Автор рассказа Лера Переславцева

1930

Первый раз Федька увидел смерть, когда ему было два месяца. Она была синяя и холодная. То был февраль с лютыми морозами, и мать без конца подкидывала дрова в печь, причитая:

– Хватило б только до весны.

Одним утром мать вытряхнула остатки крупы из холщового мешка, надела овчинный тулуп, обернулась пуховым платком и натянула старые рукавицы.

– Мурка, подь сюды!

Мурка – старшая, одиннадцати лет, с круглым краснощеким лицом и толстой косой, туго затянутой вокруг головы, положила ухват рядом с печью и покорно подошла к матери.

– Схожу в лавку за крупой в соседнее село. Ты поди одеяла с печи возьми, Федьку укутай да в люльку положи на крыльцо – пущай на морозе поспит. Я к вечеру буду.

Мать взяла с табурета мешочек, потуже затянула пояс и со скрипом открыла дверь, впустив морозный воздух в сени. Мурка метнулась в горницу, ловким движением укутала младенца, вынесла люльку на улицу и поставила на лавку возле избы. Дождалась, пока Федька уснет, и вернулась в дом – печь уж затопилась. Мурка погрела раскрасневшиеся руки, разровняла угли кочергой и поставила кашу томиться. Потом принялась за дела: смела веником пыль, собрала с края стола крошки, а недоеденную корку хлеба завернула в платок и сложила в полотняный мешочек.

Мурка села у окна. Зима устало выдыхала тяжелые хлопья снега на землю, солнце укуталось облаками, и на улице стало тихо и серо. Федя мирно спал в люльке, и она все смотрела на этот снег и представляла, как он падает ей на ресницы, опускает веки, а она силится открыть глаза – но снег тяжелеет и давит своей тишиной.

Она проснулась от крика матери – за окном была чернота.

– Федя! Федя!

Дверь с грохотом стукнула, и в сенях она увидела обезумевшую мать с одеяльцем в руках. Она трясла его и все повторяла: «Федя!» Федя молчал – тонкая младенческая кожа пропиталась ледяной синевой, рот был приоткрыт, глаза не двигались. Мурка стояла в оцепенении. Можно ли ей сейчас завыть от страха, и чего она боится больше: что ей попадет розгами за то, что забыла про брата, или что он умер? Мать поднесла Федю к печи, медленно раскрыла одеяльце, боясь увидеть бездыханное тельце, и уже шепотом, сдавленно и тихо повторяла как молитву: «Федя, Федя, Федя».

Федя спал. У него почти не осталось сил проснуться, но он видел сны – уголок крохотного рта едва успел дернуться, как мать наконец-то выдохнула и зарыдала. Он был слишком мал, чтобы увидеть и понять смерть, – и, может быть, поэтому она не забрала его к себе. Но об этом дне Федя узнает лишь много лет спустя, зимой сорок второго, когда немцы заберут все дрова и оставят их дрогнуть в ледяном доме. И тогда, трясясь от холода, он прижмется к матери, а она скажет:

– Не бойся, Федотка. Тебя мороз не заберет. Мурку нашу забрал, а тебя не тронет.

1949

Второй раз смерть была горячей. То было лето сорок девятого, Федьке было девятнадцать. Он был уже молодым мужчиной, хотя выглядел как мальчишка лет четырнадцати – военный голод дал о себе знать даже спустя годы. Торчащие ребра так и не обросли крепкими мышцами и здоровым жиром. Румяные щеки, несмотря на угловатость лица, пылали юностью и умоляли его влюбляться, петь песни и гулять до рассвета – но Федя был серьезен, помогал что есть силы матери, и до любви ему не было дела.

Однажды мать попросила Федю сходить к соседке обменять картошку на молоко. Он подошел к крыльцу и постучал – послышались глухие шаги и скрип петель. Тетя Нюра распахнула тяжелую дверь, удерживая ее всем телом. Испачканная тестом, она отряхнула руки о передник и громко крикнула:

– Варвара! Помоги, что ж стоишь как вкопанная!

Варвара оказалась ее племянницей, которую Федя раньше никогда не видел, – жила она далеко и приехала этим летом погостить. Она прибежала и, не здороваясь, ловко выхватила у Феди два мешка, скинула их под лавку в сенях и убежала. А через минуту вернулась с бидоном молока.

