9.10.1919. Утром получил предписание отправиться в Севастополь в учебно-подготовительную школу. Сразу как-то не хотелось уезжать из батареи. Солдаты 4-го орудия были опечалены известием о моем отъезде. За всё время с февраля месяца я никуда не уезжал с фронта, и 4-е орудие привыкло во всех боях и переделках видеть меня около себя. Вольноопределяющийся Петрик перед моим отъездом сказал мне, что «в трудную минуту солдаты все смотрят на меня», хотя я и не являюсь теперь начальником орудия.

С деньгами у меня довольно скверно, как раз вчера потерял ночью кошелек, а из жалованья почти всё уже целиком получил вперед. Батарея двинулась вперед в наступление, и кап. Вильман, пор. Татарников, пор. Куландин[130] со мной заехали в обоз 1-го разряда в Кошелево. Вильман с Татарниковым едут в базу для ревизии: ходят слухи, что там публика занимается не совсем чистыми делами. В обозе 1-го разряда мы роскошно пообедали (4 блюда со сладким). Вообще, едем на редкость хорошо. Теперь наш собранский повар ездит с обозом 1-го разряда, готовит там и к обеду и ужину присылает всё это на позицию, почти каждый день присылается 3–4 блюда и холодец, поросенок, куры, гуси, утки, баранина и сладкое. Вечером за ужином выпиваем 3–4 рюмки водки ежедневно.

Из обоза поехал дальше на батарейных экипажах. Тишина, царившая кругом, была как-то непривычна и поражала. Все последние дни с раннего утра кругом всё трещало, свистело и кипело. Поехали мы через Игнатьево, Трофимово на Лобаново. В непосредственном тылу у нас всё держится на «честном слове»: едешь, едешь и даже солдата не встретишь. По дорогам попадаются только кучки «советских дезертиров», которые, узнав, что мы продвинулись, начинают возвращаться в свои села. Из Лобанова мы хотели попасть в Трояново, но благодаря наступившей темноте сбились с дороги и заблудились: сначала въехали в лес, и, проехав версты 4, уперлись в тупик. Пришлось возвращаться обратно и искать дорогу, которая привела нас в д. Студенек. Отсюда мы взяли проводника и только ночью попали в Трояново, где устроились с относительным комфортом у богатого купца.

10.10.1919. Утром хорошо помылись в бане, заказали старосте для себя съестного и, захватив с собой жареных гусей и утку, двинулись дальше уже на крестьянских подводах. Ехали через Лубашево, Чернево (имение Михаила Александровича) и Бычки на ст. Дерюгина. Хлеба мы с собой не догадались взять, а в деревнях его достать трудно. В Бычках уже сейчас едят хлеб из вики, не знаю, что будет дальше. Под Дерюгина хорошо слышна была артиллерийская и пулеметная стрельба. На станции узнали, что красные наступают из Севска и стремятся выйти на железную дорогу у разъезда Евдокимовка (8 верст севернее ст. Дерюгина). Здесь у них тоже много латышей и китайцев. Тут положение дел на фронте менее устойчивое.

Из газет я узнал, что с 1-го по 5-е красные занимали часть города Киева, бои происходили на Фундуклеевой улице, Бибиковском бульваре и пр. В настоящее время Киев очищен от красных. Нашего дивизиона мы в Дерюгине не застали и, устроившись в первом эшелоне, уже ночью прибыли в Дмитриев. С нами вместе ехало много беженцев из прифронтовой полосы, главным образом «большевистские дезертиры». Станции Брасово, Комаричи и Евдокимовка нашими эвакуированы; на ночь сняты даже аппараты. На участке V кавалерийского корпуса что-то не совсем успешно.

11.10.1919. Двинулись дальше через станции Сербузово, Конышевку, Машкину Белицу (памятное место), Марицу, Шерекино на Льгов. Я в обозе 2-го разряда, и пересаживаясь раза два из эшелона в эшелон, вечером только добрались до места. Между разъездами Марица и ст. Шерекино всё поле, прилегающее к полотну железной дороги, весьма густо усеяно воронками разных калибров. Тут одно время топтались на месте, пока мы не зашли им в тыл у Машкиной Белицы.

Настроение в тылу не особенно важное, и вообще, тыл у нас не совсем спокоен. Махно до сих пор еще не ликвидирован. О том, что он прорвался у Умани и пошел к себе в Гуляй-Поле, было слышно еще и раньше. Он занял г. Александровск и перерезал железную дорогу в Крым, с которым до сих пор нет прямого сообщения, так что мне придется ехать кругом, через Новороссийск. Одно время Бердянск кем-то занимался. 4 октября г. Полтаву занимал отряд какого-то Шубы. Эта компания, одетая во всё черное, перебила там многих офицеров и видных лиц города. В Харьковской губернии появилось много шаек. Неприятно, что кроме того, что делается в действительности, носится целая масса самых невероятных слухов. В этом отношении на фронте гораздо спокойнее и определеннее. Появилось сообщение о том, что войсками генерала Юденича занят Петроград. Известие это официально подтвердилось. Должно быть снятие советским командованием с того фронта латышей и переброска их на наш фронт, ускорили падение столицы Северной коммуны.

