14.12.1919. Едем довольно тихо, несмотря на название поезда курьерский и «Молния». Ехали через Джанкой, Мелитополь, Федоровку, Большой Токмак, Верхний Токмак, Цареконстантиновку. На ст. Большой Токмак въехали в снежную полосу. Температура резко изменилась, было около 10° ниже нуля. На всякий случай, от нападения разных банд на поезд, из офицеров были установлены караулы в вагонах и на паровозе.
Мне пришлось ночью 2 часа продежурить на паровозе. Паровоз наш ни к черту. На каждом перегоне раза 3 останавливались в поле и больше чем по часу набирали пар. Двигались же вообще после перехода на Токмакскую линию не больше, чем по 10 верст в час, не считая остановок. Сплошное преступление такое состояние железных дорог. Делается это, должно быть, не случайно, а умышленно. Прямо жаль смотреть на всё это. Шутки вообще плохие. Меньшинство лезет из кожи, затрачивая все усилия, а остальные все — безответственные или преступные лица. Как бы ни было, полный беспорядок налицо.
15.12.1919. Утром прибыли в Волноваху. Казалось бы, здесь хлебный район, и всё съедобное должно быть недорого. Но цена хлеба, не говоря уже о прочем, меня поразила. Черный хлеб здесь в 3 раза дороже, чем в Севастополе белый.
Прочел очень строгий приказ генерала Врангеля о всех «ловчащихся». Довольно много народу, говорят, уже повешено. Между прочим говорят, что Врангель повесил 4 генералов и около 20 офицеров из штаба Май-Маевского, причем последнего чуть ли не постигла та же участь. Всё это время «Май» проводил со своим штабом в безудержных ежедневных кутежах, и зачастую его выносили буквально замертво. Фронтом он не интересовался и купался в шампанском и деньгах, которыми его подкупали жиды. Невинное занятие «Мая» — и море невинной крови, к которой он не имел права относиться так просто, как к выпитому им шампанскому. В Севастополь при мне еще приезжал какой-то подпоручик из штаба «Мая», устраивать свою жену на квартиру после эвакуации Харькова. Насчет фронта он сказать ничего не мог, говорил только об ужинах и обедах и нагло заявлял, что у них в штабе могут служить офицеры только в том случае, если у них не меньше 100 000. Говорил с офицерами с махновского фронта; они говорят, что у Махно немало офицеров, они находятся на командных должностях и носят шинели мирного времени, только без погон. Самое замечательное то, что у «зеленых» тоже есть русские офицеры, эти уже ходят, как ни странно, но в погонах. Где только нет нашего брата, даже в мелких шайках дезертиров его можно найти.
До ст. Велико-Анадоль тянулись несколько часов, а на Еленовке совсем застряли. Наш паровоз пошел в Рутченково за углем, а там его захватил какой-то поручик и приказал вывозить свой эшелон. Тут я узнал, что везде все эвакуируются, на всех станциях громадное скопление эшелонов и здоровые пробки. Разнесся слух, что красными заняты Дебальцево и Бахмут. На Иловайской скопилось до 140 эшелонов. Все пассажиры страшно ругают нашу курьерскую «Молнию». Я утешаю их и говорю: «Удивительного и ненормального ничего нет, зимой молнии не бывают». Морозик здесь уже весьма основательный; дело дошло до –20°.
16.12.1919. Дотянули нас до разъезда Доля, где выяснилось, что наш курьерский будет стоять по крайней мере сутки. С большим трудом после целого ряда переговоров нескольких офицеров, и я в том числе, устроились в караульный вагон английской миссии, которая отправлялась через Иловайскую в Таганрог. Доехали до ст. Караванной и там выяснилось, что на Иловайскую мы уже никак не попадем. Говорят, что 25 эшелонов из Иловайской будут пропущены через Караванную в Крым, а остальные будут уничтожены. Кавалерия красных прорвалась у Дебальцево, там влипли Марковцы, оставлена была батарея. Корниловцам тоже не повезло, красные захватили весь штаб Корниловской дивизии, успел выскочить только начальник штаба. Теперь эта кавалерия пошла двумя группами: одна на Иловайскую, другая на Матвеев Курган. Попасная, Бахмут, Дебальцево действительно заняты красными. Никогда не думал, что положение дел настолько серьезно.
