоду только в свете русско-корейских отношений, может быть, значительно сужает и несколько упрощает широкое видение всего исторического процесса, но я умышленно сжимаю эту богатую картину, чтобы особенно укрупнить именно то, что важно для нашего повествования: отношения между Россией и Кореей и отражения принципов «мягкой силы» в них.

Да, во второй половине XIX века Корея, во многом под давлением извне, вступила в активные международные контакты. Каждая из сверхдержав того времени имела свои виды на это маленькое, слабое, но очень милое Королевство-отшельник. И в самой стране была заинтересованность высших сановников в консолидации с той или иной иностранной державой для самостоятельного выхода из кризиса. Для нашего повествования важно, что были силы, заинтересованные в сближении с Россией. И это была королевская семья, в первую очередь сам король Кочжон и его супруга королева Мин. Почему получилось так, а не иначе – рассказ историков. Тут переплелись и общее, и частное: и корейские придворные реалии, и творческий потенциал русской дипломатии, и тяжёлые личные отношения, между королевой и свёкром, отцом короля, и роль загадочного немецкого учёного-востоковеда Пауля фон Мёллендорфа – первого иностранца на корейской службе, который активно способствовал продвижению именно русских интересов в Корее, и т. д., и т. п.

Тех, кто захочет отдельно обратиться к изучению этого исторического периода в истории Кореи, я призываю пойти в библиотеку, «посидеть» в интернете и поискать материалы. Их много. В отечественном корееведении эта тема разработана достаточно полно.

Вместе с тем, я уверен, что, рисуя на страницах книги корейскую сказку для российского читателя, мы всё же вольны дать авторский взгляд на события корейской истории. Под этим я понимаю не только ту или иную историческую трактовку конкретных фактов, а именно угол обзора. Вот и уважаемый главный Автор в разделе о самых старых зеркалах приводит выдержку из путевого отчёта полковника Карнеева, где описываются полные драматизма сцены убийства несчастной королевы, и замечает: «Это же чистый Шекспир, а мы и не знали!». Да, факты корейской истории дают богатую почву для самых разнообразных драматических сюжетов, достойных красивого литературного воплощения без искажения исторического смысла.

Выше не раз повторялось, что важную роль в русско-корейских контактах играла королевская семья и в частности королева Мин. Невольно возникает вопрос: как же так получилось, что в эту эпоху и в этой стране, когда и где социальный статус женщины был значительно ниже статуса мужчины, именно женщине приписывается такая важная историческая роль?

Для понимания происходившего тогда небольшой исторический экскурс всё же необходим. Несколько коротких шагов в прошлое, за черту, закрытую когда-то для обыденного взора, за порог сеульского королевского города, где и проживал правитель маленького и уютного Королевства-отшельника король по имени Кочжон со своей супругой и другие действующие лица этого драматического действа, разворачивавшегося на рубеже столетий.

В этой части повествования мне вновь хотелось бы обратиться к «отражениям» известного московского историка-корееведа Т. М. Симбирцевой, столь трепетно и нежно крупными, но яркими мазками набросавшей в своей небольшой статье «Королева Мин (1851–1895): путь к власти» некоторые штрихи к портрету королевы и её отношений с мужем-королём и свёкром.

Здесь необходимо отметить, что Кочжон, 26-й ван династии Ли, будучи королём с 1864 года, обрёл реальную власть лишь в 1874 году. Дел в том, что он получил трон в детском возрасте, а именно в 12 лет. До момента его восхождения на престол роль главы государства занимал его отец, Ли Хаын, вошедший в историю Кореи под своим придворным титулом принца-регента «Тэвонгун» (дословно Великий принц). И даже после передачи власти Тэвонгун продолжал оказывать влияние как на политический процесс, так и на самого короля. «Дед его был младшим братом вана Чончжо (1777–1800), и его кровные связи с правящим домом (хотя и по боковой линии) не вызывали никаких сомнений. Но возвышением своим Тэвонгун был обязан не только происхождению, а – в гораздо большей степени – своему уму, хитрости и дальновидности. Известно, что в 1850-х годах этот будущий тиран проводил время, шатаясь по дешёвым сеульским кабакам. Он пьянствовал, распевал песни на свадьбах простолюдинов, участвовал в скандалах. <…> Его считали шалопаем и безобидным неудачником. Поведение этого представителя ванского клана кажется странным и необычным, особенно, если вспомнить насколько важным для конфуцианцев является сохранение достойного лица в обществе». Вместе с тем, как показало дальнейшее развитие событий, под «маской пьяного клоуна скрывается амбициозный тигр. Ли Хаын тайно прокладывал себе путь к власти. К началу 1860-х годов он остался практически единственным представителем ванского рода в Сеуле и был прекрасно осведомлён, кто будет выбирать наследника престола после смерти бездетного Чхольчжона (1850–1863). Это право принадлежало вдовствующей королеве Чо – представительнице клана Чо из Пхеньяна». Согласно существовавшим тогда законам право выбирать наследника было дано старейшему члену правящего рода. На тот момент им оказалась жена наследника, сына 23-го вана Сунчжо (1801–1834), который умер, так и не вступив на престол. Ли Хаын, используя свои связи и политический талант, смог войти в доверие сначала к племянникам вдовствующей королевы, а затем и к ней самой, уверив, что, придя к власти, сможет всесторонне удовлетворить интересы жаждущих власти региональных кланов.

После неожиданной смерти вана Чхольчжона королева Чо воспользовалась своим правом и немедленно созвала совет высших чиновников для назначения преемника. Им стал младший сын Ли Хаына Ли Мёнбок. Именно он вошёл в историю под именем Кочжон. На тот момент ему было 12 лет.

«Говорят, что когда гонцы из дворца прибыли, чтобы сообщить Ли Мёнбоку о его избрании, он играл с простыми ребятишками на заднем дворе своей усадьбы Унхёнгун в сеульском квартале Ангуктон. Дом был полуразрушен, многочисленные отверстия зияли в ограде, и соседи, любопытствуя, подсматривали в них, когда торжественная дворцовая процессия вошла во внутренний двор. Но Ли Хаына бедность обстановки не смущала. Он встретил посланцев величаво с достоинством, как подобает высокой персоне. С этого момента на 10 лет он стал фактически главой государства».

«Тэвонгун был мал ростом и худощав, но своими манерами, образованностью, ораторскими способностями производил глубокое впечатление на всех, с кем имел дело».

