25.02.1919. Около 8 утра подъехали к ст. Железной. Ночью мне спать не пришлось, так как было холодно, а кроме того, в Криничной провозился часа 4, пока получил седла для разведчиков. Мы наскоро сгрузились и к 8 с половиной были уже на позиции. Красные основательно нажимали и подходили к станции. Говорят, что по воскресеньям они собирают всю свободную публику, платят им по 100 рублей в сутки и начинают нажимать. Эти гастролеры участвуют в бою только один день, а потом уже после такого нажима советские войска сами дерутся дальше. Такую комбинацию они выкидывают здесь уже третий раз и занимают ст. Константиновку. До Железной они сегодня дошли в первый раз.

У нас было всего 100 снарядов, но по пути мы отдали 50 в 1-ю батарею, так что остались только с 33 шрапнелями и 17 гранатами. Стали на позицию недалеко от станции и со словами «Благослови, Бог» послали первую шрапнель наступающей пехоте красных. Та была совсем недалеко, и ружейные пули всё время долетали до нас со свистом, некоторые пули попадали в забор, который был в трех саженях позади нас. Я не испытывал абсолютно никакого волнения, было как-то интересно и занимательно всё это. После 18 выстрелов мы снялись и отошли версты на 2 с половиной; у нас испортился подъемный механизм, и часа 2 пришлось потратить на его починку. Исправив это, мы снова выехали на позицию, начали обстреливать броневик, который после одного нашего попадания поспешно отошел.

Подошло подкрепление Корниловцев, и наши части перешли в наступление, и погнали красных. В этот день мы заняли Нелеповку, Щербиновку, ст. Кривой Торец и Плещеевку. Сил до подхода подкрепления у нас здесь было мало. Вообще война тут ведется ничтожными силами с нашей стороны. Сплошь и рядом бывают случаи, что в обход красных посылается только 3–4 человека. На ночь мы остановились на ст. Кривой Торец в доме некоего Гомоюна, в котором красные произвели полный разгром.

26.02.1919. У нас осталось всего 11 снарядов. Командир участия в боях не принимал и еще вчера уехал обратно. С нами остался полковник Шеин. Выезжали к будке за ст. Кривой Торец, но за весь день ни разу не стреляли. Часам к 4 наши вновь заняли ст. Константиновку и захватили броневик «Роза Люксембург» с бронированным паровозом «Карл Либкнехт» с 4 орудиями и 15 пулеметами. На броневике было написано красной краской: «Дело рук рабочих Краматорского завода» и «Война дворцам, мир хижинам». Мы несколько запоздали и получили с этого броневика только 19 гранат и кое-какие принадлежности. Газет абсолютно нет, поэтому знаешь только то, что делается на своем участке фронта, а про остальное ни «бум-бум».

27.02.1919. Опять выезжали на прежнюю позицию к железнодорожной будке и опять ни разу не стреляли. Делается уже несколько скучновато. Перед приходом большевиков тут была объявлена мобилизация, но она совершенно не удалась, так как все подлежавшие призыву разбежались, а когда большевики заняли это селение, то они присоединились и ушли с ними. Население настроено большевицки. Социалистического рая здесь еще не испытали совершенно. Когда мы отходили у Железной, то многие плакали и безнадежно качали головами, но не все проделывали это искренне, как мне показалось. Ночевали мы на старом месте, и я даже решил совсем раздеться.

28.02.1919. Стоим у той же будки. Стало тепло, воздух совсем похож на весенний, в небе весело запели жаворонки. Грачи, всё время молчавшие, начали кричать и садиться на деревья. Этот день здесь можно считать за начало весны. Большевики здесь не портят ни телефонной линии, ни железнодорожного пути. Иногда они развинчивают болты на рельсах или незаметно уширяют линию. Так было и теперь, из-за чего наш броневик сошел с рельс при преследовании красных.

Мы на этом участке вдаемся клином в большевицкое расположение. К вечеру стало известно, что верстах в 6–7 западнее Кривого Торца начали накапливаться красные в количестве 600–700 штыков. Интересная здесь война: конницы у нас здесь нет совсем, связь налажена весьма плохо. Эта группа, верно, начнет нажимать ночью или утром, а тут всего только 13 штыков и наше орудие. Наша публика начала слегка волноваться, указывая на серьезность положения. Как будто собираемся ночью занять позицию верстах в двух от станции. Так и получилось. После ужина пришло распоряжение двинуться на вчерашнее место. Ночь была великолепная, лунная, отдельные дома на горе видны были замечательно, так и напоминали картину «Украинская ночь». Однако, несмотря на всё это, ночью было достаточно сыро и холодно, так что я довольно основательно продрог, дежуря у наведенного орудия.