17.12.1919. Ровно 2 года тому назад я выехал из Москвы. Сколько раз вспоминаю слова Оли и ее боязнь. Очень много из того, что она предчувствовала, оправдывается. Как хочется и как очевидно не скоро еще удастся увидеть ее и всех своих и поговорить по душам со всеми. Истосковался прямо, нет уже сил больше. Так хочется почувствовать теплое родственное отношение, заботу, ласку и немного отдохнуть от этой серой, суровой действительности. Весь день прошел в воспоминаниях. Тихо и грустно было на душе.
Миссия должна была отправиться в Севастополь. Мороз был больше 25°. Это и отсутствие подвод заставило меня отказаться от мысли ехать до Иловайской на лошадях. Поэтому я решил вернуться в Долю и оттуда попробовать проехать в район Ясиноватой и там поискать батарею. Англичане по дороге к Доле выбрасывали из вагонов части аэропланов и целые ящики с патронами. С болью в сердце смотрел я на это безобразие. Все они были весело настроены и говорили: «Домой» и «Русский — финиш». В Доле я узнал, что в сторону Ясиноватой, во-первых, нет поездов, а во-вторых, там мне нечего искать батарею, так как почти все батареи походным порядком, без боев отходят в сторону Ростова. Понять что-либо было трудно.
Тогда я сел в эшелон огнесклада Кавалерийского корпуса и решил ехать в Мариуполь, а оттуда пароходом в Ейск. К вечеру добрались до Волновахи и застряли там. Тут я увидел одного полковника, который сказал мне, что наши думают задержаться на позициях в 50 верстах от Таганрога, а Донецкий бассейн будет очень скоро очищен. Это известие подействовало на меня весьма неприятно. Столько трудов было положено в начале этого года во время защиты его, и теперь без всякого сопротивления всё это оставляется. Выяснилось, что огнесклад пойдет не в Мариуполь, а в Керчь и оттуда морем будет переправляться в Новороссийск. Я решил оставить всякую мысль о передвижении по железной дороге и завтра же махнуть на лошадях прямо в Таганрог.
18.12.1919. Около 10 утра мы небольшой компанией, на двух парных санях выехали из Волновахи. Ехал полковник Большев, командир дивизиона как-то стрелковой бригады, Лукин с барышней, с которой он познакомился в дороге и разводил с ней что-то вроде любви; еще одна барышня, которая со слезами на глазах просила взять ее, еще один поручик и я. Полковник в Криничной отстал от своего дивизиона, который отправлялся на Кубань, и никак не мог отправиться в ту сторону. На железных дорогах делается черт знает что, везде пробки, и уже сейчас видно, что очень много не успеют вывезти. Двинулись мы через Ново-Карань, Старо-Карань (греческие колонии, живут грязно, ничего не достать и вообще как будто весьма ненадежный народ. В прошлом году они дрались с большевиками против нас и крутили то туда, то сюда). У деревни Мариенталь (Косоротово) переправились через р. Кальмиус. Паршивая река в том отношении, что нигде нет мостов, и посередине еще не замерзла. Пришлось перебираться по дощечке. Приехали мы сегодня до немецкой колонии Ортгейм, сделав 53 версты. Мороз был весьма приличный. Уши я замотал в дамские чулки знакомой Лукина Елены Васильевны Лерхе и сверху обвязал белой косынкой сестры милосердия. Немцы в колониях страшно волнуются и боятся прихода красных. Прямо жаль на них смотреть. Говорят, что из всех колоний, которые теперь оставлены, ушли все мужчины и вместе с лошадьми влились в армию.