12.10.1919. Остался на день в обозе II разряда, чтобы привести в порядок хотя немного свое обветшавшее обмундирование. Днем ходил по прудам близлежащего имения и смотрел, как неводом ловили рыбу. Настроение в обозе и в тылу вообще довольно поганое. Питаются самыми невероятными слухами. Полтава еще 11 раз пережила нашествие этого самого Шубы. Действия Махно принимают весьма серьезный и затяжной характер. В Бердянске махновцами взорвано около 1 000 000 снарядов. В Харькове тоже неспокойно. Ожидают выступление местных большевиков и коммунистов. Там стоит наготове взвод 9-й батареи. Сегодня туда экстренно вызывали полный расчет людей и офицеров на взвод от 10-й батареи капитана Слесаревского. За эту историю можно поблагодарить господ офицеров контрразведки. Это всё публика, захваченная в освобожденных городах, воевать они совсем не хотят, а для того чтобы разъезжать на дутиках по Харькову и прокручивать громадные суммы, им нужны немалые деньги. Естественно, что при таких условиях им выгодно за солидную мзду выпускать важных и ответственных коммунистов. Когда образумится и сделается порядочнее русский народ, не знаю.

Между станциями Арбузово и Камышевка разорвался состав. Вагоны покатились под уклон и налетели на головной парк; произошло крушение, в результате которого взорвался вагон со снарядами. Пострадало около 50 человек. Что-то в тылу последнее время нам не везет. Ялтинская и Полтавская контрразведки в полном составе отданы под суд за какие-то не совсем скромные дела. Веселый всё народ. Говорят, что на нашу базу было нападение, но они отстрелялись. Интересно, что делал там в свою защиту Андрей в это время?

13.10.1919. Получил все бумаги и 300 рублей кормовых на дорогу до 24 числа. Так как за сентябрь мне пришлось, вследствие старых вычетов, всего только 104 рубля с копейками, то мне пришлось уговаривать казначея дивизиона, чтобы он мне выдал содержание за октябрь, что он после некоторого запирательства сделал.

Решил я ехать через Курск. На ст. Льгов-1 (здесь 3 вокзала: Льгов-1, Льгов-2 и Льгов Северо-Донецкой жел. дороги) узнал, что поезд пойдет только ночью и совсем утром вместо часа дня. На станции стоял экстренный поезд генерала Юзефовича[131], всего 2 вагона 1 и 2 класса с роскошным паровозом. Я стал ловчиться попасть на этот поезд, так как он должен был идти в Курск. На перроне встретил Осю Низяева, оказалось нам по пути. Он переведен из 1-й батареи в 9-ю и сейчас занят формированием и поэтому раскатывает по всем штабам и учреждениям и ругается. Ждать генерала Юзефовича нам пришлось недолго, и мы за полтора часа покрыли без всяких остановок в хорошем вагоне пространство в 75 верст между Льговом и Курском. На вокзал в Курске мы прибыли уже поздно вечером. Мне раньше почему-то казалось, что в этом городе роскошный вокзал, но в этом я сильно ошибся. Я решил составить Осе компанию: проехать с ним в город по железной дороге (8 верст от станции) и завтра вместе двинуться дальше в Харьков. Хотелось посмотреть город и сходить в кино и театр.

На грех прошел дождь, который усугубил и без того не совсем важное впечатление, которое я вынес об этом городе. Сплошная темнота, жители ходят со своими фонарями, с помощью которых только можно безопасно ходить по улицам. Везде ямы, наполненные водой, на тротуарах постоянно срываешься и чуть не падаешь со ступенек (город расположен на горах) в этой кромешной темноте. Никакие кинотеатры не работают. Мы поужинали в общественном клубе и остались голодными, несмотря на то, что это удовольствие нам обошлось по 100 рублей каждому. Отведенный нам комендантом номер на Ендовищенской улице в гостинице Перистера оказался занятым. Все гостиницы переполнены. Мы категорически заявили в гостинице Перистера, что не уйдем, пока нас не устроят, а если они долго будут нас устраивать, то мы сами на их глазах у них устроимся, причем тогда ни с чем стесняться не будем. Для всех гостиниц устраивать офицеров невыгодно и поэтому всегда получаешь один и тот же ответ: «У нас все номера заняты». В результате нас устроили в какой-то комнате, ремонтируемой для хозяина, без стекол. Всю ночь мы мерзли с мокрыми ногами под нашими промокшими шинелями. Не рады были, что и заехали в этот Курск. Ну и город…

14.10.1919. В довершение несчастья у меня разболелся глаз. Был у меня как-то ячмень. Под Гнездиловым от ударившей по колесу пыли мне в этот самый ячмень отскочил кусочек твердой грязи. Сначала эта история улеглась, а теперь пришлось снова завязать глаз и промывать его в аптеке. Ничего особенного в Курске, кроме сгоревшего здания чрезвычайки с большими круглыми и длинными подвалами, я не видел. Говорят, что при пожаре сгорело около 80 человек заложников. Тут две главные улицы: Московская и, кажется, Херсонская, несколько приличных зданий — и только. Мы решили, что наш Могилев много лучше, а раньше я Курск представлял себе как большой, хороший город.