1.03.1919. Весь день простояли на этой позиции. Днем пробовал поспать на земле и теперь раскаиваюсь; еще немного рановато входить в такое общение с природой — к вечеру заболела шея, и начало ломить всё тело. Наши части оставили Константиновку. Там находилось всего 18 человек с пулеметом. Силы с нашей стороны здесь ничтожнейшие, так что прямо удивляешься, как мы еще держимся. С левой стороны фронт прерывается, и оттуда можно ожидать нажим красных. Вообще, обстановка здесь совершенно неясная и никому, кажется, в точности неизвестна. Везде стоят такие маленькие горсточки наших, которые, по словам полковника Петрова, представляют из себя «миф один».

Выяснилось, что наше попадание по броневику 25 февраля было очень удачным, граната попала прямо в дуло пушки красных, перебила прислугу и произвела приличные разрушения. Из 1-го взвода к нам приехали два офицера с пулеметом. Говорят, что под Юзово захвачен броневик «Товарищ Троцкий». Они привезли с собой газеты, в которых было сообщение о том, что Ленин ушел от власти, и гетман Скоропадский убит на ст. Матвеевка отрядом республиканских войск, узнавших его.

2.03.1919. С утра сегодня первый раз не выезжали на позиции. Достали вчера вечером снаряды, доведя общее количество до 100 патронов. Большевики стали что-то очень щедро разбрасывать снаряды. За вчерашний день они выпустили более 600 снарядов и сегодня всё время дуют безостановочно. Часов около 10 мы выехали на позицию. Затем, когда наши части оставили Плещеевку, мы тоже отошли слегка назад и задерживали наступление красных, которые слева нажимали на Леонидовку, стремясь отрезать Кривой Торец от Железной. Вечером мы пришли в Железную и довольно гнусно расположились на ночь: в холодном доме, на голом полу. Спать было плохо.

3.03.1919. Воскресенье. В 5 часов утра было начато наше наступление против левого фланга. Мы двинулись целым отрядом из 80 человек пехоты, 40 всадников и нашего орудия. Все пешие ехали на подводах. Часов около 8 вошли в соприкосновение с противником, занимающим колонию Ролоновку. После двух шрапнелей, выпущенных по мельницам, красные, под давлением нашей пехоты и конницы, оставили колонию и отошли на Смоляниново. Мы двинулись на Екатериновку. Здесь начальником нашего отряда была допущена большая ошибка: он двинул нас на Екатериновку, не заняв Смоляниново, которое было влево и несколько в тылу по отношению к первой колонии. Для большевиков представилась возможность обойти нас слева или даже совсем отрезать нас от тыла. Сначала мы при помощи нашей пушки заняли Екатериновку и начали вышибать красных с бугров за колонией, но потом смоляниновская группа красных подошла сюда и обошла наш левый фланг. Говорят, что в общем их было до 600 человек при 6 пулеметах. У нас же было всего 2 пулемета, из которых один испортился. Наша пехота начала отходить, красные же, ободрившись, открыли ожесточенный огонь; таким образом, успех этой операции решился в их пользу. Как-то неприятно было сознавать, что нас поколотили. Потерь у нас было 6 человек.

Вечером было сильно холодно, и мы здорово продрогли, пока добрались до Железной. За весь день ничего не ели, кроме кусочков хлеба.

4.03.1919. Сегодня никуда не двигались. Днем полковник Шеин попросил меня переснять 2-верстную карту. За этой работой я просидел почти весь день в кабинете начальника левого боевого участка на вокзале. Наши части вновь заняли Константиновку, на этот раз наступление велось не с нашей стороны, а со стороны Никитовки. Вечером большевики, перейдя в наступление со стороны Очеретино, подошли к Ново-Бахмутовке и начали артиллерией обстреливать ст. Скотоватую. Таким образом получается, что они заходят нам в тыл. На разъезде Петруньки в 6–7 верстах в тылу от Железной явилась партия большевиков и требовала от сторожа, чтобы тот начал разбирать путь. Это, должно быть, была местная группа. Еще в субботу часов в 11 вечера, после нашего отхода в Железную, около этих самых Петруньков было произведено 3 взрыва железнодорожного полотна, но повреждения были самые незначительные.

Ночью нам было приказано быть наготове, и мы прямо со двора навели нашу пушку на гребень горы за Железной. Хорошо, что сегодня мы довольно спокойно простояли и успели привести себя в некоторый порядок: слегка выспались, отдохнули, переодели белье. Теперь опять можно хоть куда.