19.12.1919. Утром двинулись дальше на Грузско-Еланчинский (Грекова) — Михайловку — Мазаево — Оффериталь (Меленьево) — Щербаково — Грибово — Мало-Николаевку. Меня удивляло то, что всюду по этим деревням и волостям эвакуировались. Стража уже несколько дней тому назад выехала из всех этих мест. Я никак не мог найти подходящего объяснения всему происходящему. Во всяком случае, пахнет чем-то очень нехорошим. В деревнях ходят самые неприятные зловещие слухи. Говорят о том, что Таганрог уже оставлен нами. Где проходит фронт, — никто ничего не знает. Хорошо еще, что без отказа дают нам подводы, а то прямо неизвестно было бы как себя вести в случае нежелания жителей дать лошадей. По всем данным, мы сейчас находимся в пространстве не занятом не нами, не ими.
20.12.1919. Переехали по льду через Миус в Лакедемоновку, а затем махнули в Федоровку и оттуда на хутора. Здесь нас уже совсем смутили. Жители удивленно на нас смотрели, а один солдат посоветовал не ехать через Таганрог, так как, по его словам, там уже никого нет и власть в руках рабочих. Я спросил, было ли там восстание, он ответил, что восстания не было, но все наши выехали, поезда не ходят и поэтому там учреждена самоохрана из рабочих. Никак нельзя было понять, почему в тылу фронта совершенно оставлен целый город. Сообразить что-либо невозможно. Все встречающиеся подтвердили нам слова солдата. Какая-то группа спросила даже нас, какой мы партии. Одним словом, чувство было совсем не из приятных. Главное — куда и как теперь ехать, если через Таганрог нельзя? Похожи мы были на загнанных зайцев. Решили все-таки ехать через город (прямо двинуть через море в Ейск нельзя было, так как вчера прошел ледокол, а на Мариуполь махнуть — далеко и можно было не успеть доехать до его сдачи).
Поехали к Балтийскому заводу, там действительно ходит штатский народ с винтовками; всё тихо и спокойно. До самого вокзала не встретили ни одного военного и только там начали встречать отставшие обозы. Публика как-то странно на нас смотрела. Мы, не останавливаясь, двинулись дальше. Говорят, что кавалерия красных собирается выйти на жел. дорогу Таганрог — Ростов, где-то около Ростова. После выезда из города начали догонять обозы, которых у ст. Морской было уже очень много. По дороге валялись повозки, сани, лошади, брошенные автомобили и грузовики. Все куда-то спешили и торопились. Что-то похожее на панику, но в чем дело, нельзя было разобрать. В Вареновке мы хотели переменить подводы, но ни там, ни в Армянской косе нельзя было достать ни одной лошади. Все подводы были мобилизованы под обоз.
Часа 3 отдохнули в Вареновке и двинулись дальше. Обозов идет видимо-невидимо. Оказывается всё проходило севернее Таганрога, между выходным семафором Марцево и разъездом Кошкино. Часа в 2 ночи добрались до ст. Синявка, сели там в эшелон с больными (мы попали в вагон сыпно-тифозных) проехали версты 4 и застряли. Все пути забиты. Стоят эшелоны с танками, со снарядами, орудиями, и ничего не могут отправить. У кого что ни спросишь, никто ничего не знает. Описать всей этой картины невозможно. Нечто катастрофическое.
21.12.1919. Утром двинулся дальше. Надежды на отправку эшелона было очень мало, подводы тоже нельзя было достать. Свои вещи положили на приставшую подводу, а сами пошли пешком. Скверно то, что нигде не узнаешь о месте нахождения батареи. До Ростова остается 35 верст. Встретил 3 солдат нашей батареи. Они 19 числа бежали из обоза 2-го разряда. Рассказывали, что на ст. Амвросиевка погиб наш обоз 2-го разряда. Солдаты с пор. Татарниковым, Брауном[152] и шт. — кап. Андреевским верст 15 драпали пешком. Все мои вещи пропали там. В Севастополь я брал с собою белья меньше, чем у меня обыкновенно было на позиции. Кроме того, я взял с собою самое плохое белье в надежде починить его там в спокойной обстановке.