Ося быстро справился со своими служебными делами и до 9 вечера мы, устроившись в настоящем номере этой же гостиницы, слегка поругивали и возмущались событиями. Никаких скорых поездов с офицерскими классными вагонами, на которые я так рассчитывал, между Курском и Харьковом нет. Пришлось устроиться в скотском вагоне, где продолжал оставаться навоз какого-то товаро-пассажирского тихохода. Вскоре пошел дождь, и наше положение еще более ухудшилось. Народу было так много, что нельзя было даже удобно сесть, а кроме того почти сразу после начала дождя наша дырявая крыша начала равномерно протекать по всему вагону целыми струями. Всюду лила вода, и нельзя было найти места, на которое не попало бы это своеобразное орошение «крытого» вагона. Все, кто имел, одели плащи — занимательно, нечего сказать. С нами в вагоне в таких же отвратительных условиях ехало много раненых в последних боях. Несчастные люди, о них совсем мало думают и не предоставляют им ничего в смысле хотя бы сносного передвижения до лазарета. А их за последние солидные бои очень много. В Курске всё переполнено — и лазареты, и летучки. Занятно, что мы никак не могли сразу выехать из Курска. Благодаря большому составу паровоз никак не мог в один прием взять подъем. Мы разогнались, но ничего не вышло, вернулись обратно в Курск, снова разогнались и опять ничего, еще раз вернулись и, наконец, после еще более сильного разгона, спустя 3 часа после первого начинания, с трудом одолели злополучный подъем. Весело, право, ездить теперь по службе.

15.10.1919. Несмотря на то, что глаз еще болел, я решил все-таки развязать его; уж больно гнусно ходить с одним глазом. Часов около 12 прибыли в Белгород, переехав знаменитый Псел недалеко от ст. Клейнмихелево. Тут мы стояли несколько часов. На вокзале одна дама, живущая в Волчанском уезде, рассказывала мне о солидных шайках, оставшихся после знаменитого Волчанского прорыва, из-за работы которых ей пришлось удрать из имения. В районе села Печенеги эти шайки настолько осмелели, что всыпали даже карательному отряду, который в Печенегах выжег около 50 домов. Теперь туда выслали для ликвидации этого отряда до 600 человек. Да, теперь в освобожденном имении жить невесело.

От Белгорода до ст. Сортировочной ехали с солидной скоростью, развивая подчас ход до 50 верст в час, отчего наши теплушки основательно бросало в стороны. У ст. Казачья Лопань, вблизи какого-то разъезда наш состав разорвался, причем мой вагон был последним. Оторвавшиеся вагоны покатились под уклон и начали нагонять нас. Впереди нас шел вагон со снарядами, у которого между прочим неоднократно загоралась букса; возможность крушения и взрыва вследствие столкновения так подействовали на публику, что многие начали прыгать из вагонов, не обращая внимания на довольно сильный ход. Счастье, что этот разрыв произошел недалеко от разъезда и был своевременно замечен. Мы развили еще больший ход, пролетели этот полустанок, а оторвавшиеся вагоны были направлены на другой путь и остановлены. Таким путем было предотвращено неизбежное и солидное крушение со взрывом снарядов. Наш вагон, будучи последним из не оторвавшихся, безусловно, разлетелся бы в щепки.

На станцию Сортировочная в Харькове мы прибыли часов в 5 и под дождем в этом же протекающем вагоне ждали часа 3–4, пока нас передали на главный вокзал (версты 4 от Сортировочной). Поезд на Ростов уже ушел, и я поехал к Осе ночевать на Юрьевскую улицу. За эти дни в Харькове арестовали до 1000 человек в связи с предстоящим выступлением большевиков. Взвод же 9-й батареи (как раз Осиной) стоит по-прежнему наготове на Холодной горе. Тут я уже окончательно узнал, что прямого сообщения с Крымом еще нет, и мне придется ехать через Новороссийск. Банды Махно еще далеко не ликвидированы и принимают нешуточный характер. Борьба с ними сильно усложняется и затягивается.

16.10.1919. Утром на вокзале узнал, что билеты на скорый поезд по Северо-Донецкой дороге уже давно распроданы, и мне предложили записаться на место на завтра на поезд по Южной дороге. Интересное положение с этими записями, если офицеры, следующие с фронта по службе, должны записываться заранее и ждать днями, пока получат билет. Это могут делать офицеры-жители, а не фронтовые. Кроме того, с некоторого времени отменены экстренные отзывы, а введены какие-то предложения. Столкнувшись со всеми этими препятствиями, я решил плюнуть на всё и ехать безо всяких билетов. Из Курска со мной в одном вагоне ехал раненый шт. — кап. Серг. Вас. Михайлов[132]. Тут мы с ним разговорились и оказались попутчиками до Севастополя (он едет в Симферополь в отпуск, лечиться). На этой почве мы с ним объединили и решили в дальнейшем действовать вместе.

В 6 часов вечера мы забрались в скорый поезд и заняли в плацкартном вагоне «не плацкартное место» на вещевой верхней полке. В вагоне, естественно, были почти исключительно штатские, большинство которых принадлежало к классу спекулянтов. Под нами купе занимали четыре харьковские буржуазные дамы (вернее 2 дамы и 2 барышни), которые ехали в Крым отдыхать. Последние 3 года они никуда из Харькова не выезжали и, несмотря на то что каждая из них занимала место, они все-таки всё время говорили, что не представляли себе, что в 3-м классе так плохо ехать. С собой они везли целую кучу вещей, чемоданов и коробок. Занятно было наблюдать за этой компанией. Естественно, что им казалось очень твердо и неудобно, и устроиться со сном им никак не удавалось. Эта разговорчивая компания угощала меня роскошными фруктами и весьма хорошими конфетами, которых у них было до 18 фунтов и 5 различных сортов (ирис, тянучки, шоколад, монпансье и конфетная смесь в бумажках). Одним словом, люди ехали в Крым так, как ездили в мирное время. По этому поводу я слегка проезжался относительно их привычки путешествовать с удобствами и предсказывал и пугал их трудностями дальнейшей дороги от Ростова и на пароходе.