Несмотря на выдающиеся способности, Тэвонгун прославился суровым правлением. При нём фаворитизм, коррупция, кампании по уничтожению врагов приняли в стране самые широкие масштабы.

В 1866 году, когда «Кочжону исполнилось 14 лет, отец решил, что ему пришло время жениться, и стал искать ему невесту благородного происхождения, у которой не было близких родственников-мужчин. Он отвергал одну кандидатуру за другой, пока его жена, сама по фамилии Мин, не предложила для сына невесту из своего клана. Её описание потенциальной невесты показалось регенту подходящим: сирота, красива лицом, здорова телом, образована не хуже, чем дочери из любого знатного клана. Встреча Тэвонгуна с будущей невесткой была устроена легко, поскольку они жили по соседству, и прошла успешно: в 20-й день третьего месяца по лунному календарю 1866 года в павильоне Инчжончжон дворца Чхандоккун состоялись бракосочетание и коронация супруги вана».

«Свою жизнь при дворе юная королева начала с упорного изучения тонкостей дворцового этикета. Вскоре она стала экспертом в этом вопросе и следовала правилам без малейших отклонений. Она была почтительна к родителям мужа, добра к слугам и постепенно заслужила всеобщее одобрение. Своё свободное время она посвящала необычному для женщин занятию – чтению древнекитайских трактатов, таких как „Вёсны и осени“ („Чуньцю“). Они считались своего рода пособиями по управлению государством. Королева читала их, потому что верила, что со временем её советы пригодятся её супругу. Она наблюдала за ним, изучала его характер и искала пути к его сердцу. Она поняла, что Кочжон, формально являясь ваном, не имел реальной власти, хотя мечтал о ней. Он боялся отца, который был суров к сыну и уступать ему власть явно не собирался. Молодого вана окружали чиновники, которые выполняли то, что им приказывали. У него не было ни друзей, ни умных советников, в которых он так нуждался, и королева была полна решимости стать мужу доверенным лицом и другом. Прошло много времени, прежде чем ей удалось этого добиться, но терпения ей было не занимать. Более пяти лет она, если буквально перевести корейское выражение, „сторожила пустую комнату“. Это означало, что Кочжон не проявлял никакого интереса к ней как к женщине. Но и это испытание молодая королева переносила с неизменным спокойствием и достоинством. Она не была красавицей, а вокруг вана во дворце всегда было много красивых женщин». Долгое время королева не могла осчастливить вана наследником. Для неё это было настоящим горем. Ведь согласно конфуцианским представлениям развод по инициативе мужа был официально возможным, если женщина обладала одним из «семи зол», в число которых входили неповиновение родителям мужа, неспособность родить сына, измена, наследственная болезнь, ревность, болтливость, воровство. Поэтому невозможность родить наследника заметно снижала статус королевы. При дворе всегда существовала система наложниц.

Никто не удивлялся, если придворная дама или служанка пользовалась «милостями» вана и рожала ребёнка. До того момента, когда королева Мин смогла осчастливить короля появлением наследника, у Кочжона уже родилось несколько детей, в том числе мальчиков, от нескольких придворных дам. Причём появление наследников от наложниц всячески приветствовалось Тэвонгуном, а сама молодая королева постоянно игнорировалась, что способствовало усложнению отношений между невесткой и свёкром. Но королева отказывалась с этим мириться. С 1877 года, когда у Кочжона родился третий сын от наложницы, вплоть до смерти королевы в 1895 году у короля не родилось ни одного ребёнка от дворцовых женщин. С рождением наследника, получившего имя Ли Чхок и вошедшего в историю под именем Сунчжон (1907–1910), авторитет его матери укрепился и увеличилось её влияние на вана, что позволило ей влиять не только на внутренние дела двора, но и на управление государством и внешнюю политику.

В 1874 году Тэвонгуну всё же пришлось передать власть сыну. Сделать это во многом вынудили действия королевы Мин, которая сплотила вокруг себя серьёзную оппозицию свёкру. Ядро этой партии во многом состояло из представителей её клана, которые в конце 1874 года занимали стратегически важные посты в правительстве.

«5 ноября 1873 года Кочжон издал указ, в котором объявлял, что берёт власть в свои руки. В тот же день вход во дворец, которым обычно пользовался Тэвонгун, был заложен кирпичом. Документов о том, кто отдал такой приказ, не сохранилось, но можно предположить, что произошло это не без участия королевы. Тэвонгуну ничего не оставалось, как ретироваться в свою усадьбу в Ангуктоне, где он оказался в полной изоляции». Таким образом, личное противостояние невестки и свёкра принимало крайне напряжённый характер.

С тех пор королева Мин приобрела неограниченное влияние на государственные дела. Будучи матерью наследника, она правила «из-за занавески», и все знали, что хотя приказы отдаёт ван, формулирует их королева. Вспомнить хотя бы тот факт, что при визите русского великого князя Александра Михайловича после аудиенции у вана он и сопровождающие его лица были представлены наследнику вана. Есть мнение, что это было устроено именно по повелению супруги короля Кочжона, чтобы она могла, не переступая, по корейскому обычаю, женского порога, посмотреть на высокого гостя из России.

В корейском языке есть выражение, которое дословно можно перевести как «обсуждение общественных дел под подушкой». Имеется в виду, что несмотря на то, что в традиционном корейском обществе, опирающемся на конфуцианские нормы, предполагающие особую социальную роль мужчины в обществе, влияние женщины совсем не сводится к нулю, она просто проявляется в другом контексте при более близком, семейном общении. Видимо, так и обстояло дело в случае с корейским королём и королевой.

Изучая всё многообразие документальных свидетельств того времени, можно предположить, что они дополняли друг друга: последовательность королевы и её консерватизм служили противовесом поспешности и политическим экспериментам Кочжона. И вместе с тем разница мнений не подрывала тех тесных уз, которые связывали монаршую чету. Их объединяла общность судьбы и цели.

Без сомнения, её можно смело назвать выдающейся женщиной своего времени. Она была умна, властна, энергична и самое главное гармонична в рамках тогдашней культуры, когда социальная роль женщины была всё же на втором плане. Ей удавалось, не выходя за установленные общественные рамки традиции, влиять на состояние дел государственных.

Королева была женщина амбициозная, осознававшая свою важную роль и готовая отстаивать свои мнения и последовательно продвигать свою позицию. Она отлично осознавала свою главную цель: сохранить власть для себя и для сына-наследника.