Говорят, что количество брошенных эшелонов в Донецком бассейне не поддается никакому учету. Их можно считать десятками верст. Армия была раздета и гибла от морозов, а теперь было сожжено, роздано жителям и оставлено несметное количество обмундирования, белья, сапог и пр.
Дошли до армянского селения Мокрый Чалтырь (17 верст от Синявки), встретил здесь капитана Шинкевича, который сообщил мне, что все батареи нашей бригады, которая теперь называется уже официально Дроздовской, должны прийти сюда. Таким путем я попал на след батареи и остался ждать ее здесь.
Вечером увидел полковника Шеина. Узнал, что Андрей из-за каких-то историй с базой перевелся из батареи в управление нашего дивизиона и застрял вместе с эшелоном управления на ст. Мушкетово. Надежда на то, что удалось протолкнуть куда-то дальше этот эшелон, никаких. Судьба же личного состава управления совершенно неизвестна. Кавалерия красных прорвалась у Льгова и второй раз у Щигров. Заткнуть эту дыру было нечем, с этого и началось. От ст. Суджа наши отходят почти без боев. Артиллерия почти не участвовала в боях всё последнее время. Катастрофа в Донецком бассейне произошла из-за прорыва кавалерии у Дебальцево, которая оттуда пошла двумя группами на Иловайскую и Матвеев Курган. Громадная ошибка была допущена в том смысле, что все эшелоны были согнаны на многочисленные станции густой сетки железных дорог Донбасса, имеющей в конце концов, только одну основную магистраль Иловайская — Таганрог, по которой это всё можно было эвакуировать. Нужно было всё пропускать без задержки, а не рассовывать эти составы по станциям и не пытаться этого разгружать там и «ставить» все эти обозы, парки и управления на подводы. Полки все основательно истрепаны. Все порастерялись; одним словом, налицо форменный разгром армии. Описывать всё это в настоящее время сколько-нибудь складно совершенно невозможно. Полный хаос.
22.12.1919. Вечером наша батарея прибыла в Чалтырь. Материальная часть расхлябана, пушки в паршивом состоянии, никаких запасных частей нет, лошади с трудом передвигаются. Жалованья не получали 2 месяца, ни у батареи, ни у кого из офицеров на руках нет ни гроша. У всех пропало много вещей и все плохо одеты. Вид невеселый. Настроение тоже паршивое.
Рассказывают такой случай: в одной из деревень солдат спросили: «Долго ли мы будем так отступать?» Те ответили: «Вот проводим своих офицеров, посадим их на пароход и разойдемся по домам». Сами офицеры виноваты, что в батарее появились такие разговорчики, потому что сначала шутили при всех в таком духе, а потом некоторые уже серьезно начали задумываться о теперешнем положении и высказывать подобные предположения. Никогда не думал, когда выезжал в Севастополь, что застану батарею в таком виде. Обнищала в полном смысле, и настроение паршивое. База наша тоже пропала, много добра было там: тысячи пудов зерна и сена, обмундирование, амуниция, масса необходимых инструментов и принадлежностей, 1500 пудов сахара, больше 100 пудов хорошего сала, много меду, варенье, повидло, 20 приготовленных к праздникам окороков, много водки, спирту и пр., прямо не перечесть. База оставлена в районе Юзовки. Сам командир ездил туда, доставал паровоз, но протолкнуть дальше не мог. Представить трудно и невозможно, что оставлено армией!.. Большевики отступали во много раз стройнее. Мы с громадной скоростью очищаем занятые нами места и почти ничего не успеваем вывезти. В чем дело, никто ничего не понимает. Отходят даже в тех местах, где можно было бы спокойно бить большевиков. На какой-либо маневр тоже совсем не похоже.