Вообще, здесь заботишься только о завтрашнем дне, а на остальное наплевать. Все старания направлены на то, чтобы во время отдыха поесть и поспать, как следует, потому что неизвестно, как в этом отношении дела будут обстоять через несколько часов, а потому и пользуешься моментом. До сих пор никакого впечатления бои на меня не произвели, сам не знаю даже, чем это объяснить. Общее впечатление от всего того, что делается сейчас на нашем участке фронта, указывает на какую-то несогласованность и беспорядочность с нашей стороны, не видно, по крайней мере, централизации. Будь большевики порасторопнее и посмелее, они могли бы здорово нас захлопнуть здесь уже не раз. Было бы обидно ни с того ни с сего попасть в эту ловушку. Зная, что в военном отношении они не представляют особо грозной силы, всё время остаешься спокойным, несмотря на то, что положение наше сейчас не из лучших, если не удастся завтра же ликвидировать их прорыв на Скотоватую.

Всё время я почему-то напеваю два мотива: «Ах, я влюблен в глаза одни» и «Кто любит свою королеву, тот молча идет умирать»; последняя очень хорошенькая песенка из репертуара Вертинского. Слова и мотив ее мне замечательно нравятся, сильные слова.

5.03.1919. Получили сведения, что наши части из другой группы, нажав с Авдеевки, заняли Очеретино и отрезали наступающих на Скотоватую большевиков. Таким образом, окружающие сами оказались в роли окруженных. Благодаря этому наш поход для ликвидации прорыва отменили, и мы остались спокойно в Железной, хотя к 5 утра у нас уже всё было готово для выступления. С нами должны были идти еще человек 70 пехоты и до 50 конных партизан. Здесь мы настолько привыкли уже к микроскопическим силам, что этот отряд должен был представлять собою уже внушительную силу.

Сплошного фронта здесь нет, как я уже говорил, и война ведется исключительно маневренная. Каждая сторона старается окружить другую или обойти ее с какой-либо стороны. Эти маневры для большевиков очень часто оказываются неудачными, так что они хотят, как слышно, установить сплошной фронт и перестать окружать «кадетов». Многие из местных, ушедших к большевикам, начинают возвращаться обратно и, как говорят, с винтовками. Это не особенно приятный номер в нашем тылу. Нет лишних сил для того, чтобы переловить всю эту публику и разоружить их.

Днем мы воспользовались свободным временем и сходили в баню, в расположенную близ станции колонию Нью-Йорк. Хорошо живут в этой колонии: приличные домики, магазины, электрическое освещение, большой завод земледельческих орудий, шикарная паровая баня. Ночью, по сведениям контрразведки, большевики предполагают прорваться к железной дороге и взорвать мост позади Железной с целью отрезать нас от Скотоватой. К мосту выслана была охрана, а нам снова приказано быть готовыми в любое время.

6.03.1919. Наши солдаты вообще довольно славные и остроумные ребята. На этих днях я от них услышал довольно интересный случай поверки умножения, основанный на том, что «произведение сумм цифр множимого и множителя равно сумме цифр произведения» получается замечательно скоро и хорошо. Наш денщик Иван Заболотнев тоже занятный парень. Капитан дал ему что-то и сказал передать по принадлежности и спросил у него, знает ли он, что это такое. Тот сначала как будто обиделся, а потом бухнул: «Так что по случаю отъезда, значит». Все так и расхохотались от такого объяснения.

Днем получена телеграмма от командира батареи, в которой тот срочно просит прислать ему инструменты, людей и Андрея. Андрей, как видно, с радостью согласился на эту поездку в Иловайскую. Командир, очевидно, очень ценит хозяйственные и организаторские способности Андрея и очень хорошо к нему относится. С ним вместе поехал и Дзиковицкий привести свое одеяние и сапоги в порядок. Это немножко странно: он 24-го только вернулся из 2-месячного отпуска с опозданием и теперь опять чинится. Можно было несколько раньше об этом позаботиться.

Людей у нас с каждым днем убывает, все заболевают, так что нашего денщика временно посадили за ездового. Лошади тоже сильно сдали, их уже начинает не хватать. Сюда должны подойти солидные подкрепления, а то довольно неинтересно получается с такими незначительными силами сдерживать довольно основательные, тысячные группы красных. На Пологском направлении наши оставили Б. Токмак и Волноваху, благодаря чему перерезано сообщение с Мариуполем.

Вечером разбирали наш поход на Екатериновку, и только теперь поняли, в каком безвыходном положении мы оказались бы, если бы красные несколько иначе зашли бы из Смоляниново. Такие положения здесь встречаются на каждом шагу. Полковник Шеин очень спокойно, хладнокровно относится ко всему этому, а полковник Петров и капитан Дзиковицкий все-таки сильно волнуются.

7.03.1919. Наши части вчера вечером опять отдали Константиновку. Красные начали уже обстреливать Кривой Торец ружейным огнем. Выезжали на позицию у Железной, на то место, где в первый день стояли и откуда подбили броневик. День для нас прошел спокойно, часам к 5 мы снялись и разместились на прежних квартирах. Здесь после 6 часов боевые действия совсем затихают. И та и другая стороны на ночь обычно располагаются в ближайших селениях.