Лучше всего о её личности скажет её словесный портрет из книги американской миссионерки Лилиас Андервуд, которая с 1888 г. была личным врачом королевы.

«Мне хотелось бы дать читателю максимально точное описание облика королевы в лучшие её моменты, но это было бы невозможным, даже если бы она позволила себя сфотографировать, поскольку очаровательная игра выражений, её характер и интеллект, раскрывавшиеся столь полно во время разговора, только частично проглядывались, когда её лицо находилось в покое. Причёску она носила как все корейские дамы: с пробором посередине, с волосами зачёсанными очень аккуратно и плотно назад и завязанными узлом на затылке. На голове было маленькое украшение, завязанное узкой чёрной лентой. Похоже, что Её Величество мало заботилась об украшениях. Кореянки не носят серёг, и королева не была исключением. Также я никогда не видела на ней колье, броши или браслеты. Должно быть, у неё было много колец, но я никогда не видела на ней больше двух – европейской работы. По корейскому обычаю, она носила на боку несколько филигранных золотых украшений с длинными шёлковыми кистями. Её вкусы в одежде были такими простыми и изысканно-утончёнными, что трудно представить, что она принадлежит к народу, который называют полуцивилизованным. Немного бледная и худая, с заострёнными чертами лица и пронзительным взглядом блестящих глаз, она не поразила меня при первой встрече своей красотой, но сила духа, интеллект и сила характера в её лице читались отчётливо».

Судьба связала её с человеком, которому предначертано было стать правителем небольшого и слабого государства в период сильнейших бури и натиска. Она делила с ним трудности, часто брала на себя ответственность при решении государственных и семейных вопросов, и Кочжнон, без сомнения, был глубоко привязан к своей энергичной супруге.

Может быть, на примере такой закулисной едва заметной извне манеры влиять на важные дела можно говорить об изяществе корейской «мягкой силы», о её красивом и изысканном воплощении через образ последней корейской королевы. Однако, как известно, всё, что касается власти и политических интриг, очень сложная, если не сказать опасная материя.

Из повествования видно, что король Кочжон был человеком умным, одарённым, открытым всему новому, но порой недостаточно энергичным, настойчивым и резким, чего требовало время. Не хватало ему и решительности в принятии важных государственных шагов. Случилось так, что когда-то его главным оппонентом стал его же отец, фигура которого в Корее священна. А тем более, его отцом был Тэвонгун, личность сильная и властная.

Таким образом, отношения между имеющими право на власть людьми были весьма сложными, имевшими давнюю многолетнюю предысторию, что в сочетании с запутанной политической ситуацией рождало весьма напряжённую картину.

Возвращаясь к русско-корейским отношениям, повторюсь, что именно королевская семья активно поддерживала курс на развитие отношений с Россией. Этому способствовали и личные симпатии короля и королевы к Веберу и к его супруге, и ряд политических шагов, предпринятых Россией в Корее и сопредельных государствах. Агрессивную оппозицию этому курсу составляло направление развития Кореи в «про-японскую» сторону. Эту идею активно поддерживал сам Тэвонгун.

Что же здесь было первично – личная неприязнь или же понимание важности государственных интересов, сложно сказать. Однако напряжённое личное соперничество, приумноженное сложностью политической ситуации, привели к той самой кровавой драме осенью 1895 года, о которой говорил уважаемый главный Автор на страницах своей части повествования.

В архивах Российской Федерации сохранилось очень много разного рода документов, рассказывающих об этих событиях. Хочется привести полные тексты некоторых из них. Мне кажется, что даже комментарии к ним будут излишними. Доступ к таким уникальным материалам стал возможен благодаря изданному под эгидой МГИМО сборнику архивных документов, посвящённых российско-корейским отношениям.

Сами тексты документов читаются как детектив, а если представить, что авторы этих отчётов составляли их не просто с чьих-то слов, а сами были свидетелями и участниками этих событий, то просто дух захватывает.

Ниже даны показания Середина-Сабатина, русского подданного, архитектора. Он проектировал и руководил строительством первых каменных зданий в Сеуле. Среди них есть и «Арка независимости», возведённая в 1897 году на месте ворот Ёнынмун, через которые на протяжении столетий въезжали китайские послы. Возведение новой арки на этом месте имело символическое значение ухода от вассальной зависимости Китая, которому формально Корея подчинялась многие века до этого. Замечу, что проектирование и строительство такого важного сооружения было поручено именно русскому подданному, хотя рассматривались самые разные варианты.

Середин-Сабатин жил тогда в королевском дворце, потому что работал там. Именно он стал первым свидетелем по-настоящему страшной кровавой драмы, развернувшейся там.

Дадим слово самим героям.

ПОКАЗАНИЯ РУССКОГО ПОДДАННОГО СЕРЕДИНА-САБАТИНА, СОСТОЯВШЕГО НА КОРЕЙСКОЙ СЛУЖБЕ И НАХОДИВШЕГОСЯ НА ДЕЖУРСТВЕ В НОЧЬ НА 26 СЕНТЯБРЯ

«Около 12 часов ночи с 24 на 25 сентября, обходя дозором внутренние части дворца, я услышал за стеной, у южных ворот, необычайный шум и увидел собравшуюся перед воротами толпу новых корейских солдат, а позади них, в некотором отдалении, отряд японских солдат. Корейские солдаты продолжали кричать и шуметь перед воротами до 2 часов ночи и потом мало-помалу разошлись. Дежурный капитан дворцовой стражи Чин объяснил мне, что корейские солдаты, учинившие несколько дней тому назад драку со здешней полицией, встревоженные слухом, что оба их полка будут раскассированы, собрались перед дворцом, чтобы вымолить себе прощение и заявить о некоторых своих претензиях. По словам Чина, вся демонстрация кончилась ничем, благодаря присутствию японцев, которые будто бы убедили корейских солдат разойтись.

Вернувшись домой, я узнал, что ко мне приходил знакомый китаец предупредить меня о чём-то неладном, имеющем произойти во дворце на следующую ночь. Не обратив на это внимания, я в 7 часов вечера вновь отправился во дворец и по дороге встретил сказанного китайца, который настойчиво стал отговаривать меня идти во дворец и, особенно, не советовал оставаться там на ночь. Никаких определённых указаний китаец не мог дать, немногое, что мне удалось понять из его довольно бессвязной и ломаной речи, было то, что составлен какой-то заговор, что он будет приведён в исполнение и что главные зачинщики всего – корейские солдаты.