Почти во всех городах забрали всех пожарных лошадей и слегка грабанули население. Все станции, водокачки и прочие сооружения настолько основательно взорваны, что нужно очень много времени, чтобы восстановить движение. Кроме того, на всех станциях уничтожали составы и взрывали вагоны со снарядами, что на целости станционных сооружений тоже не совсем полезно отзывалось. Говорят, что красные, заняв Донбасс, не смогут оттуда почти ничего вывезти из-за этих разрушений. В общем, по-моему, у мирных жителей осталось не совсем приятное воспоминание о нас. Многое из того, что не имеет ни военного, ни железнодорожного значения, было разрушено. Говорят, что бронепоезда расстреливали станции практически в упор. Этим красные могут воспользоваться в качестве пропаганды и спросить население: «Кто же после этого варвары, мы или они?» Прямо кошмар.
По приказу генерала Врангеля Добровольческая армия перестала существовать. Штабы расформировываются, а нас свели в один Добровольческий корпус, включили в состав Донской армии и подчинили генералу Сидорину. Наиболее боеспособной осталась наша Дроздовская дивизия. Поэтому мы остались на фронте, а всё остальное оттягивается в район города Батайска.
23.12.1919. Занятно живут армяне. Мокрый Чалтырь — большое и богатое армянское селение. Живут они грязно. В данное время чуть ли не в каждом доме больные тифом. Спят они на каких-то войлоках на полу. Женщины у них совсем почти не говорят по-русски. Во всяком случае, приходится объясняться больше знаками, чем языком. Они за всю жизнь не выезжают из пределов своего селения, работают, сидя на полу, и спят почти не раздеваясь; между тем как мужчины раздеваются совсем догола. Едят сытно, но не вкусно.
Наконец-то устанавливается нечто похожее на фронт, который будет проходить от ст. Хапры на селение Крым — Султан-Салы, далее в 12 верстах севернее Новочеркасска, а оттуда в направлении на Черный Яр, не доходя до которого линия сворачивает вправо на юг по линии озер. На нашем участке будет работать несколько танков (предположительно 6).
Царицын оставлен без боя. Вообще, на Донском фронте, как говорят, положение устойчивое, и отойти там пришлось из стратегических соображений. Что делается слева от нас — сказать трудно. Армия теперь разрезана на две части. Интересно, успели ли к этому времени достаточно укрепить Перекоп? Мне один капитан рассказывал, что в начале осени кем-то был разработан план укрепления Перекопа. По этому поводу обращались в ставку в Таганрог. Там это предложение встретили смехом и ответом: «Мы подходим к Москве, а вы тут думаете о защите Крыма». И только в середине ноября было приказано укреплять этот перешеек и ставить туда морские орудия с подорванных в Севастополе судов. Ко времени моего отъезда из Крыма еще ни одна пушка из Севастополя не была туда доставлена. Во всей этой катастрофе (в наличии разгрома и катастрофы сомневаться не приходится) виноваты исключительно мы сами.
Союзники, по всем данным, уже умыли руки и выбираются на родину. Просвета нигде не видно, несмотря на это во мне все-таки живет надежда, что наше дело не кончится. Я всё еще жду резкого перелома, но как это получится — сам себе не представляю. В данное время буквально все подавлены этим головокружительным разгромом.
24.12.1919. Наступили праздники, невеселое для них вышло время. Мне основательно не повезло: страшнейший понос и почти адская зубная боль. И рад был бы не обращать теперь внимание на физическое состояние организма, но нельзя.