Тетя взмахнула полотенцем и зашуршала на кухню, довольно что-то приговаривая себе под нос. Но Федя ничего больше не слышал, потому что смотрел на грязный клубень в Вариной руке и думал, что такая некрасивая и кривая картофелина не может лежать на этой нежной белой ладони и касаться тонких хрупких пальцев. Такую руку должно украшать что-то другое – но что именно Федя не мог придумать. Варвара заметила на себе странный взгляд, выпрямилась, отряхнула руки от картофельной пыли и вопросительно посмотрела на него большими серо-синими глазами.

– Незабудки, – вырвалось у Феди.

– А? – Варя нахмурилась, а Федя вдруг спросил:

– Можно называть вас просто Варей?

На следующий день Федя заткнул за пояс льняное полотенце и пошел в лес. Незабудки росли возле ручья в самой глубине, недалеко от домика егеря. Когда Федя дошел до лужайки, раскаленное полуденное солнце уже стояло прямо над головой – казалось, и сам воздух замер, потому что не в силах был шевельнуть ни цветов, ни травы в уморительном зное. Федя всматривался в лепестки и складывал один цветок к другому: некоторые были еще слишком малы для букета, другие уже пожухли на солнце. Наконец, он пошел к воде, чтобы намочить кусок ткани и обернуть цветы.

Федя наклонился к ручью, умыл лицо и решил было прилечь у воды, как шею пронзила острая жгучая боль. Он успел увидеть серую спину змеи, ползущую под камень.

– Гадюка, – прошептал Федя, придерживая рукой опухающее горло.

Боль усиливалась, пульсировала в голове, шее, плечах – и вдруг он услышал страшный свист. Помутненный рассудок решил, что это крики ястреба или другой хищной птицы. Свист повторился, и Федя понял, что это его дыхание. Его накрыл незнакомый, всепоглощающий страх – казалось, что на грудь рухнуло тяжелое животное. Нащупав в воде мокрую тряпку, он приложил ее к шее. Лес стремительно темнел. В следующую секунду Федя рухнул на землю.

…Его обнаружил егерь через четверть часа. Он дотащил Федю до дома, и тот пролежал еще десять дней, прежде чем пошел на поправку. Местный врач сказал, что ему повезло: змея не задела артерию, и укус прошелся по мягким тканям.

Варя потом часто вспоминала тот день, когда, услышав от тети страшную новость, прибежала к Феде и увидела лежащего, смертельно-бледного, с увядшими незабудками у изголовья кровати своего будущего мужа.

* * *

2024

– Дайте мне подержать его, – сказал дедушка, неловко протянув руки перед собой.

Он едва ли услышал взволнованное перешептывание, торопливые движения и секундную суету рядом с собой – для него все это давно стало гулкой тишиной. Через мгновение он почувствовал на трясущихся ладонях маленький комок. Комок был невесомый, теплый и мягкий. Старик напряженно всматривался в темноту перед собой, пытаясь представить шелковую макушку, нос размером с ноготок и синие, как ему говорили, глаза. Комок зашевелился.

– Как назвали? – он поднял голову, но взгляд его блуждал по стенам.

– Федор…

– Тезка, получается? – причмокивая, довольно просипел он и постарался сдержать улыбку, чтобы не было видно старческого рыхлого рта.

– Федька, Феденька, – он провел косматой рукой по пеленке и коснулся головки младенца, – сильное у тебя имя. До ста лет доживешь.

Клубок закатного света распустил по комнате свои нити. Россыпь золотистой пыли вспорхнула и замерцала в легком танце, неторопливо оседая на грузные плечи старика.

На утро дед умер. В соседней комнате плакал младенец.

* * *

…Смерть всегда ходила где-то рядом, но не смела по-настоящему коснуться ни его румяных детских щек, ни юношеских выбивающихся усов, ни первых седин. Да и смерть ли это была, если она приходила и взамен приносила такие ценные дары? И если бы Федька мог рассказать, на что же все-таки она похожа, настоящая смерть, то он бы сказал, что она оказалась не холодна и не горяча, и нет в ней того страшного безумства, о котором так много судачат.

Да, если бы Федьку спросили, на что похожа смерть, то он бы ответил, что она, несомненно, похожа на новую жизнь.