17.10.1919. Несмотря на свое название «скорый» поезд тянулся довольно медленно. Разнился он от прочих тем, что он не на всех станциях останавливался. Во всяком случае, тем, что я поехал по Северо-Донецкой, а не по Южной дороге, я много выгадал. Во-первых, не пришлось ждать целые сутки, а кроме того удалось избежать пересадки в Лозовой. Раньше по Южной дороге поезда отходили на Ростов тоже вечером, но со вчерашнего дня их стали пускать утром. Дело в том, что в районе ст. Никитовка несколько раз останавливали эти поезда ночью и грабили. Теперь, чтобы этот перегон поезда проходил днем, его стали отправлять из Харькова рано утром. Всем офицерам, едущим в командировки, приказано обязательно иметь при себе винтовки и не менее 40 патронов. В случае неисполнения этого приказа их будут задерживать и не пускать дальше. Я ехал с карабином, имея около 50 патронов. В этом смысле по Северо-Донецкой ехать как будто спокойнее, чем по Южной.

Ехали мы так: Харьков — Змиев — Изюм — Лиман — Яма — Сентяновка— Родаково — Лихая — Зверево — Сулино — Шахтная — Новочеркасск — Ростов. В этих местах питаться на станциях много дешевле, чем в районе Курска, но все-таки это удовольствие обходится рублей в 60–100 в сутки. Я угостил буржуазную компанию арбузом, а они меня зернистой икрой, гусем и всеми сортами своих конфет. По дороге одна из дам рассказывала мне, как она в период советской власти в Харькове, попав на принудительные работы буржуазии, в течение трех недель под присмотром комиссаров чистила снег на улицах и всё время боялась, что ей дадут какую-либо еще более грязную работу.

В Новочеркасске мы были около 4 с половиной 5 вечера. По внешнему впечатлению он представляет собою всего только большую станицу и на город совсем не похож. В Ростов прибыли около 6 часов. На вокзале наши дамы со всей своей кучей вещей чувствовали себя удивительно беспомощно. Самостоятельно они не могли найти даже носильщика, чтобы выгрузиться из вагона. Пришлось им помочь в этом и устроить их на линейку, об извозчике с такими вещами им не приходилось и думать. Номеров в Ростове, как говорят, нет; по 2–3 тысячи платят только за то, чтобы указали или впустили в номер. Занятно было смотреть на них, когда их обрадовали таким известием. Выбрали же они время для поездки в Крым с целью отдыха. На этом я с ними распрощался.

Народу на вокзале тьма, пройти трудно. Поезд на Новороссийск отправляется в 10 вечера, и уже сейчас у кассы стоит офицерская очередь за номерованными местами. Для получения билета нужно иметь предложение, а не экстренный отзыв. Мы с капитаном Михайловым, наслушавшись вдоволь о самостийном самодурстве Кубани и вообще нашего глубокого тыла, решили дальше ехать легально, т. е. с билетами. Для того же чтобы получить предложение у этапного коменданта, приходилось оставаться до завтра. Ночевать мы решили у сестры вольноопределяющегося моей батареи Петрика, которой я решил лично передать от него письмо, чтобы устроиться там с ночевкой. Но оказалось, что она уехала в имение и в квартире в настоящее время больная старуха, мать ее мужа, которая принять нас, по заявлению прислуги, не может. Пришлось попроситься на ночлег и устроиться у них. Нужно сказать, что я никого из членов семьи Петрика раньше совсем не знал. Но я решил не стесняться; уж больно паршиво ночевать, сидя на полу на вокзале, да, кроме того, в настоящий момент на Ростовском вокзале едва ли можно было найти такое сидячее место. Я сегодня наблюдал, как там полустояли-полусидели на полу полковники.

18.10.1919. Пошли утром вместе с капитаном к этапному коменданту, но увидев, что там делается, решили ехать по-старому, без билетов. Для получения предложения, или литеры, нужно почему-то подавать рапорт и прикладывать свои документы и только вечером приходить за получением их. Присмотревшись к схеме получения этих литер и услыхав возмущенные голоса многих офицеров, бумаги которых комендантский писарь не может отыскать, мы сразу решили, что тут мы рискуем потерять свои бумаги, не получив литеры.

В Ростове стоят великолепные дни, и еще совсем тепло. В Купеческом саду я встретился с Томиловым и поручиком Самсоновым. Первый служит в управлении начальника артиллерийских снабжений и уже женат, только не на той, в которую он был влюблен, когда я проезжал в августе 1918 г. через Киев. Второй занимается неопределенной службой, роскошно одет; где находился всё время с момента отъезда из Гатчины, по его словам, трудно ясно представить. Ему где-то отрубили мизинец на левой руке; он тоже успел за это время жениться и успел уже застрелить свою жену. Вообще, странный и загадочный господин.

По случаю встречи с Томиловым мы с моим спутником капитаном решили остаться еще на день в Ростове. Сначала думали прямо из Ростова ехать на пароходе, но потом этот план оставили и решили без билетов завтра садиться в новороссийский поезд. Целый день бродили по городу, ходили на пристань, а вечером закатились в оперетку на «Прекрасную Елену» с участием Пионтковской и Сабинина. Исполнением остался доволен, хотя, по-моему, Сабинин для оперетты не подходит.