Сегодня первый раз появился над нашим расположением большевицкий аэроплан, который полетал несколько минут, сбросил 3 бомбы, пострелял из пулемета и скрылся.

Вечером вернулся из командировки на Кубань прапорщик Лернер[100], он проезжал теперь через Иловайскую, где пробыл 3 дня. Наши последние хозяева передали через него нам целый мешок провизии и пирожков, и письмо. Замечательно симпатичные и отзывчивые люди. Относятся к нам, как видно, вполне искренне и совсем так, как близкие родные. Вечером мы целой компанией устроили настоящий чай. Как-то веселее себя чувствуешь, когда плотно и вкусно поешь. Один казенный обед все-таки весьма недостаточен, и кроме того не вкусно.

8.03.1919. Ни с того ни с сего выпал снег вершка на два. Для нашей обуви такое состояние атмосферы просто беда, всё будет насквозь мокрое.

Константиновка опять в наших руках. Тут всё время происходит какое-то топтание на одном месте. И не мудрено, если в ротах Белозерского полка[101], с которым мы оперируем вместе, насчитывается по 8–11 штыков. Всего в этом полку пока 4 роты, на долю которых приходится солидное пространство с 4 станциями.

Раздобыли от пленных большевицкую газету «Борец за коммунизм», издающуюся в Харькове. Ликуют они по случаю взятия Херсона и говорят о том, что Николаев сдается им без боя. Насколько я знаю, дела там обстоят несколько иначе: Херсон взят обратно, а Николаев ничего такого не думает. Одна из статей посвящена союзникам. В ней уверяют, что союзники, кроме обороны Одессы, никаких военных действий против советской власти предпринимать не будут, так как, по их словам, французский пролетариат отказался идти против русских бедняков. По их сводке, на Западном и Сибирском фронте они терпят поражение. Тон у них не настолько нахальный и ругательный, каким они отличались раньше, а более умеренный. Относительно нас они говорят, что мы придем в себя только в последнюю минуту перед расстрелом. Пусть бы лучше они о самих себе позаботились.

9.03.1919. Получились сведения: якобы в Москве поднялось восстание. В данное время обычное восстание в центре России едва ли поможет чему-либо, так как поднимается только незначительная кучка людей. Однако невинных жертв при подавлении восстания будет очень много.

В Изюмском уезде крестьяне тоже пошли против советской власти. Фронт тут недалеко, и такие восстания могут принести существенную пользу.

Красные верны своему последнему обычаю и сегодня, под воскресенье, начали сильно нажимать. Мы успели как следует пообедать, как пришлось уже собираться на позицию. Красные нажимали основательно со всех сторон и обошли нас справа и слева. Впереди Железной они опять заняли Константиновку, Плещеевку и Кривой Торец и сзади нас заняли Ново-Бахмутовку и ст. Скотоватую.

Наши сняли с броневика пушку и пулеметы, так как железнодорожная линия была перерезана сзади и спереди. Стреляли мы сегодня почему-то очень неважно. Когда стемнело, мы отошли на восточную окраину селения Железного. Обоз наш ушел по направлению к Горловке, в результате чего мы на весь день остались без пищи. Ночью поднялся сильный ветер, стало холодно. На улице невозможно было оставаться, и мы зашли в одну из хат, где полусидя дремали до рассвета.

Днем мы чуть было не сбили наш аэроплан. Он неожиданно появился над нашим орудием и летел очень низко. Нам было приказано приготовиться к стрельбе, и чуть было уже не сказано стрелять. Сбить его на таком расстоянии не представляло никакой трудности. Только в самый последний момент на хвосте «Вуазена» различили наши национальные цвета. Через минуты 2 аэроплан опустился; оказалось, что у него испортился мотор.

10.03.1919. Наши части из Авдеевки ночью заняли Ново-Бахмутовку, выйдя таким путем в тыл большевикам, занимавшим Скотоватую, благодаря чему они после короткого боя оставили последнюю. Таким образом, их обход нашего тыла был ликвидирован, и мы, выйдя из почти безвыходного положения, перешли в наступление на Кривой Торец. Туда же, справа от полустанка Дылеевка, наступала рота 2-го офицерского полка. Это был уже четвертый воскресный поход большевиков на Железную, и он в четвертый раз им не удался. На этот раз наступление обошлось нам довольно дорого: убит капитан Шераевский и ранено 15 человек, что очень чувствительно для тех сил, которыми мы располагаем. Если бы наше войско здесь было побольше, мы могли бы каждый раз окружать и «отхватывать» довольно большие группы красных и таким образом отучить их от этих ежедневных наступлений. Однако с нашими настоящими силами приходится ограничиваться только водворением противника на прежнее место, нанося им незначительные, в сравнении с их общей численностью, потери. Вообще большевики наступают только тогда, когда их собирается не менее 1000 человек, с меньшими силами они почему-то не рискуют.