Во дворце не было заметно ни малейших следов волнения или каких-то приготовлений. С наступлением ночи у стены и на дорогах остались одни часовые. В эту ночь единственными европейцами во дворце были генерал Дай и я.

В 4 часа ночи к нам прибежал полковник дворцовой стражи И-ла-кюн и объявил, что весь дворец окружен бунтующими солдатами. Я спал почти одетый, в один миг был готов и вышел во двор посмотреть, что там делается. Однако нигде не было слышно никакого шума, и все казалось спокойным. Через несколько времени вышел генерал Дай и предложил пойти с ним к ближайшим воротам; вдоль стены мы направились к северо-западным воротам. Свозь широкие щели при ярком свете луны мы ясно могли видеть, что в нескольких шагах от стены выстроился отряд японских солдат; они стояли почти неподвижно, тихо переговариваясь между собой. Услыхав наши шаги и голоса и заметив, что за ними наблюдают, они разделились и построились по обе стороны ворот, почти совершенно скрывшись от нашего наблюдения. Видя, что мы здесь ничего более не узнаем, мы поспешили к противоположным северо-восточным воротам, откуда увидели собравшуюся перед ними толпу в 300 приблизительно корейских солдат из новых обученных японцами войск. Судя по численности их, они должны были составлять главную силу окруживших дворец корейских солдат. Убедившись, что дело серьёзное, мы поспешили обратно во дворец, где уже начиналась тревога. Генерал Дай тотчас же приступил к принятию мер по охране дворца. К сожалению, ничего исполнить не удалось. В дежурной комнате ни души, капитан Чин отсутствовал, остальные офицеры и часть дворцовой стражи также куда-то разбрелись, от остальной же части стражи решительно ничего добиться было нельзя. Все потеряли голову и на приказания начальства не обращали ни малейшего внимания.

В 5 часов утра внезапно послышались выстрелы в западной части дворца; несколько корейских солдат, приставив к стенке брёвна и лестницы перескочили через неё и очутились во внутренней ограде дворца; часовые при первых же выстрелах разбежались, их примеру последовала почти вся дворцовая стража. Пока солдаты перелезали через стену и отпирали ворота своим сотоварищам, генерал Дай, собрав немногих оставшихся солдат, с большим трудом успел разместить их для прикрытия дворца, но, когда вломившиеся через южные и северные ворота заговорщики сделали несколько выстрелов, а затем – несколько залпов (стреляли они вверх, очевидно, не желая убивать, а только устрашить), дворцовая стража бросилась врассыпную, увлекая за собой всех, кто попался навстречу. Часть их устремилась в ворота, где находился генерал Дай, другая часть попала к воротам, в которых стоял я, увлекая меня с собой, ринулась во внутреннюю ограду королевских помещений и уже обогнула европейский дом короля, как была встречена выстрелами. Вся толпа отхлынула назад и бросилась в дверь, соединяющую приватные помещения короля и королевы, где я сразу же заметил нескольких японцев в партикулярном платье, бегавших взад и вперед, будто ища кого-то.

Посреди двора стоял отряд в 40 человек корейских солдат и японский офицер, кроме того, по 2 японских солдата стояли у каждой из 2 дверей, ведущих одна – в парк, а другая – во внутреннюю часть дворца. Тут я был притиснут к какой-то маленькой деревянной пристройке и машинально ухватился за доски, чтобы удержаться. Бегущая толпа пронеслась мимо меня и скрылась в парке. Я остался единственным посторонним свидетелем разыгравшейся в помещении королевы драмы.

Двор, в котором помещался флигель королевы, был полон японцев; всех их могло быть 20–25 человек; они были одеты в партикулярное платье и вооружены саблями, которые у некоторых были обнажены. Распоряжался ими какой-то японец, вооружённый длинным кинжалом, по-видимому, их предводитель. Часть японцев бросилась шарить и искать в закоулках дворца и разных пристройках; другие, ворвавшись на половину королевы, бросились на находившихся в ней женщин, которых за волосы вытаскивали из окон и потом влачили по земле, расспрашивая о чём-то.

Опасаясь какой-нибудь выходки японцев против меня как свидетеля их бесчинств, я подошёл к стоявшему вблизи японскому офицеру и по-английски попросил его оказать мне покровительство; так как офицер не понимал или же делал вид, что не понимает меня, я попытался кое-как объясниться по-японски. Он тотчас же отвернулся и отошёл, видимо, давая понять, чтобы я разделывался как знаю. Попытка моя обратиться к японским часовым также ни к чему не привела; они просто сделали вид, что не замечают и не слышат меня. Тогда я решился обратиться к предводителю японцев и, объяснив ему всю опасность моего положения, просил дать кого-нибудь, чтобы помочь мне выбраться из дворца. Выслушав меня, японец спросил: „Ваше имя?“ Я назвал себя. – „Ваша профессия?“. – Архитектор. – „Хорошо, вас не тронут“. При этом он подозвал двух корейских солдат, по-видимому, также находившихся под его начальством, и приказал им стать около меня. – „Вы спокойно останетесь на этом месте и никуда не уйдёте“, – прибавил он и ушёл отдавать какие-то распоряжения.

Я остался где был и продолжал смотреть, как японцы переворачивали всё верх дном в доме королевы. Два японца, схватив одну из фрейлин и, вытащив её из дома, сбежали вниз с маленькой лестницы, влача ее за собой. С разбега они сделали несколько лишних шагов и так как место, где я стоял, находилось от дома в расстоянии менее 30 ф., едва не налетели на меня. Тут только заметили они моё присутствие и тотчас же обратились ко мне с каким-то вопросом. Я ответил, что не понимаю по-японски и указал на двух приставленных ко мне солдат. Поговорив с ними, японцы оставили меня в покое и отошли. Как раз в это время во двор вошёл один знакомый мне кореец, служащий во дворце в качестве писца или секретаря; увидав меня в столь необычной обстановке и самом центре передряги, он положительно оторопел от удивления, но тотчас же опомнился и, догнав уходивших японцев, должно быть сказал им, что я далеко не архитектор только, но служу во дворце и потому, вероятно, хорошо знаком с его расположением и обитателями; оба японца и ещё третий, подоспевший к ним, снова подбежали ко мне и, схватив за платье, потащили к дому королевы, требуя, чтобы я сказал, где она спряталась, причём одни из японцев не переставал повторять мне по-английски: „Где королева? Укажите нам королеву!“ Я пробовал было отделаться от них, стараясь объяснить, что не знаю и не могу знать, где находится королева, но они не слушали меня и только повторяли: „Где королева? Покажите нам королеву!“