Красные, очевидно, поджидают подхода своей пехоты, потому что на нашем участке везде спокойно. В районе ст. Синявка видны были мелкие разъезды, а других сведений о противнике не имеется. Похоже на то, что в этом районе мы должны или задержаться, или уже, во всяком случае, выдержать солидный бой. И сил как будто у нас немало, артиллерии достаточно, кроме того, танки и сплошной уже фронт. Ростовскую публику выгнали рыть окопы в этом районе. Занятно было видеть в этом селении на работах компанию в буржуазных пальто. Только слишком поздно привлекли эту публику к общему делу. Всё это надо было проделывать год тому назад и более целесообразно, чтобы всю энергию во всех ее видах приспособить к этой борьбе.
Вечером был общий ужин. Была кутья с узваром и выпивка. Публика подвыпила, и некоторые переругались. Во всём видна раздраженность и повышенная нервозность. Условия жизни и настроение такое, что до ссоры совсем недалеко. Хотелось быть среди своих, в более чистой, опрятной, уютной и сердечной обстановке. Вспоминал Рождество и елку у себя в Москве. Как хорошо тогда было…
25.12.1919. Говорят, генерал Врангель ушел на Кубань формировать кавалерию. Между генералами солидные интриги, каждый хочет получить кавалерию в свои руки, оспаривают свое старшинство, ссылаются на свои заслуги и удачи. Что делает Шкуро, — не известно. За какие-то дела, связанные с грабежом, он был отставлен, когда Врангель получил нашу армию. В такое тяжелое время еще и споры между высшими командными лицами…
В 7 вечера наши оставили Новочеркасск. Что делается с Донцами — не понять. Говорят, у них основательный развал.
26.12.1919. Поехал в Ростов рвать зуб. Вырвал его безо всяких замораживаний и приспособлений, с самой настоящей болью. Еврейка-врач расколола мне его на две части и вытягивала в два приема. Ощущение весьма солидное, не было бы греха, если бы я начал кричать от боли. Не везет мне с вырыванием.
Настроение в Ростове такое, что, похоже, он долго не удержится. На нашем участке красные наступали и заняли село Султан-Салы, несмотря на то что с нашей стороны работало 4 танка. Под танками красные в порядке отходили, а между тем в стороне нажимали и обходили нас. В общем, их кто-то привел в порядок, дерутся они хорошо. Русская сила — все-таки могучая вещь.
Вечером у командира дивизиона узнал, что красные надвигаются в направлении на Ростов и находятся уже в 6 верстах от Нахичевани. Правее нас были пластуны-терцы, они в сегодняшнем бою чуть ли не все целиком сдались; таким образом, наш правый фланг открыт. В этом районе находился корпус Мамонтова, на который нет надежды, так как сегодня он в беспорядке отступал. Мамонтов увлекся победой и преследованием, во время которого подвергся неожиданному нападению.
За нашей спиной — Дон, через который один мост в Ростов в 18 верстах от нас. Таким путем, мы получаемся в некотором роде в подкове. Ложась спать, я решил, что, если нас ночью или вечером не оттянут ближе к городу, мы уже не будем в состоянии благополучно выйти из этой подковы. Плюнул и уснул.
27.12.1919. В час с половиной ночи мы выступили из Чалтыря. Нам приказано идти в Батайск. Вместо нас в 8 верстах от Ростова фронт должна занять Алексеевская дивизия[153], которая пришла с побережья. Погода была препаршивая. Было холодно, сыпалась крупа, и шел дождь; всё мокло, и вся одежда покрывалась толстой ледяной корой. Я щеголял в своих паршивеньких штиблетиках, болела десна и челюсть после удаления зуба, кроме того, живот не давал покоя.
Мы вышли на ст. Хапры и оттуда вдоль железной дороги двинулись на Ростов. Всюду, без малейшего промежутка, по всей линии стоят эшелоны в несколько рядов. На станции их начали уже уничтожать. Только что мы прошли станцию, там начали взрывать снаряды и бронепоезда. Дорога была препаршивая, до ст. Гниловской нам пришлось перебираться через четыре больших оврага, каждый из которых задерживал нас часа на полтора: лошади скользили, падали, пушки переворачивались, вытянуть их в гору запряжки самостоятельно не могли.