Наше орудие сегодня не принесло той пользы, какую мы смогли бы принести нашей весьма незначительной пехоте, будь полковник Петров несколько смелее и решительнее. Мы передвинулись вперед вслед за нашей пехотой, остановились на горе на позиции. Вскоре красные открыли убийственный огонь из нескольких пулеметов и начали стрелять пачками. Наша пехота начала отходить, и мы, вместо того чтобы поддержать наши цепи, тоже снялись с позиции и отошли назад, не произведя оттуда ни одного выстрела.

К вечеру рота офицерского полка заняла Кривой Торец. Путь у Скотоватой исправили, и всё опять погрузилось в относительную тишину. Почти весь день шел дождь, и мы изрядно промокли. Было приятно снять шинель и помыться.

Говорят, что вчера жители Железной выражали радость по поводу нашего тяжелого положения и говорили: «Кадеты теперь в бутылке». В некоторых случаях с мирным населением следует поступать круче и серьезнее, чем это практикуется на самом деле.

11.03.1919. День прошел относительно спокойно. Большевикам продвинуться не удалось, хотя они и нажимали. При нашем наступлении они уже начинают пользоваться небольшими окопчиками.

Сегодня части Белозерского полка сменяются ротой 2-го офицерского полка, в котором насчитывается 76 человек. Жаль, что вместе с ними уходит и броневик «Белозерец». Хотя оборудован этот поезд и неважно, но на этой линии он приносил весьма существенную пользу, являясь большой поддержкой тем незначительным силам, которые здесь держат довольно большой участок фронта. Вместо полковника Радченко начальником боевого участка стал подпоручик 2-го офицерского полка; кажется, он не совсем опытный военный начальник.

Оказывается, что почти на всех участках фронта сил также мало, как на нашем. О наступлении пока думать не приходится, важно лишь удерживаться на этой линии и не пропускать красных в угольный район.

Вечером из Иловайской приехал Дзиковицкий. Говорит, что там где-то красные прорвались, в связи с чем в Иловайской были тревожные настроения. Ее даже собирались эвакуировать, по крайней мере, 4-я батарея оттуда ушла. Красные нажимают там, заняв Дебальцево и Чистяково. Наше 3-е орудие всё еще вместе с Лабинским полком ликвидирует восстание. Оказывается, что они там наткнулись на хорошо организованную банду, которая располагает опытными руководителями, артиллерией, большим количеством пулеметов, прожекторами и т. п.

12.03.1919. Красные заняли Кривой Торец и подошли к Нелеповке, где мы их задержали и откуда сами перешли в контрнаступление. Мы стреляли из нашей пушки очень хорошо, обстреляли их цепи французскими гранатами с замедленным разрывом. К вечеру мы снова вошли в Кривой Торец. На этот раз их довольно прилично пощипали. Вместе с нами сегодня работал броневик «Дмитрий Донской», на котором работают исключительно моряки-офицеры. Сегодня он хорошо взял красных в пулеметы в одной из балок у деревни Леонидовки.

Сегодня утром приударил солидный морозец. В 5 утра мы были уже на позиции. После вчерашнего дождя буквально всё промерзло так, что сегодня утром фуражка, башлык и перчатки покрылись ледяной корой. Работать при пушке было трудновато.

13.03.1919. В 1 час ночи нас разбудили и приказали отойти к Скотоватой. Оказалось, что красные прорвали наш фронт на стыке наших частей с Донцами. Вследствие этого все наши части пришлось оттянуть назад. Нас отодвинули верст на 26 от Кривого Торца. После удачной вчерашней операции жаль было уходить и оставлять без боя Железную. Всё время до этого красных к Железной не подпускали, а теперь вдруг — «пожалуйте без боя».

В Скотоватую мы пришли уже совсем днем. За нами тянулись беженцы из колонии Нью-Йорк. Картина, в общем, печальная. В Скотоватой в смысле еды дело совсем табак: тут и продовольствия мало, и жители ничего не хотят продавать. Фуража тоже нет, говорят, что жители разбирают даже старые соломенные крыши и ими кормят скот, которого здесь тоже немного.

Обоз наш ушел в Ясиноватую, а мы заняли позицию на грузовой площадке у самого пакгауза. Весь день прошел спокойно. Красные, видимо, очень осторожно продвигались по оставленной нами территории, хотя от местного населения они должны были узнать о нашем отходе. Контрразведка у них хорошо поставлена, кроме того, частные подводы всё время переезжают линию фронта. Подводы, которые возили нас, тоже вернулись туда.

14.03.1919. На левом фланге наше положение упрочилось. Опять нашими частями занята Авдеевка; Никитовка и Горловка тоже очищены нами без боя. Выяснилось, что дальше мы отходить не будем, будем защищать Скотоватую.