На моё счастье, невдалеке опять показался японский предводитель, который, увидав, что происходит, тотчас подошёл к нам. Схватившие меня японцы и кореец стали рассказывать ему что-то по-японски, после чего он обратился ко мне и резко сказал: „Мы не можем найти королеву, вы знаете, где она? Покажите нам, где она скрылась!“ Я попросил его выслушать меня и объяснил, что не только не знаю, где находится королева, но, что, благодаря затворничеству корейских женщин высших классов, я ни разу не видал её и сам в первый раз нахожусь в отделении королевы. Предводитель, по-видимому, согласился с моими доводами и на мою просьбу отпустить меня дал двух солдат, которые окольными путями, чтобы избежать расставленных по центральной дороге японских солдат, вывели меня из дворца. Проходя мимо большой тронной залы, я заметил, что она окружена сплошной стеной японских солдат, офицеров и корейских мандаринов, но что там происходило, мне неизвестно». (АВПРИ Фонд Японский стол. Опись 493. Год 1895–96 гг. Дело 6. Листы 73–75.)

А вот ещё одно свидетельство ужасных злодеяний. Уже с корейской стороны.

ПОКАЗАНИЯ ВТОРОГО СЫНА КОРОЛЯ, ДАННЫЕ ЕГО ВЫСОЧЕСТВОМ, СО СЛОВ ОДНОЙ ИЗ ФРЕЙЛИН, АМЕРИКАНСКОМУ ПОВЕРЕННОМУ В ДЕЛАХ

«Японцы ворвались в комнату, где находилась королева и дамы. Министр Двора бросился им навстречу, стал между ними и королевой и поднял руки, прося пощады. В ту же минуту ударом сабли ему отрубили обе руки, и он упал, истекая кровью. Японцы бросились на женщин, крича: „Где королева?“ Она и все фрейлины отвечали, что королевы здесь нет. В это время королева побежала по коридору, за ней один японец, который и успел схватить её, бросил на пол, вскочил ей на грудь и, три раза придавив ногами, убил (заколол?).

Старшая из фрейлин закрыла королеве лицо платком и через несколько времени японцы её унесли в находящуюся вблизи рощу. Больше фрейлина ничего не могла видеть, но один из дворцовых служителей говорил ей, что видел, как японцы сожгли королеву».

ПОКАЗАНИЯ БЫВШЕГО МИНИСТРА ЗЕМЛЕДЕЛИЯ И ТОРГОВЛИ И-ПОМ-ЧИНА

«Лишь только во дворце пробили тревогу, и стало известно, что мы окружены японскими и корейскими солдатами, король приказал мне, не теряя времени, бежать в американскую и русскую миссии просить помощи. Взобравшись на западную стену, я увидел, что все пространство перед нею полно солдат. У южных ворот то же самое. Видя, что тут немыслимо спуститься со стены незамеченным, я взобрался на башенку на юго-восточном углу стены и здесь увидел, что это место охраняется снаружи лишь двумя солдатами.

Я подождал, пока они немного удалились и, спрыгнув с высоты около 15 футов, бросился бежать. Первые выстрелы я услышал, когда был уже у американской миссии. В течение дня я узнал, что вместе с солдатами в южные ворота вошли Тай-вен-гун и почти одновременно с ним японский посланник Миура; они немедленно отправились к королю и, по показанию евнуха, присутствовавшего при этом, представили ему для подписи прокламацию о свержении королевы; король, однако, не поддался их настояниям и угрозам. Евнух слышал ещё, как король сказал: „Вы можете отрубить мне пальцы, но вашей бумаги я не подпишу“». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 493. 1895–96 гг. Дело 6. Листы 146 с об.)

Из приведённых выше донесений можно представить что происходило там во дворце! Как видно из этих донесений, это был настоящий бой!

Как повёл себя король? Здесь важна последняя фраза в последнем отчёте. Можно только предположить, насколько король боялся за свою жизнь. Под жутким давлением он подписал множество разных указов, но подписать несправедливое по отношению к памяти своей жены послание решительно отказался! И это является наиболее трогательным и романтичным выражением привязанности к своей верной жене. Второй важный момент, что он велел преданному ему человеку бежать не куда-нибудь, а к иностранным представителям и в первую очередь в русскую миссию к Веберу, в помощи которого он был уверен.

Вот что писал сам Вебер, который оказался на месте событий первым из всех иностранных подданных. Только лишь несколько выдержек из его донесения.

«Утром 26 сентября, когда немногие европейцы, успевшие прибыть во дворец, вошли в покои короля, разыгралась тяжёлая немая сцена, которая лучше всяких слов выяснила действительное положение вещей. Глубоко потрясённый событиями ночи, не имея сил говорить и удерживать слёзы, король, вопреки этикету, подходил от одного к другому и пожимал руки. Он мог только выразить одно желание, чтобы его не покидали. <…> Положение короля действительно критическое. До сих пор, чтобы хотя сколько-нибудь оградить себя от наглости и произвола японцев, он имел в самом дворце в виде благородных свидетелей трёх иностранцев – генерала Дай, полковника Нинстедта и русского поданного Середина-Сабатина. <…> На состоявшейся сегодня (30 сентября) встрече <…>, на которой д-р Аллен просил меня также присутствовать, была разыграна печальная комедия. Король громко говорил то, что ему было приказано, потом пока переводчик передавал его слова, он отступал на один шаг и, пользуясь тем, что наблюдающие за ним аргусы не могли его видеть за выступавшей немного вперёд ширмою, энергично показывал знаками своё неудовольствие и несогласие с тем, что говорилось. До каких пределов дойдёт эта недостойная игра, и остановится ли вообще когда-либо ничем не стесняемая наглость японцев и их клевретов, предвидеть нет никакой возможности».

После случившегося именно Вебер был главным инициатором встречи представителей иностранных государств на следующее утро после событий, именно Вебер инициировал начать расследование этого ужасного инцидента, именно Вебер жёстко первым попросил японского поверенного дать объяснения случившемуся. И для нас важно, – и мы можем искренне этим гордиться, – что именно представитель нашей страны по-настоящему проявил активную позицию, чтобы хоть как-то помочь умирающей корейской монархии и до смерти напуганному корейскому королю. После убийства дорогой его сердцу королевы, которая действительно была для него и близким человеком, и советником, и другом, вокруг короля осталось не так много сильных и преданных людей, способных как-то влиять на ситуацию. Здесь только можно ощутить всю проблему этого человека. Он – хозяин дворцового города, но даже совершать по нему пешие прогулки смертельно страшно – кругом предатели и заговорщики, он король государства, но он не обладает никакой властью, он беспомощен и слаб.

