Автор рассказа Лера Переславцева

– Анюта, иди скорее, я опару ставлю! – бабушка нетерпеливо похлопала деревянной ложкой по ладони и замерла, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. Никто не отозвался.

– Анна Николаевна! Помяни мое слово – не научишься печь хлеб – замуж тебя никто не возьмет, а у детей твоих от магазинных булок живот пучить будет! – прогрохотала бабуля и вытерла белыми от муки пальцами соленую испарину на лбу.

Старательно крашенные древесно-бордовые половицы, издававшие еще резкий запах масляной краски, заскрипели от возмущения. Аня запрыгнула в кухню, выхватила у бабушки ложку и, задрав кверху нос, заявила:

– Бабуль, откуда я тебе детей возьму, если у меня, по-твоему, и мужа-то не будет?

Бабуля забрала ложку обратно, почесала ею макушку и, повернувшись к плите, хмыкнула и сказала слегка надменно:

– Ну в чем-то тебе повезло. Хоть детей пучить не будет!

Они обе расхохотались. Аня смеялась тихонько, еле слышно, прикрывая рот рукой, а бабулин хохот звенел на весь дом, и от этого Ане становилось еще смешнее. Наконец бабушка, встряхивая взмокшее платье у груди, шумно выдохнула и произнесла:

– Поди так и сегодня не будешь печь? Садись тогда чай пить, бездельница ты моя, только плошку сахара достань из кладовки.

Бабушка была того складного набора характера, наружности и судьбы, которые друг с другом настолько гармоничны, что, как в музыке, составляют один аккорд – вот только судьба ее придавала минорное звучание этому ансамблю жизни, радости и бытия.

Раскаты ее грохочущего голоса были слышны еще до того, как она начинала говорить: они сквозили в ее крупных чертах лица, уверенной ухмылке и движениях рук, которые незнакомому человеку могли показаться грубыми, но на самом деле были отточены и выверены годами тяжелого труда клепальщицы на авиационном заводе. Когда Анютка была маленькая, она смеялась над таким несуразным названием профессии, но с годами улыбка исчезала с лица и уступала место полному сочувствия и благоговения взгляду на женщину, которую она совсем, казалось, и не знала. Клепальщицы соединяли друг с другом металлические листы самолета: пока первая держит заклепку с одной стороны, вторая с силой вбивает ее клепальным молотком, и от точности ударов зависела судьба штурмовика. Бабушка, несмотря на свое крупное телосложение, была красива и гордилась этим. Она так же гордо и радостно шагала за молоком каждое утро, как и на вручение медали за доблестный труд в сорок шестом. Так же аккуратно укладывала прядки от бигудей на свадьбу дочери, как и каждое утро перед завтраком. После войны бабушка вышла замуж, родила двоих детей, но дед прожил совсем недолго – успел только старшего в первый класс отправить и попрощался.

Аня загляделась на пряную дымку только что заваренного чая. Как хорошо. Льешь крутой кипяток, пар обжигает, рыжие ягоды бросаются в первый и последний танец с душистыми листьями, раскрываются и отдают себя безвозмездно: весь свой цвет, плотный аромат, благоухающую маленькую жизнь. Запираешь деревянной крышкой облако пара. Ждешь, пока уляжется круговерть под стеклянной гладью, а потом наливаешь себе в чашку крохотный кусочек лета.

– Облепиховый, – улыбнулась Аня.

Аня прихлебывала чай, а бабушка принялась стряпать. Горстка муки, плошка воды – ничего особенного. Она коснулась рукой сита, встряхнула несколько раз, и мука рассыпалась белой поземкой по чаше. Тонким ручейком влила воду. Несколько движений, аккуратных, нежных, ласковых, и скоро под теплым полотенцем раскрылась, поднялась, забурлила жизнь, а кухню окутал кисловатый запах закваски и предвкушение горячего белого мякиша, окаймленного хрустящей корочкой. Бабушка вдохнула и довольно провозгласила:

– Вот это, Анечка, и есть жизнь!

* * *

Бабушка ушла в октябре под отцветающее молчание багряных гортензий в саду и отдаленный колокольный звон воскресной службы. Небо, разрисованное беспорядочными стрелками улетающих стрижей, благодарно ее приняло. В этом не было сомнений – бабуле везде были рады.

Аня поправила платок на голове, открыла дверь в дом, прошла по коридору мимо кухни и зашла в кладовку. Дверь тоскливо скрипнула и шаркнула по полу, как бабушкины тапочки. На почерневшем витиеватом крючке застыл халат. Вот же сейчас зайдет сюда бабушка, накинет его поверх домашнего платья, захватит фартук, зачерпнет миской горстку муки в мешке, ловко подхватит липкую бутылку темного подсолнечного масла, и раздастся ее звонкий и веселый голос: «Ола-а-адушки!» Крошечный мир закруток с айвой и лимоном, шафрановой кураги, луковых бус и ореховых тайников рассыпался пылью и превратился в холодную сырую комнату.

Аня закрыла дверь и повернула ключ, и вдруг под ногами заметила клочок желтоватой бумаги. Она развернула его, пробежала взглядом по круглому бабулиному почерку, улыбнулась и спрятала бумажку во внутренний карман пальто.

Дома Аня первым делом пошла на кухню, поставила чайник и развернула записку на столе, трепетно разглаживая каждую морщинку на шероховатой бумаге.

Хлеб на закваске

Сто граммов пшеничной муки,

сто граммов теплой воды,

все соединить…