В антракте встретил в фойе Яковенко и Левданского. Яковенко состоит при предполагаемом Могилевском отделе пропаганды. Увидев меня, он сказал: «Наконец-то после 15 месяцев пребывания в Добровольческой армии, встречаю Вас. Долго мы не виделись». На это я ему ответил: «Нет ничего удивительного. Вы всё время жили в Ростове, а я всё время не уезжал с фронта». Левданский во 2-м Корниловском полку и 9 числа ранен в руку в бою под Орлом. После оперетты мы в комнате Томилова устроили маленький выпивон. Спирт у него был, а закуску мы приобрели на собственные средства. Приятно посидели и поговорили. Капитан, мой попутчик, тоже застрял со мной вместе. Он Марковского полка и ранен под Ливнами в ногу. Слегка задерживает меня при передвижении пешком, хотя ходит почти нормально, несмотря на то, что ранен был 8-го этого месяца.

19.10.1919. На нашем участке, судя по газетам, дела обстоят не совсем хорошо. Кромы и Дмитровск опять отданы, и по какой линии идут сейчас бои, составить себе более или менее определенное впечатление по газетной сводке совсем невозможно. Факт тот, что наши отходят, но как — об этом судить трудно. По линии железной дороги наши оставили Брасово, Комаричи, Дерюгина, оставляли даже Дмитриев, но после упорного боя, он снова занят нами. Бои идут серьезные и весьма напряженные. Как ни верти, а наши цепи всё еще слишком малочисленны и редки. Вообще уже пора ставить погуще линию фронта, а против латышей и китайцев это даже необходимо. На позиции же чересчур мало народу, а между тем в тылу, в городах видно колоссальное количество офицеров и молодых, сильных, здоровых и опытных людей. Что они делают в городах и почему не хотят принять участие в этой героической борьбе, непонятно. Смотришь на них, и противно делается. Я уже не только потерял всякое уважение к русскому человеку и интеллигенции, но начал уже ненавидеть его и ее. Почти все так не хотят возвращения красных и боятся их. А между тем, сами испытывают страх перед фронтом и всячески стараются увильнуть от него, предпочитая сидеть в тылу и выезжать на нашей шее, не считаясь совсем с тем, что подчас мы, несмотря на все усилия, из-за нашей малочисленности не в состоянии удержать красных.

Довольно интересен, приведенный в «Вечернем Времени», высказанный Лениным в одном из последних заседаний взгляд по поводу будущей тактики: «Мы уйдем в подполье с огромным запасом денег, станками для их печатания и с оружием в руках. Русская буржуазия доказала свою глупость и тупость. Она получит от нас в наследство разоренную и голодную страну и не в состоянии будет оправиться с выпавшими на ее долю задачами. Ныне она сочувствует Деникину, но только платонически, а не фактически. После своего освобождения, считает, что настал час ее торжества, начинает заниматься своими мелкими делами и старается вновь обогатиться, не понимая, что мы ей пощады не дадим и что в ее же интересах помогать Деникину. Когда после нашего ухода водворится новое, буржуазное правительство, то оно не только не сумеет дать народу всё нужное, но наоборот, буржуазия захочет вознаградить себя за понесенные ею убытки и будет править корыстно. Мы сделали ошибку, раздражив народ произволом наших комиссаров. Буржуазия повторит ту же ошибку. Кроме того, она разделится на партии, которые будут бороться между собой за власть, раздражая всё больше и больше народ. И тогда наступит наш час. Крестьянство, враждебное ныне к нам, пойдет тогда за нами. И новая социальная революция станет уже непобедимой». Я думаю многим ясно, что в этом отношении Ленин довольно правильно охарактеризовал нашу русскую публику.

Несмотря на большой газетный шум о взятии Петрограда и почти официальные сообщения об этом английского радио, он, по самым последним сообщениям, еще не взят. Бои идут в районе Гатчины и Красного Села. Наступление на Псков развивается, но он не занят, как о том сообщалось ранее. В течение последних дней красные снова подходили вплотную к Царицыну, но теперь их снова отбросили верст на 20. Войска генерала Врангеля в смысле дисциплины и стойкости значительно уступают нашему I корпусу, который больше других выдержал в этом отношении. Втянутость у нас все-таки громадная и выдыхаемся мы очень и очень не скоро, чему приходится прямо-таки удивляться. Это несомненное превосходство над красными в выдержке и упорстве главным образом дает нам возможность, не отходя много во время здоровенного нажима, охладить пыл и ослабить энергию наступающих красных. Даже латыши у них и то начинают довольно скоро сдавать, несмотря на то, что сразу наступают и идут очень хорошо. Мы же можем весьма долго с сильными боями танцевать на месте и, вымотав противника, обычно начинаем двигаться быстро вперед.

С глазом у меня опять несчастье. Образовался нарыв. В госпиталях и лазаретах мне не могли оказать помощи; пришлось обратиться к частному врачу профессору Орлову, который, проколов нарыв, снова завязал мне несчастный левый глаз и прописал какие-те компрессы и примочки. В других городах, когда мне приходилось обращаться к медицинской помощи, врачи обычно говорили: «Я с офицеров Добрармии ничего не беру», а этот спокойно взял.