Получены сведения, что генерал Шкуро, забравшись в тыл красных, занял город Луганск. В смысле изменения военной обстановки тут, кажется, можно скоро ожидать красивых номеров. Говорят, что «Осваг» сообщает об аресте советского правительства и захвате власти генералами Гутором и Клембовским, и о связи их с адмиралом Колчаком. Если это так, то вся советская лавочка может уже очень скоро ликвидироваться. Уже давно пора. «Довольно этой колбасы», как принято здесь почему-то выражаться в военной среде. Откуда ведет начало такое странное выражение, сказать трудно.

15.03.1919. Пятница. Утром красные подошли и начали нажимать. В их распоряжении было много пехоты и около 7 орудий, из которых 5 было на броневиках. У нашего самодельного «Белозерца» испортился паровоз, кроме того, почти не было снарядов. Мы расположились около станции у завода и открыли интенсивный огонь. После нашего первого выстрела в расположенном в 30 шагах правее нас частном доме вылетели все стекла, и даже лопнула одна рама. Обитатели дома кубарем выскочили оттуда. Стрельбу мы открыли неожиданно, не предупредив их. Полковник Петров вел стрельбу очень нерасчетливо: за каких-нибудь полтора часа мы выпустили 42 снаряда и остались всего с двумя. Полковник Шеин в этот день получил предписание отправиться и временно принять какой-то дивизион. Жаль, что он ушел от нас, он очень спокойный и хладнокровный человек и совсем не похож на Петрова, который все-таки довольно панический господин.

Пехота противника продолжала наступать и приближаться к нам, а наши части начали постепенно отходить, а тут у нас нет снарядов. Обещают вскоре доставить из Ясиноватой. Мы снялись с позиции и отошли к разъезду Землянки. Красные глубоко зашли с правого фланга и начали обхватывать наши цепи. Нам необходимо было оставаться на разъезде и ждать снарядов, но полковник Петров перетрусил и выкинул не совсем интересный номер. Снаряды красных начали ложиться у станции, у завода, где мы перед тем стояли, и несколько залетело даже к разъезду Землянки. Всё время был слышен визг и свист полета, разрывы и жужжание осколков. Разрывы у Землянки так подействовали на полковника, что он, не думая совсем, приказал двигаться в Ясиноватую. Дорога была невероятно тяжелая, лошади с трудом везли. Уже подошло к нам подкрепление и броневик, так что двигались в Ясиноватую мы без особых оснований. Снаряды тоже, как оказалось потом, прибыли к нам через несколько часов. Колеса настолько обляпались грязью, что начинали буксовать. Идти было невероятно тяжело: на каждую ногу налипало до 30 фунтов грязи. Я первый раз в жизни видел такую плотную и липкую грязь. Если отстанешь на пять шагов от орудия, то уже никак не догонишь его при всем старании. И по такой дороге мы тянулись 12 верст пешком, так как лошади и без того отказывались двигаться. Под конец начали уже шататься люди, не говоря уже про лошадей. Если бы было на полверсты дальше, то мы бы не добрались. И всё это, собственно, напрасно, так как особенно угрожающего ничего не было. С полковником Шеиным мы бы этого путешествия не делали.

В Ясиноватой узнали, что большевики только на полчаса успели занять Скотоватую, и к ночи уже были выбиты оттуда. Естественно, что нам было приказано немедленно вернуться. К 3 часам ночи мы должны будем погрузиться в эшелон и ехать обратно. Не евши целый день, окончательно мокрые (у меня пот прошел даже через суконную рубашку) мы завалились полежать пару часов, держаться на ногах было прямо-таки невозможно. Вершков на 6 снизу у меня шинель покрылась полувершковым слоем грязи.

16.03.1919. К 5 часам утра стояли уже на позиции у Скотоватой. Настроение в общем не совсем важное, и чувствуется солидная усталость. Вчерашнее путешествие было не совсем красивым из-за излишней боязливости полковника Петрова. Полковник Шеин сказал как-то про Петрова, что «его осторожность граничит уже с трусостью». К сожалению, оно действительно так, а иметь такого начальника совсем неинтересно. К тому же он и стреляет совсем неважно. Во многих домах, на станции и в селениях, стекла в окнах переклеены накрест бумагой; говорят, что это предохраняет от выстрелов, но как видно, это средство приносит мало пользы; действие артиллерийской стрельбы можно было наблюдать на многих разлетевшихся стеклах с бумагой в Скотоватой. Говорят, что из Ясиноватских хуторов, расположенных при станции Скотоватой, ушло вчера вместе с большевиками довольно много народу. Вообще, молодежи теперь в деревнях мало видно, одни только старики, младенцы и женщины. У нас очень мягко обращаются с теми домами, члены которых сражаются в рядах большевиков. Когда местным красным приходится туго или надоедает воевать, они, по их собственным словам «бросают винтовку, возвращаются домой в деревни, занятые нами, снимают сапоги, ложатся на печь, и никто их не трогает». И сколько таким путем действительно остаются безнаказанными. Слева со стороны Андреевки была слышна тяжелая стрельба. Это наш броневик «Иван Калита» кроет из 6-дюймовых.