Не доходя до Гниловской, наши солдаты раздобыли из горевшего эшелона обмундирование, белье, сапоги, сахар, табак. Горели миллионы. К ст. Гниловской (6 верст от Ростова) мы подошли около 9 с половиной утра. Тут выяснилось, что Ростов уже занят «товарищами». Оставалось переправляться через Дон по льду, причем в этом месте 3 дня тому назад прошел ледокол. Благодаря морозу это место замерзло, но не основательно. Сначала переправили обозы и пехоту, а потом уже начали переводить пушки. К счастью, прошли благополучно, провалилось только 4-е орудие, но и его вытащили. Все с замиранием сердца смотрели, когда, перекрестив, начали переправлять 1-е орудие.
На ст. Гниловской зажгли нефть и начали взрывать склады со снарядами, порохом, динамитом, патронами. По всей линии от ст. Хапры до ст. Гниловской всё горело и взрывалось. В особенности сильные взрывы были на Гниловской, от горевшей нефти шел густой черный дым, всё клокотало и трещало от рвавшихся ружейных патронов, сильнейшие взрывы ежеминутно следовали один за другим. Несчастные жители бежали из поселка. Они, должно быть, немало пострадали. Когда сначала зажгли эшелоны, солдаты 1-го Дроздовского полка начали разбирать из вагонов вещи, в это время взлетел на воздух вагон с динамитом и силою взрыва похоронил около 50 человек. Танки, бывшие на нашем участке, тоже взорвали.
Часа в 4 вечера мы прибыли в Койсуг, в 3 верстах южнее Батайска. Я в этот день с мокрыми ногами покрыл 25 верст пешком. Хорошо, что получил новые сапоги из горевшего эшелона, а то прямо пропадай.
28.12.1919. С Ростовом выяснилась такая история. В ночь на 27-е какие-то пулеметные полки и запасная батарея подняли восстание в городе. Юнкера и кавалерия им здорово всыпали, но, тем не менее, около 10 часов наши оставили город. Говорят, на мосту творилось нечто ужасное. Достаточно будет сказать, что Ростов почти совсем не удалось эвакуировать. Там осталось почти всё, в том числе лазареты, летучки и пр. с ранеными и больными. При этом погибло много бронепоездов. Никто не ожидал такого быстрого падения Ростова. Это весьма неожиданный, очень сокрушительный и чувствительный удар.
3-й Дроздовский полк Манштейна, который вчера шел впереди нас, подходил к окраине города, где его совершенно неожиданно обстреляли. Манштейн не рискнул занимать город только для того, чтобы пройти через него, и переправился у Гниловской. Хорошо еще, что на нас во время переправы не нажали «товарищи», а то многого бы не вывезли.
Наступают они вообще «жестко» и последовательнее, чем мы, преобладание живой силы дает им эту возможность. Говорят, что на наш фронт они перебросили около 400 тысяч. Это не совсем скромное число прибавлено к тому, что было раньше на фронте; на участок нашего корпуса, насчитывавшего немногим более 15 000, прибавилось до 100 000 красных. Достаточно наглядное соотношение сил.
Утром перешли в село Кулешовку. Весь день страшнейший туман, санная дорога совершенно пропала, всюду грязь.
29.12.1919. Перешли в дер. Петрогоровку в 2 верстах от г. Азова. Наша дивизия занимает фронт от Азова до Батайска. Фронт идет от моря по левому берегу Дона до Усть-Манычской, а там по озерам. Азов занимал запасной Корниловский полк, который вчера куда-то драпанул. Сегодня туда поставили батальон 2-го Дроздовского полка. Прямо непонятно, что делается. В Азове был армейский склад Донской армии, в оставленном войсками городе почему-то безо всякой военной охраны в течение суток оставались большие запасы зерна и очень много снарядов. Всё пришло в расстройство. Уходя из города, Корниловцы взяли всех лошадей пожарной команды и вообще много чего увезли. Когда сегодня в Азов вошел батальон нашего полка, жители решили, что это красные, кто-то снял шапку и сказал: «Здравствуйте, товарищи». Ему за это вкатили ногайкой по голове.