Обедали мы с капитаном в столовой Белого креста и насытились за 12 рублей довольно основательно. На вокзале перед отходом поезда я разговорился с одним офицером из ставки Главнокомандующего. Он рассказывал мне про свою поездку с генералом Деникиным в Одессу и указал мне на то, что они из-за движения Махно раньше уехали из Одессы и не посетили других мест, которые предполагали, так как Главнокомандующий спешно должен был вернуться в Таганрог. По его словам, разъезды Махно были на окраинах города, где на каком-то заводе они успели даже собрать митинг. В окрестностях Таганрога автоброневик Махно обстрелял автомобиль какого-то штабного полковника. Как выясняется, у Махно не так мало артиллерии. В Александровске они захватили орудия, кроме того у какой-то кавалерийской части, которая была послана для его ликвидации, они отняли батареи. Вот так рейд, это почище рейда Мамонтова, который к совету народных комиссаров все-таки так близко не подходил, как Махно к ставке. Между прочим, Мамонтов уже благополучно прошел назад через фронт, несмотря на грозные слова Троцкого в боевом приказе: «Тяжелые массы нашей пехоты навсегда захлопнули дверь, через которую прошел Мамонтов». Что сделал под конец своего рейда генерал Мамонтов, — не знаю, об этом писалось мало. Он довольно быстро очутился в районе ст. Лиски, где помог взять этот пресловутый узел. Основательно нашумел Мамонтов в тылу красных, но и Махно в нашем тылу усиленно дает себя знать и чувствовать.

Около 10 вечера мы с капитаном с трудом влезли в плацкартный офицерский вагон 2 класса и, с большим трудом устроившись там, наконец-то выехали из Ростова. От выпитых на вокзале 6 кружек чаю (с собой я взял запас сахару) в переполненном вагоне бросало в пот и клонило ко сну.

20.10.1919. Часов в 9 утра прибыли в Екатеринодар. Для слезающих здесь устроен какой-то пропускной пункт. Ничего не поделаешь — самостийная Кубань. Не знаю, нужно ли офицерам тоже проходить через этот пункт. Стояли мы недолго. Я наскоро успел выпить молока, которое здесь совсем не дешево, и мы двинулись дальше. У ст. Туннельной — граница Кубанской области. Вывозить с Кубани ничего не разрешается, и потому всем пассажирам приходится показывать свои вещи. Во время осмотра в вагоне стоит ругань и общее возмущение. Многие довольно ядовито острят по адресу Кубани и выполняющих на месте самостийные ее распоряжения лиц. Между прочим у ст. Туннельной довольно красивые места. Справа по ходу поезда высокие горы, слева — равнина, затем идет глубокая выемка с отвесными, каменными краями и потом уже приходится последовательно проезжать через два туннеля.

Около 5 часов были в Новороссийске. День был солнечный, тихий и теплый. Сначала мы отправились к этапному коменданту за получением литеры на проезд на пароходе. Замечательно то, что этапные коменданты имеют обыкновение забираться в какие-то отдаленные от вокзала кварталы; там толпились целые кучи военнопленных, возвращающихся из Германии. Они говорили, что большинство пленных еще до сих пор остается в Германии. Почему-то не выпускают.

Выяснили, что прием у коменданта начинается с 6 вечера, и попутно с этим узнали, что сегодня в 8 вечера отправляется пароход «Константинополь». Мы рассудили, что если мы будем брать литеру, потом пойдем с ней к коменданту порта за разрешением на проезд (кстати, комендант порта уже не выдает разрешения на этот пароход вследствие того, что он перегружен) и потом будем возиться с получением билетов на пароход, то мы сегодня не успеем выехать, а ждать следующего придется дня 3–4, так как еще неизвестно, когда и какой пароход будет. Поэтому мы плюнули на всю эту канцелярию, взяли свои вещи на вокзале и пошли безо всяких бумаг на пристань. Там мы в толкучке смешались с командой в 17 человек какого-то капитана и по его билету благополучно проскользнули среди его людей на «Константинополь». Тут уже мы пробрались в каюту 2-го класса и в плацкартной каюте с нумерованными койками заняли не плацкартные места, то есть расположились на полу. Большинство пассажиров на нумерованных местах оказались, как и нужно было ожидать, штатские и главным образом евреи, а офицеры расположились, где и как попало. И тут, также как и в поездах, всё время слышишь возмущенные возгласы: «Когда это, наконец, обратят внимание, как ездят офицеры». На пароход было продано на 1000 с лишним билетов больше того, что разрешается нормой. Скученность была солидная. Скверно то, что мы из-за спешки не успели поесть чего-либо горячего и взять что-либо съестное с собой. Удалось купить только 5 фунтов белого хлеба, на который мы с голоду сразу набросились. Часов около 7 поднялся сильный ветер, что-то вроде норд-оста. Публика начала уверять, что в эту поездку нас непременно «качнет». В каюте было душно и очень тесно. На полу вплотную лежали бесплацкартные пассажиры, так что пройти было почти невозможно. Я устроился между умывальниками и уснул, подложив под себя спасательный пробочный пояс. В 8 мы тронулись.

21.10.1919. Пароход действительно покачивало, но не особенно сильно. Около 5 утра мы прибыли в Керчь. Ветер усиливался. В порт мы не заходили, а простояли целый день в открытом море верстах в 5 от Керчи. К полудню волны достигли солидной величины. Какой-то мелкий пароход совсем заливало водой, он тонул и подавал сигналы о помощи. Его в конце концов вытащили на буксире. Около 1 часу дня к нам подошел знаменитый керченский катер «Бабушка», чтобы взять слезающих в Керчи пассажиров. Его основательно раскачивало и бросало.