Ненавистные ему люди у власти. Он – пленник в своей же стране, в своём же доме! Жить в паническом страхе за свою жизнь, жить в состоянии полной беспомощности… И в эту трудную минуту именно от России он получил не просто нравственную, а всестороннюю поддержку.

Даже всего лишь простая последовательность выдержек из документов той эпохи, порой секретных, словно быстрые карандашные наброски, помогут нам составить эскиз того, что происходило тогда.

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ ВЕБЕРА КНЯЗЮ А. Б. ЛОБАНОВУ-РОСТОВСКОМУ. СЕУЛ, 23 НОЯБРЯ 1895 ГОДА

«…над королём установился ещё более строгий надзор и, как утверждают люди, близко стоящие ко двору, Военный министр открыто заявил о необходимости во что бы то ни стало отстранить короля от вредного общения с иностранными представителями. Последующие события показали, что новые избранники кабинета с честью оправдали оказанное им доверие. Как я имел уже честь донести депешей 22 сего ноября за № 297, уже объявлен траур по королеве (мера, прямо направленная к вышеупомянутой цели, так как Министр Двора будет тогда иметь полное основание отказывать нам в приёме у короля, под предлогом каких-нибудь траурных церемоний, в которых последний якобы должен участвовать); затем – 24 сего ноября решено выселить короля из настоящего его дома и отвести ему помещение вдали от здания, занимаемого его европейскими советниками, в самой глухой и нездоровой части (северо-западной) дворцового города. <…> Когда убита было королева Кореи, ни тени следствия, а тем более наказания виновных не было произведено в течение почти двух месяцев; теперь же одно сколько-нибудь вольное слово против всесильных министров-узурпаторов толкуется как государственная измена и бунт против особы короля, и в результате – все новые обыски, аресты, пытки, казни…

С глубоким почтением и таковой же преданностью имею честь быть Вашего Сиятельства покорнейшим слугой К. Вебер». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 492. 1895–1896 гг. Дело 6. Листы 182–184.)

СЕКРЕТНАЯ ТЕЛЕГРАММА ГОФМЕЙСТЕРА ХИТРОВО. ТОКИО, 3 ЯНВАРЯ 1896 ГОДА

«Положение короля-пленника невыносимо тяжело. Ему оставлен лишь призрак власти. Японские ставленники, ненавидимые в стране, распоряжаются всем бесконтрольно и намереваются, по-видимому, отправить наследного принца в Японию. Король убедительно просил нас помешать этому новому насилию, в случае если бы японцы захотели его сделать». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 493. 1896 гг. Дело 5. Лист 61.)

Необходимо сказать, что осенью 1895 года, незадолго до описываемых выше событий, в Сеул был назначен новый поверенный в дела А. Н. Шпейер. Веберу, которого после Кореи определяли в Мексику, было дано распоряжение оставаться в Сеуле до прибытия нового дипломата. Шпейер прибыл в Сеул в начале января 1896 года, прибыл и сразу же включился в работу.

ДОНЕСЕНИЕ ШПЕЙЕРА КНЯЗЮ А. Б. ЛОБАНОВУ-РОСТОВСКОМУ. СЕУЛ, 10 ЯНВАРЯ 1896 ГОДА

«Милостивый Государь Князь Алексей Борисович,

Вследствие временного перерыва телеграфных сношений я только сегодня имел честь донести Вашему Сиятельству секретной телеграммой, что король через скрывающегося в нашей Миссии родственника своего убедительно просил меня посетить его, считая частное появление во Дворце Русского представителя для себя полезным.

Почему я и испросил обыкновенным путём для себя частную аудиенцию, состоявшуюся 8-го сего января. Его Величество в присутствии враждебных ему сановников, конечно, должен был ограничить разговор свой со мною самыми обыденными предметами, но, подавая мне на прощании руку, он незаметно передал мне записку, прочтённую мне затем И-пом-цыном. В записке этой король, которого я уведомил о внимательном отношении Вашего Сиятельства к просьбе Его помешать японцам разлучить его с наследником, благодарил К. Вебера и меня за хлопоты. <…> Вашего Сиятельства покорнейшим слугой Шпейер». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 493. 1896 г. Дело 5. Листы 10–11 с об.)

А вот и текст этой переданной тайно записки корейского короля.

ПЕРЕВОД СЕКРЕТНОЙ ЗАПИСКИ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЯ КОРЕЙСКОГО ОТ 21–ГО ЯНВАРЯ 1896 ГОДА

«С сентября месяца меня неотступно окружает шайка изменников. В последнее время перемена причёски по иностранному образцу стала повсеместно вызывать восстания. Изменники могут воспользоваться этим случаем, чтобы погубить меня и моего сына. Вместе с наследником я намерен бежать от ожидающей меня опасности и искать защиты в Русской Миссии. Как думают об этом оба Посланника? Если согласны, то я воспользуюсь одной из следующих ночей, чтобы тайком пробраться в Миссию.

О дне я уведомлю особо. Другого средства спастись мне нет. Глубоко надеюсь, что оба Посланника готовы оказать мне покровительство и защиту». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 493. 1896 г. Дело 5. Лист 32.)

СЕКРЕТНАЯ ТЕЛЕГРАММА СТАТСКОГО СОВЕТНИКА ШПЕЙЕРА. СЕУЛ, 21 ЯНВАРЯ 1896 ГОДА

«Опасаясь за свою жизнь, король секретно уведомил нас, что на днях намерен укрыться в Миссии с наместником. Ответил согласием». (АВПРИ. Фонд Японский стол. Опись 493. 1896 гг. Дело 5. Лист 78.)