Благодаря дождю есть надежда, что Дон станет непроходимым, по крайней мере «товарищи» не будут рисковать перешагнуть через это естественное препятствие. Пока снова стукнут морозы, пожалуй, удастся привести всё в порядок и поднять настроение армии. Все настолько подавлены этим ударом, что уже близки к отчаянию. Сейчас небольшие команды и разъезды красных несколькими выстрелами могут сбить и гнать наши части, что чуть не случилось уже сегодня. Разведка красных подошла к Батайску, из которого благодаря этому драпанул Корниловский полк. Его остановили только на южной окраине города, завернули и только тогда восстановили положение. Люди потеряли веру в свои силы.
30.12.1919. Разместились мы в Петрогоровке прескверно. В весьма небольшой комнате нас семь человек. Везде грязь, спать приходится на полу на сырой, грязной соломе. Весь день идет дождь, грязь невылазная на дворе и в доме. Кроме того, у нас в доме больна сыпным тифом дочь хозяина, и всё это тут, рядом с нами. Разве в мирное время или 2 месяца тому назад остался бы хоть на один час в таком доме, а теперь уже не обращаешь внимания. В теперешнее время заболеть — это кошмар и ужас, но об этом не думаешь и совсем не бережешься.
Среди офицеров батареи всё время обострены отношения, вызвано это исключительно тяжелыми условиями настоящего времени. Все раздоры и ссоры совершенно не обоснованы. Если относиться к положению дел сознательно, то невольно можно прийти к довольно грустным размышлениям. В данном положении можно согласиться с тем, что чем меньше думают и размышляют люди на военной службе, тем лучше. Я не отчаиваюсь и всё время жду резкого перелома в нашу сторону. По-моему, в Совдепии должно что-то стрястись, уж больно долго они хозяйничают.
31.12.1919. Из Азова наши достали пива и вина, начали хлопотать о встрече Нового года. В 8 часов все собрались за столом, веселого ничего не было, не было и особенного праздничного настроения, а главным образом, не хватало водки. Вино оказалось весьма скверного качества, а глинтвейн из него получился уж совсем никуда. Около 10 часов простучали в какой-то таз 12 раз, и мы поздравили друг друга с Новым годом. Командир сказал, что нынешняя встреча Нового года проходит для нас в исключительно тяжелых условиях, когда многие уже близки к отчаянию и считают себя обреченными, и пожелал, чтобы в новом году укрепились наши силы и вера в них. Конец года был гнусный, и закончили мы его препаршиво.
Многие предполагали встречать 1920 год в Москве, а тут всё так неожиданно и с поражающей быстротой переменилось. Достаточно было только беглого взгляда на наш тыл, чтобы сказать, что головокружительный успех красных совсем не является неожиданным. Если у большинства была установлена такса на различного рода сделки с властью, то не приходится уже указывать на страшнейшие кражи, спекуляцию, пьянство, разврат, шкурничество, подлость и предательство. Всё было принесено в жертву личной безопасности, сытой, развратной жизни и собственному обогащению. Идея, долг, обязанность, государственность — это было забыто. Забыта была и армия в снегах Орловской губернии, воюющая без смены и отдыха, без пополнений и одежды. «Храбрость города берет» — говорит пословица, но одною храбростью не возьмешь целого государства. Дела шли хорошо, все решили, что и без них обойдутся; стало прескверно — все начали торопиться уехать подальше. Вот психология тысяч. В Новом году придется начинать сначала. Силы у нас, как будто большие, чем в январе 1919-го, но качество войска и настроение хуже. Тогда фронт был в Донбассе, а теперь на Дону; тогда грезилась Москва, а теперь по вечерам видишь огни Ростова и думаешь, как бы отойти дальше.