С едой дела обстояли совсем скверно. Завтрак на пароходе стоил 80 рублей и обед 100 рублей. Удовольствие не по нашему карману. Пришлось удовлетворяться исключительно только булкой и чаем, но и в этом нам не повезло. В пресную воду, которую набирали в Новороссийске, попало каким-то образом довольно много морской воды. Поэтому, несмотря на то что сахару в чай я не пожалел, он всё же сохранил горько-соленый вкус. Все ругались и возмущались, но пить все-таки приходилось. В каюте было душно, а на палубе, вследствие сильного ветра температура была чересчур бодрящей для того, чтобы там можно было оставаться больше 5–10 минут. Со многих, во время выхода на палубу, сорвало шапки и унесло в море. Вообще на пароходе и в смысле питания и в смысле всего, по-моему, хуже ехать, чем по железной дороге.

Разговорился с одним пассажиром, который едет из Омска. Много рассказывал про армию Колчака и про разгромленную красными Южную армию[133], которой сначала командовал Дутов[134], а потом Белов[135]. По его словам, Колчак ни разу не занимал Оренбурга, как об этом у нас сообщалось. Около 4 месяцев сибирские войска простояли в 5 верстах от Оренбурга, но взять его не могли, по его словам. Много интересного рассказывал он про Хивинское и Бухарское ханства и Туркестан. По его словам, те сведения, которые мы получаем теперь и принимаем за последние события в Сибири, относятся к июню-июлю месяцам. Ни о какой измене Уралова, которой у нас объясняли неудачи Колчака, он, находясь там, не слышал. Пополнение в широком масштабе армии пленными красноармейцами Колчаку не удалось: бывшие красные дрались не стойко и сдавались, между тем как, попадая в часть в небольшом проценте, они зарекомендовали себя отличными солдатами. Во время отступления Колчака боев почти не было; красные занимали только то, что он освобождал. Левый фланг армии был обнажен после разрыва с Южной группой, и пришлось отходить. Настроение в Сибири какое-то неопределенное.

Часов около 10 вечера мы наконец двинулись с места и тут-то вскоре нас основательно «качнуло». Все советовали наесться как можно больше и потуже затянуть пояс. Булка наша кончилась и поэтому я, будучи совсем голодным, мог воспользоваться только вторым советом относительно пояса. В каюте было страшно душно, из-за волнения на море целый день окна не открывали. Я хотел выйти наверх. В кают-компании к этому времени делалось уже что-то ужасное. Проходить или стоять, не держась за что-либо, из-за качки нельзя было, так и падали. По стенам, в проходах, у всех лестниц и дверей буквально везде стояли люди, уже начавшие страдать морской болезнью — их сильно «тянуло и рвало». Благодаря тесноте не все успевали стать к сторонке и обдавали других. Весь пол, все углы и лестница были изгажены. Ежеминутно раздавались крики: «Ой, больше не могу», «Ой, спасите меня», «Помогите». Это постоянные возгласы. Какая-то дама истерически заорала: «Спасайся, кто может!» А один господин умолял бросить якорь. Всё время выводили дам под ручки и на ходу советовали им: «Не смотрите вниз», а те бедные уже ничего не видели, так как глаза у них бессмысленно закатывались. Из кают пулей выскакивала публика и тут же на пороге освобождала свой желудок от принятой пищи. Стены парохода, действительно, прямо прыгали перед глазами от качки. Я не избежал общей участи и, отойдя в уголок и схватившись руками за какую-то ручку, очистил свои внутренности от сухой булки и горько-соленого чая. Подвязал еще туже теперь уже совсем пустой живот и вышел на самое высокое место на пароходе — на капитанский мостик.

Ветер был классический, приятно было стоять на воздухе после этой истории. Роскошно шумели волны и с треском разбивались о борт парохода. Палубу всё время заливало водой, и волна прокатывалась через нее. Несмотря на то что капитанский мостик возвышается над поверхностью воды, по крайней мере, сажени на 4–5, один за другим два налетевших шквала достали и туда и основательно обдали и освежили меня целым столбом воды. Находившиеся на пароходе моряки сегодняшнюю качку тоже считали весьма солидной. Вскоре я спустился к себе в каюту и довольно быстро уснул на пробках. История эта продолжалась всю ночь. Здоровое волнение поднялось у публики, когда мы чуть не столкнулись со встречным пароходом. Капитан мой тоже страдал сегодня, хотя он и говорил, что привык ездить по морю и качки не особенно боится.

22.10.1919. Проснулся я уже в Феодосии. Море стихло. Накрапывал мелкий дождик. Стояли мы тут немного. Я успел вылезти, пройтись по главной улице и купить булок и винограду. Было еще рано, всё по случаю праздника было закрыто и ничего горячего, даже чая несоленого не удалось хлебнуть. Напихался баранками и виноградом.

Город по внешнему впечатлению не интересный и особого внимания не заслуживает, по-моему. Расположена Феодосия у основания довольно высокой горы и по занимаемой ею площади очень невелика.