ОТЧЁТ ПОЛКОВНИКА КАРНЕЕВА И ПОРУЧИКА МИХАЙЛОВА

«30 января в 7 часов утра перед боковой калиткой в восточной стороне ограды показалось двое носилок. Живший в миссии И-Пом-Тин ранним утром предупредил, что, по полученным им сведениям, король бежал из дворца и направился в нашу миссию. Калитка была немедленно открыта, и в переднюю миссии внесли обе носилки. В одних носилках был король с одной из фрейлин, в других наследник, также с фрейлиной. При зорком наблюдении за королем ему удалось бежать из дворца лишь при содействии преданных фрейлин и офицера Ни-Ки-Тонга. План бегства был такой: при гробе королевы дежурили фрейлины, носилки которых вносились во внутренний двор. Фрейлины сменялись рано утром. По обычаям страны женские носилки неприкосновенны. Король обыкновенно вставал около полудня, так как имел обыкновение работать по ночам и ложился очень поздно. Поэтому привыкшие к обычному образу жизни короля ранним утром за ним не наблюдали. План удался превосходно, так как был сохранен в строгой тайне до того, что носильщики узнали о короле только в миссии.

Тотчас же королю были устроены две комнаты в половине К. Н. Вебера, и по поручению короля императорская миссия известила всех иностранных представителей о том, что его величество, король Кореи, ввиду настоящих политических обстоятельств признал дальнейшее свое пребывание во дворце опасным для своей жизни и решил искать убежища вместе с наследником своим в императорской русской миссии.

Одновременно с этим письмом к американскому министру-резиденту Силю (декану сеульского дипломатического корпуса) король назначал аудиенцию в полдень всем иностранным представителям. Все иностранные представители отнеслись в высшей степени сочувственно к совершившемуся факту и искренне поздравили наших представителей К. И. Вебера и А. Н. Шпейера.

Японский резидент Коммура отнёсся, по-видимому, спокойно к новому порядку вещей, хотя, конечно, не мог не признать, „что японскому влиянию нанесен был решительный и сильный удар“.

Когда во дворце узнали об исчезновении короля, поднялась суматоха и беготня. Бывшие заговорщики, почуяв беду, бежали. Главнейшие из них были арестованы, т. е. первый министр Ким-Хонг-Чип и министры внутренних дел и земледелия. Ненавистные народу Ким-Хонг-Чип и Чжонг-Пёнг-Ха были вырваны толпой из рук полиции и тут же на базарной площади варварски обезглавлены. Министра же внутренних дел японские солдаты отбили у полицейских и увели в свою казарму около дворца. На другой день он был тайно отправлен японцами через Чемульпо в Японию.

По приглашению вновь назначенного военного министра полицейские (800 человек) и корейские войска, остававшиеся в Сеуле, послали депутации к королю с выражением верноподданнической покорности и полной готовности содействовать восстановлению его власти.

Благодаря энергии и распорядительности И-Пом-Тина, сгруппировавшего около короля всех его приверженцев, переворот этот произведен был успешно, почти без человеческих жертв. Погибли только два министра. Авторитет короля стал выше, чем когда-либо.

В десятом часу утра перед крыльцом миссии был выстроен десант, который при выходе короля отдал ему честь. Его величество поздоровался с матросами через А. Н. Шпейера и, пройдя по фронту, пропустил затем десант церемониальным маршем.

Дважды поблагодарив матросов, король отпустил десант и был в восхищении от молодцеватого вида людей и их выправки. Тогда же выразил А. Н. Шпейеру желание, чтобы русские взялись за обучение и организацию корейской армии.

Вскоре со стороны дворца показались солдаты. Часовой с башни крикнул: „Японцы идут!“ Подан был свисток стать по местам. Оказалось, что шли корейские войска. Они были впущены в миссию и выстроились перед крыльцом в 4 шеренги. Король вышел на крыльцо, войска взяли на караул, и трубачи затрубили какой-то монотонный сигнал, длившийся минуты три. Затем король что-то сказал, опять затрубили. Когда трубачи окончили играть, скомандовано было: „К ноге!“ Шеренги повернулись направо и вышли из миссии.

За оградой войска остановились в ожидании военного министра, который, выйдя на улицу, обратился к ним с речью. Войска при этом держали ружья у ноги, стояли, не выровнявшись, и некоторые люди между собой даже разговаривали. Одеты были кто с штанами навыпуск, в обыкновенных корейских башмаках, кто в гетрах. Мундиры и штаны у многих были не вполне застегнуты. Очевидно, войско не было в хороших руках».

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ ШПЕЙЕРА КНЯЗЮ А. Б. ЛОБАНОВУ-РОСТОВСКОМУ. СЕУЛ, 30 ЯНВАРЯ 1896 ГОДА

«Мирный переворот, произведённый королём при нравственной поддержке Императорской миссии, можно считать, таким образом, безусловно и благополучно удавшимся. Народ вне себя от радости и восторга и требует, чтобы ему доставлен был случай видеть короля и выразить ему свои чувства преданности и почтения».

В русской миссии король прожил больше года. Это беспрецедентный случай в мировой практике того времени. Правитель государства живёт в дипломатическом представительстве иностранного государства, потому что боится за свою жизнь. И даже находясь на территории русской миссии он до конца не чувствовал себя в безопасности.

СЕКРЕТНАЯ ТЕЛЕГРАММА ГОФМЕЙСТЕРА ХИТРОВО. ТОКИО, 26 ФЕВРАЛЯ 1896 ГОДА

«Получил от Шпейера от 9-го февраля: „Передайте в Петербург. Бобр вернулся, простояв три дня в Чифу. Король с нетерпением ждёт решений Ваших по его просьбам, считая нашу поддержку жизненным вопросом. В дальнейшем пребывание здесь японских войск видит серьёзную для себя опасность и не соглашается покинуть Миссию, если не дадим ему отряд матросов для охраны соседнего с нами Дворца, куда намерен переселиться. Мы оба склонны исполнить эту просьбу. Всё спокойно“».

КОПИЯ С ШИФРОВАННОЙ ТЕЛЕГРАММЫ ВРЕМЕННО КОМАНДУЮЩЕГО ВОЙСКАМИ ПРИАМУРСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА, ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТА ГРОДЕКОВА К НАЧАЛЬНИКУ ГЛАВНОГО ШТАБА ОТ 26 МАЯ 1896 ГОДА

«Все наши офицеры, командированные в Корею для рекогносцировок, возвратились. По их словам, положение дел в Корее к маю было таково: король с наследным принцем живут в Русской миссии, занимая три комнаты, в четвертой комнате, разделённой ширмами по числу министерств, занимаются министры и их помощники. Миссия охраняется десантом в пятьдесят один человек с одним орудием. Десант выставляет внутренние посты, снаружи миссия охраняется корейскими войсками. Европейцы пропускаются беспрепятственно, прочие впускаются по предъявлению особого билета».