За эти 3 дня сегодня впервые поели горячую пищу из котла 2-го офицерского полка. Готовят у них намного лучше нашего.

17.03.1919. Большевики открыли основательную артиллерийскую стрельбу по станции. Снарядов они, как видно, не жалеют. Дуют они преимущественно из броневика, дымок которого виден в направлении на Петруньки (разъезд за Скотоватой).

Под вечер я дежурил на наблюдательном пункте. В это время большевики обстреливали наш броневик «Генерал Алексеев», который отходил к станции. Их снаряды падали с большим перелетом и попадали на линию наблюдательного пункта, где я находился. По мере хода броневика снаряды разрывались всё ближе и ближе ко мне. Один разорвался совсем чуть ли не рядом. Довольно неприятное впечатление производит свист, когда слышишь, как снаряд летит прямо на тебя и всё время снижается. В общем, за вечер они гвазданули до 300 снарядов и пристрелялись к станции довольно прилично. Обычно они стреляют из нескольких орудий и снарядов не считают. Не так, как мы: всего с одной пушкой и каждый выстрел на учете, поскольку приказано расходовать не больше 7 в день.

Телефонисты на станции довольно часто подслушивают разговоры большевиков. Передают, что красные затевают какое-то наступление на участке нашего фронта.

Сегодня день Ангела папы. В этом году у наших он проходит в еще более худших условиях, чем в прошлом году. Тогда было спокойнее у немцев, а теперь у большевиков.

18.03.1919. В 4 с половиной утра мы стали на позицию, а около 6 уже обнаружилось приличное наступление красных на д. Новоселовку, откуда они после короткого боя выбили полуроту Самурцев. Завязался солидный бой. На всех буграх нашего левого фланга появились густые цепи противника. Мы на рысях направились на левый фланг и сбили красных с двух бугров. Местность здесь очень пересеченная, и, будь у нас побольше войска, можно было бы проделывать красивые маневры. В настоящем же положении приходится довольствоваться тем, что видишь как со всех сторон лезут с бугров красные.

Под Новоселовкой встретился с младшим Крокосевичем[102]. Он теперь в Самурском полку. Старший брат его[103] тоже приехал сюда после Рождества из Харькова и в той же роте Самурского полка. Отошли мы назад после того как наша пехота стала отступать, и ружейные пули стали пролетать над орудием.

Подошел наш броневик «Князь Пожарский» с морскими орудиями, из которых два легких, а одно шестидюймовое, но спасти положение уже было нельзя. На одном только нашем левом фланге наступало более 4 тысяч красных. Кроме того, они давили со стороны Железной и солидно обхватили наш правый фланг. Наступали они полукругом верст в 20. Мы меняли позицию четыре раза и стреляли почти по всем участкам фронта, выпустив около 90 штук. Около 2 часов дня большевики заняли Ново-Бахмутовку и начали обстреливать наших артиллерией с двух сторон.

Весь день с утра до 12 ночи шла несмолкаемая ружейная, артиллерийская и главным образом пулеметная стрельба. Отступив от Скотоватой верст на 5, мы только тогда вышли из окружавшего нас полукольца. Соотношение сил было приблизительно такое: на одного нашего приходилось до 30 человек красных. Наша пехота отходила очень медленно, приказано было удерживаться во что бы то ни стало на Скотоватой, но это было выше наших сил. Сегодня во время нашей стрельбы французскими гранатами по цепи на правом фланге видел, как одного из красных буквально разорвало на куски и разбросало.

Около 12 часов ночи наша пехота перешла в контратаку и снова заняла Скотоватую.

Под Землянками у нас сломалось дышло при повороте. Пришлось грузиться без платформы, лошадей и орудие прямо с насыпи втаскивали в вагоны прямо с насыпи по шпалам. Первый раз ели сегодня в 1 час с половиной ночи. Лошади совсем сели от наших переездов с одного участка фронта на другой. Ездим теперь на восьмерке, и то еле тянут.

19.03.1919. Утром красные при поддержке бронепоезда опять заняли Скотоватую. Наш броневик «Князь Пожарский» задержался и не мог отбить их наступление. Они опять начали крыть по Землянкам и нашему эшелону. Я в это время спал и даже не слыхал разрывов, которые были недалеко от нашего вагона. Проснулся я только после того, как тяжелое орудие «Князя Пожарского» ахнуло, и все стекла в Землянках разлетелись.

