Автор рассказа Лера Переславцева

Врач закатил глаза и с легким раздражением произнес:

– Так и до пневмонии недалеко, не гневите Бога. Вам рентген нужен. В больнице обследуют, если что – домой отпустят. Собирайтесь!

Аля кашляла, дрожала, собирала в пакетик зубную щетку и пасту. Она ковырялась в документах, пытаясь найти полис и паспорт, и вдруг наткнулась на два билета.

– Вот и сьездили… – пробормотала она себе под нос, но билеты сложила вместе с полисом.

Через полчаса Аля шла по коридору. Лицо окутал запах спирта, валерьянки и хлорки. Она зашла в палату. На кровати сидел большой старик с тарелкой в руках, и в палате стояла тишина, прерываемая только звучным чавканьем. Аля закрыла на секунду глаза, пытаясь осознать происходящее, медленно выдохнула и подошла к свободной койке. Дед отложил в сторону еду, вытер жирные пальцы о салфетку, свернул и аккуратно положил ее на тумбочку.

– Ну-с?

И он уставился на нее. Возникло неловкое молчание, но деду оно отнюдь не показалось неловким – он продолжал смотреть на нее, не отрывая глаз, и все шире улыбался.

– Что привело сюда столь юную особу накануне Нового года? – дед был явно рад продолжить беседу.

– Бронхит, – отрезала Аля. Она была не в настроении общаться.

Дед довольно потер руки, явно приняв ответ как приглашение к дальнейшей беседе, и встал с кровати. Он взял две потемневшие от чая кружки, налил воды из-под крана и положил извилистый кипятильник в одну из них.

– Эти барыни запрещают кипятильники. Мол, пожароопасно. Кипятите, говорят, в коридоре в общем чайнике! В общем, говорят, чайнике! Тьфу! – для пущей убедительности дед чуть не сплюнул на пол, но дверь открылась, и в палату заглянула медсестра. Аля с облегчением выдохнула. Дед испуганно выдернул кипятильник из розетки, затолкал его в тумбочку и прикрыл булькающий стакан. Медсестра протянула градусник, а Аля наклонилась к ней и прошептала:

– Скажите, а свободных платных палат нет?

– Все занято! – сказала медсестра и вышла. Аля издала тихий стон.

Ночью дед храпел. Это было не слышно разве что в соседнем корпусе. Ветки клена царапали окно, ветер завывал и раскидывал колючий снег по улицам. Через несколько дней она должна была первый раз в жизни поехать на море. Какое оно, интересно? Как шумят всамделишные волны? И правда ли, что море уносит тревоги? В таком случае ей есть что принести на берег.

В ушах звенело. Аля закрыла глаза и услышала папин голос: «Встретим Новый год на море! Зимой оно еще красивее. И в горы поедем – на лыжах кататься!» Потом папа по старинке будет закидывать деньги в стеклянную банку, каждый день довольно ее потряхивая. Через четыре месяца он торжественно купит билеты, а еще через месяц умрет. На похоронах Аля в последний раз посмотрит на него и скажет:

– Скоро поедем на море, папа.

Билеты она не сдаст.

Аля заворочалась, пытаясь отогнать воспоминания. Внезапно включился свет.

– И чего не спим, красавица? Эдак ты не выздоровеешь! А то ж я смотрю – и крутится, и вертится. Думаю: спит она так, что ли? А она и не думает!

Аля закатила глаза и ничего не ответила.

– Может, свет выключите все-таки?

– Чтоб ты до утра тут мне танцы на кровати устраивала? Э, нет, дорогая!

Дед нащупал очки, взял карандаш и тетрадь с тумбочки и кивком пригласил ее присесть.

– Порой не спится, чернота в голове, я карандаш возьму – и пошло-поехало. Тут лес нарисую, сосны в нем частоколом стоят, дятлы стучат. Иногда – деревню: мамкин дом старый да рядом свинью нашу Хавронью. Говорят, художники боятся чистого листа. Чепуха! Нет ничего лучше пустого полотна – рисуй, что захочешь. Я вот пейзажи люблю, а портретам так и не научился. Ты что хочешь?

Аля подумала и сказала:

– Море хочу. Вы и правда художник?

– Ну коли я тридцать шесть лет рисовал в доме культуры, стало быть, художник. А сейчас так, балуюсь от скуки.

Дед наклонился над тетрадью и провел легкую линию. Рука его чуть дрогнула, и он смутился.

– Пальцы уже не слушаются, – сказал он.

Он легкими штрихами заполнял верх листа, растушевывая серый тон пальцем. Тень переходила в свет, и небо стало совсем бледным, почти прозрачным. Потом он перевернул карандаш и стал ластиком рисовать на сером фоне облака. Небо светлело, и облака обретали мягкие круглые края. Внизу растушевал морскую воду – она была темнее неба, и на контрасте появился горизонт. Аля прищурилась и всмотрелась в эту линию, по одну сторону которой бурлила жизнь, а по другую – застыла бесконечность неба.

– А чайку нарисуете? – вдруг попросила она.