ВЫПИСКА ИЗ ЧАСТНОГО ПИСЬМА СОСТОЯЩЕГО ПРИ МИССИИ В СЕУЛЕ ТИТУЛЯРНОГО СОВЕТНИКА ШТЕЙНА. СЕУЛ, 20 ФЕВРАЛЯ 1897 ГОДА

«…Король занимал в Миссии две прекрасные высокие комнаты, снабжённые такого рода обстановкой и такими удобствами, которые он, конечно, никогда не имел и не будет иметь в своём дворце. Рядом был выстроен большой барак под королевскую кухню, а двор Миссии был весь застроен корейскими домами самых разнообразных фасонов, в которых устроены были канцелярии главных министерств. Тут министры ожидали своей очереди для докладов и тут же велись текущие дела. <…> К нему даже был проведен телефон от министерств Двора и Военного, с которыми он мог сноситься в любой момент. Сонм придворных лиц, евнухов и гаремных дам наполняли Миссию, ожидая приказаний своего властелина. Десантный отряд в 80 человек охранял неприкосновенность высокого гостя; из своего окна он ежедневно мог видеть образцовое строевое учение наших бравых моряков; на площадке перед главным входом красовалась пушка; караульные посты расставлены были вдоль всей ограды Миссии. Чего больше мог желать несчастный король? Казалось бы, травленный как зверь, в течение последних десяти лет, он должен был считать высшим благом сознание полной и безусловной своей безопасности. Так оно и было в первое время.

Но и у нас король был не более как узник: всегда одни и те же две комнаты; всегда один и тот же вид на площадку Миссии; всегда одна и та же прогулка из одного угла в другой. Король лишь изредка решался выходить в сад, чтобы подышать свежим воздухом, но и эти прогулки были крайне редки. Иногда он, полумёртвый от страха, решался выезжать с наследником в ближайший дворец для участия в неизбежных церемониях, как принесение поздравлений своей престарелой матери. Все остальное время он сидел у себя взаперти, невидимый и таинственный, как то и подобает восточному Монарху…»

СЕКРЕТНАЯ ТЕЛЕГРАММА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА ВЕБЕРА. СЕУЛ, 13 ФЕВРАЛЯ 1897 ГОДА

«После долгого спокойствия сегодня открыли заговор, имеющий целью овладеть личностью короля в малом дворце, где он иногда приносит жертвы, и убить некоторых приближенных его; схвачены четыре заговорщика японской партии, подозрение в участии падает также на японского офицера».

Однако нахождение короля в миссии не могло продолжаться дольше. К тому, чтобы покинуть миссию короля побуждали и министры, и приближенные, и бесконечные народные петиции. Доводы были простые и очевидные, а именно то, что слишком долгое нахождение короля в Русской миссии роняет его престиж и негативно сказывается на национальном достоинстве народа.

В результате, король в феврале 1897 года покидает Русскую миссию.

СЕКРЕТНАЯ ТЕЛЕГРАММА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОГО СТАТСКОГО СОВЕТНИКА ВЕБЕРА. 20 ФЕВРАЛЯ 1897 ГОДА

«Король переехал в час дня, выразивши чувства крайней благодарности за найденное в Миссии убежище и оказанную поддержку, на которую всегда рассчитывает. Утром все министры высказали те же чувства нашим офицерам и унтер-офицерам. Королевской охране отведено по приказанию короля отдельное помещение в малом дворце».

ВЫПИСКА ИЗ ЧАСТНОГО ПИСЬМА СОСТОЯЩЕГО ПРИ МИССИИ В СЕУЛЕ ТИТУЛЯРНОГО СОВЕТНИКА ШТЕЙНА. СЕУЛ, 20 ФЕВРАЛЯ 1897 ГОДА

«…Уже 18-го февраля вышел лаконичный указ о переезде короля на 20-е число. Всё это произошло так быстро и неожиданно, что не нашлось даже времени устроить в Миссии прощальную аудиенцию. Сначала увезли скарб короля, а в 1 час дня состоялась церемония отъезда. По приглашению Вебера, члены Миссии в сюртуках собрались в прихожей, обождали выхода короля и, выслушав несколько смутных заверений о том, как огорчён Его Величество, покидая Миссию и пр., имели счастье проводить его и наследника до носилок, куда они забрались с самыми довольными лицами, точно отправляясь на прогулку. Десант проводил их до ворот Миссии. Никакой торжественности, никакого блеска, зато много торопливости и патриархальности. Торжественная часть переезда началась уже за Миссийской оградой. Улица была запружена евнухами, носилками и пр.; все дома разукрашены флагами; крыши, деревья покрыты любопытными корейцами. Для поддержания порядка две шеренги солдат, обученных нашими инструкторами и под командой своих учителей, были выстроены во всю длину улицы от Миссии до дворца. Блестящий кортеж при восторженных кликах народа в образцовом порядке проследовал до дворца. <…> Ворота дворца закрылись за королём. Ещё одно действие кончилось…»

Так, по словам очевидца, секретаря Миссии, Штейна, закончилось пребывание корейского короля в русской миссии, а вместе с ним и активное участие России в делах Кореи. За время нахождения корейского короля в русской миссии произошло беспрецедентное сближение России и Кореи. Было направлено первое официальное корейское посольство в Россию (речь о котором пойдёт ниже), отправка русских военных инструкторов для подготовки гвардии короля, определение русского финансового советника и попытка открыть Русско-корейский банк. К сожалению, одного взаимопонимания короля и русских посланников Вебера и Шпейера оказалось мало. По совокупности большого числа причин русскому правительству пришлось отказаться от официальной активной политики в Корее. Тем не менее, Россия продолжала негласно участвовать в делах Кореи, были и отношения с двором, были и секретные экспедиции, и ещё многие русские подданные жили и работали в Корее…

В заключении этого раздела своего повествования мне хотелось бы ещё раз подчеркнуть, что изложенное здесь, безусловно, не исчерпывает всей полноты происходивших на рубеже XIX – XX столетий событий вокруг Кореи. Представленный краткий очерк – калейдоскоп, позволяющий составить из старинных документов, работ старших коллег, своих собственных соображений понимание важности и искренности отношений между нашими странами. Я имею в виду то, что с самого того момента, когда официально были оформлены межгосударственные отношения, они, в первую очередь, строились на принципах дружбы и взаимопомощи, принципах морально-нравственной поддержки.

Я искренне убеждён в том, что это необходимо знать и помнить, этим необходимо гордиться!