Часов в 8 с чем-то мы двинулись. Разговорился с пассажирами своей каюты. Почти все — одесситы и едут в «Одессу-маму». Любопытную вещь рассказывали про формирование в Одессе во времена большевиков одного занятного полка. Известный вор, громила и налетчик «Мишка Японец» (воровское прозвище) формировал для отправки на фронт для защиты советской власти полк из темных элементов, которых так много в Одессе, какой-то коммунистический полк. Два раза они садились в эшелоны, но сразу же разбегались. Даже большевички сами побаивались этого почтеннейшего собрания «честных» людей и старались как можно скорее отправить их на позицию. В конце концов, их было уже отправили, но больше половины в тот же день предпочли вернуться обратно и по-прежнему заняться «налетами» на частные квартиры. Сам же Мишка Японец все-таки доехал до фронта и где-то был убит довольно скоро после отправки.

От лиц, едущих из Киева, узнали, что красные не жалели снарядов по городу. Основательно обложили они Фундуклеевскую улицу и Рейтарскую; говорят, что в редкий дом попало меньше 3–5 снарядов. К счастью, до 90 % совершенно не рвалось.

К полудню погода разгулялась, выглянуло солнышко. Я поднялся на палубу. Места здесь довольно красивые. Берега очень высокие и обрывистые, изредка попадаются затерянные в этих горах отдельные домики. Рядом с пароходом целыми компаниями плыли дельфины. Один вольноопределяющийся постреливал в них из винтовки и за некоторый промежуток времени убил двух. Занятно и очень быстро они играют и догоняют друг друга, несмотря на свой солидный вес, ловко и изящно выскакивая на поверхность моря, чтобы набрать через дырочку в голове себе воздуха. Жалею, что прозевал Алушту, мимо которой мы тоже проплыли, не останавливаясь.

Часам к 3 дня подъехали к Ялте. Замечательный вид открывается на этот городок с моря. Сзади сейчас же громадные горы, на середине которых задерживаются, как туманы, самые низкие облака. Дома издалека выглядят очень опрятно и чисто. Много красивых и приличных зданий. Стоять мы будем здесь до 1 часу ночи. Пошли в город поесть и побродить. Так как обеды в столовых уже кончились, то нам пришлось первое есть в одном месте, а второе — в другом. За последние 3 дня впервые сегодня ели горячее. После обеда послонялись по главной Набережной улице. Зашли в сад и посидели на скамейке. Хорошо здесь; красивые кипарисы, в одной из клумб цвели хризантемы и розы; дорожки посыпаны хорошим песком; в саду чисто; воздух чистый, слегка пахнет цветами и морем; было тихо и светло от луны. На душе была какая-то тихая грусть, вспомнил своих и хотелось их увидеть. Под влиянием этого настроения я предложил зайти в кафе-ресторан с музыкой. Забрели в «Уголок», сели почему-то поближе к музыке и всё время заказывали вещицы. Публика здесь очень предупредительная. Нам с охотой переиграли все те вещи, которые мы просили; вино здесь не дешево, как это ни странно. Мадера и портвейн обошлись нам по 200 рублей, а вино по 80 рублей бутылка. К 1 часу ночи перебрались в душную каюту надоевшего уже нам парохода и уснули.

23.10.1919. Часов в 9 прибыли наконец в Севастополь. Ночью нас опять укачивало, но я этого не замечал, так как не просыпался. Только утром узнал про эту историю, прислушиваясь к разговорам, впечатлениям последней ночи и по довольно заметным следам на полу. Попав на сушу, я распрощался со своим попутчиком шт. — кап. Михайловым, оставил вещи на хранение и отправился к коменданту узнать, где школа, и закусить немного.

Цены здесь артистические, я прямо ахнул. Школа оказалась на Северной стороне; для того чтобы попасть туда, надо переехать через главную Северную бухту. Море было бурное, катера не ходили, лодок тоже почти не было. Только некоторые лодочники рисковали сегодня выехать и за этот перевоз с риском брали по 10 руб. вместо обычных 1 руб. 30 коп. Мы очень быстро, за 10 минут, благодаря сильному ветру пролетели с парусом версту с лишним по морю, отделяющую Северную сторону от города. Нашу лодку-ялик основательно подбрасывало волнами и 2 раза даже захлестнуло водой. Один раз так нырнули, что у меня захватило даже дух. Хотя в море я раньше не бывал, но шторм 21-го числа, качка и ныряние в волнах на меня впечатления особенного не произвели, по крайней мере, во время всех этих историй я нисколько не волновался и ни малейшего страха не испытывал. После всех переплетов на фронте представление об опасности как-то совершенно изменилось.

Этот переезд был последним в моем весьма длинном путешествии из батареи в школу. Ехал в общей сложности 14 дней, и обошлось мне это удовольствие около 1000 рублей. К началу занятий я, конечно, опоздал. Новая группа начнется около 1 ноября, а пока временно я попал в кончающую 7-ю группу. Курс теперь продлен до 6 недель. Довольно невесело сидеть здесь столько времени. Устроился я в офицерском общежитии, помещаемом в казематах Михайловской батареи. Исторические казармы 1846 года, игравшие роль в Севастопольскую компанию 1854–1855 годов, но жить в них совсем не интересно и погано. Сыро и полное впечатление конюшни, в особенности, когда вечером посередине коридора повесят ряд тусклых фонарей. За эту дорогу набрался столько «симпатичных» паразитов, что не мог спокойно сидеть на одном месте, выносить их присутствие дольше не было никакой возможности, переодеться же не мог, потому что попасть в город из-за шторма за вещами не удалось. При беглом осмотре в общежитии этих «крошек» оказалось достаточно.