Дед прикоснулся кончиком карандаша к берегу в самом низу листа, но Аля его перебила:

– Нет, она уже далеко летит. Вот тут, – и указала на самое дальнее облако.

Волны накатывали друг на друга, бурлящая белая пена накрывала их темные соленые спины, и чем ближе к берегу, тем громче они бились. Аля слышала и шум прибоя, и убегающие вслед за волнами мелкие ракушки, и прощальный крик белой чайки.

Когда все было готово, дед протянул ей рисунок и сказал:

– Вот, новогодний подарок тебе будет. Ты, небось, не такие подарки привыкла получать, но уж что есть.

– Лучшего и не придумать, – улыбнулась Аля. – Я никогда не видела моря.

– Батюшки! Как так! Тебе сколько лет-то?

– Двадцать.

– За двадцать лет ни разу моря не видала? И родители тебя не возили?

– А у меня только папа. Был, – добавила она, запнувшись. – Он мечтал показать мне море, но денег не было, а потом… инсульт случился.

Аля замолчала, и дед не знал, что сказать, – лишь закашлялся. Она тут же продолжила, почувствовав неловкость момента:

– А вы Новый год как обычно отмечаете?

– А я не отмечаю, – махнул рукой дед. – Последний раз в восемьдесят девятом году отмечал – сын тогда приехал. Вот уж хорошо посидели! До сих пор вспоминаю.

– А что, больше не приезжал?

– Да некому уж приезжать. Похоронил я Витьку, а больше у меня никого и нет. Нужно праздновать рядом с близкими, а иначе какая радость слушать бой курантов одному?

Больничный свет ярко освещал палату, и Але захотелось его выключить. Дед отвернулся и шумно высморкался в платок, а потом спохватился.

– И сидит босая! А ну быстро лазь в одеяло! Все! Свет выключаем – и баста!

Он зашаркал к выключателю. Снежная лунная ночь баюкала больничные стены. Аля завернулась в одеяло. Дед почему-то не храпел, и ей в эту ночь тоже не спалось.

Тридцать первого декабря вместо оливье и селедки под шубой в больнице давали суп с картошкой и кусочком куриной кожи, а вечером врачи и медсестры заперлись в ординаторской и шумно заканчивали рабочий год под звяканье граненых стаканов. Аля вешала гирлянды, тайком заказанные через курьера.

– Ну и чего вы расселись? Думаете, я одна тут буду все наряжать? Берите и распутывайте, у нас еще трехметровая на стену есть!

Кровать под дедом недовольно скрипнула, и через полчаса гирлянда была распутана. Он недовольно просипел:

– Теперь спать! Совесть поимела бы! Половина одиннадцатого, а она все крутит и крутит свои блестяшки. Ох и горе мне!

Но Аля не унималась. Она достала конфеты и уговаривала деда съесть хоть одну. Тот упирался, убеждая, что у него язва и конфет ему нельзя, а когда Аля вышла в туалет, запихнул вафлю в рот. Потом они целый час разгадывали кроссворды, и, когда добрались до последнего номера, дед сказал:

– Все, моя дорогая! Сил у меня не осталось, я больше не выдержу твоих конфет и дурацких кроссвордов. Где моя зубная щетка?

Он зашуршал пакетом в тумбочке, но его прервал грохот. Аля посмотрела на часы – ровно двенадцать. Дед открыл рот и медленно подошел к окну – гремел праздничный салют. Аля подошла к старику, положила руку ему на плечо и улыбнулась:

– С Новым годом.

…Утром второго января Аля собрала вещи и попрощалась со стариком. Тот сжал ее в объятиях так, что она закашлялась.

– Выздоравливайте! – она подняла сумки с пола и собралась уходить, но дед еще раз хорошенько ее обнял и, услышав легкий хруст, удовлетворенно хмыкнул.

– Ну, бывай, красавица!

* * *

К вечеру в палату зашла медсестра и принесла градусник. Дед сидел у окна, опершись на подоконник, и смотрел, как дворник подметает улицу. Медсестра заметила на Алиной тумбочке розовые бумажки и воскликнула:

– Ох, барышня! Билеты, что ли, забыла!

Она посмотрела на даты и удивленно произнесла:

– Ну надо же… Билет в Сочи, на тридцатое… Ничего не понимаю. Зачем же она тогда осталась?

Дед недоуменно на нее посмотрел, и она продолжила:

– Вы что ж, не знаете? Ей рентген сделали еще неделю назад – пневмонии не обнаружили, предложили под расписку домой отпустить, а она отказалась. Говорит – выписывайте меня как положено, на Новый год я буду в больнице. Первый раз такую пациентку встречаю. А могла уж в Сочи отдыхать!

Медсестра вышла из палаты, а дед взял билеты и вслух прочитал: «Елисеева Александра Павловна» на одном, «Елисеев Павел Иванович» – на другом.

Он долго сидел у окна, перебирая пальцами розовые клочки бумаги, а потом взял карандаш и нарисовал на одном из них маленькую чайку.