Чтобы отремонтировать дышло, нам пришлось со всеми тремя вагонами ехать в Ясиноватую. При въезде на станцию встретили Андрея. Он привез с собой опять целый мешок пирожков от наших хозяев…

У нас в пушке всё время большой недокат: после стрельбы на большое расстояние всегда приходится докатывать усилиями 4–5 человек. Решили заодно уже разобрать и почистить пушку. В Ясиноватую на починку прибыло также и второе орудие нашей батареи. Они, как оказалось, уже 16 дней работают под Авдеевкой.

Спали мы в этот день около восьми часов, чего давно уже не бывало. Люди основательно устали.

20.03.1919. Сообщения газеты красных относительно Херсона и Николаева оправдались, они заняли оба этих города. Кроме того, на юге они вообще имеют огромный успех и заняли Мариуполь и Бердянск. На помощь живой силы союзников рассчитывать нечего, как говорит «Приазовский Край». Сегодня начали эвакуировать Ясиноватую. Штаб нашей дивизии перешел в Макеевку. Наш обоз тоже передвинулся туда.

Мы сегодня помылись в бане и с довольно хорошим вследствие этого чувством, со смазанным и протертым орудием и со слегка отдохнувшими лошадьми опять двинулись на Скотоватское направление. Говорят, что Шкуро занял Никитовку и Горловку и двигается на Железное. Плохо, что мы не удержали Скотоватую и главным образом Ново-Бахмутовку, которая стоит на линии Очеретино — Горловка и идет приблизительно параллельно общему направлению фронта, между тем как линия Железная— Скотоватая перпендикулярна ему. Эти линии перекрещиваются впереди Скотоватой верстах в трех. Удержись мы здесь, получилась бы совсем иная картина в положении красных. Но тут мы не виноваты, потому что 18 числа мы держались, пока было возможно, потеряв людьми более 100 человек и самодельный броневик «Белозерец». Он стоял у станции на одной линии и впереди «Князя Пожарского». От выстрелов у последнего сорвалась передняя предохранительная платформа и, покатившись под уклон, налетела и опрокинула «Белозерца». С него успели снять пулеметы, панораму, замок и немного испортить пушку, так как красные уже входили на станцию.

21.03.1919. Во сне видел, что я заболел сыпным тифом, и от этого пришел в ужас. Заразиться здесь этой болезнью — пара пустяков, так как спишь всё время в грязи, не раздеваясь, и от вшей буквально нельзя избавиться, а больных теперь невероятное количество. Говорят, что в Ростов чуть ли не каждый день привозят по 500 человек больных солдат, благодаря чему у нас везде такие микроскопические силы.

Часам к 12 мы заняли Скотоватую. Казалось, что этот день пройдет спокойно, так как красные уходили под угрозой операций генерала Шкуро. Но оказалось совсем не так. Сначала мы встали на старую, совсем открытую позицию, затем переехали правее сажень на 50. На станции шли работы по исправлению пути. Тут красные, заняв доминирующий желтый бугор, начали нас здорово донимать артиллерийским огнем из четырех орудий. Сначала они крыли по району станции и прогнали оттуда все эшелоны и пехоту, а потом начали покрывать и нас. Мы просили броневик «Князь Пожарский» открыть огонь по неприятельской батарее совместно с нами, но он очень быстро ушел после того, как около него упало несколько снарядов. С желтого бугра красным было всё великолепно видно, и они стреляли, как хотели. Таким образом, мы остались совсем одни. Отойти нам было нельзя, так как версты 3 пришлось бы двигаться по совершенно открытой дороге. Под непрерывным обстрелом мы просидели с 1 часу дня до 4 вечера. Красные выпускали по несколько снарядов в минуту, и последнее время очень здорово крыли по месту расположения нашего орудия. Гранаты всё время рвались в нескольких шагах. Одним из разрывов мне забросало землей всю спину. Попади она на один шаг дальше, в каменный угол стены, мы все были бы ранены или перебиты. Все стекла в больнице, возле которой мы стояли, были разбиты. Некоторые у нас здорово передрейфили, а я как-то совсем мало волновался.

Большое впечатление произвела на всех колонна, которая спускалась с бугров в Скотоватую несколько сзади нас, на 90 градусов правее от направления нашего орудия. Ее довольно поздно заметили, когда передовые разъезды уже начали входить в селение. До самого последнего момента мы не могли узнать, чьи это — свои или чужие. Таким строем из Горловки могли двигаться большевики, поскольку мы только сегодня заняли Скотоватую, и они могли об этом не знать. С другой стороны, это мог идти генерал Шкуро со своими частями, но мы ничего не слыхали, чтобы он в данный момент был так близко от нас. Около 4 с половиной приехал офицер от начальника боевого участка, чтобы уточнить у нас, кто это приближается. Поскольку мы не знали, то по приказанию начальника участка нам следовало это выяснить совместно с приехавшим офицером. Поднялся солидный переполох, у некоторых начали трястись ноги, Андрей тоже всполошился. Будь это красные в таком количестве, мы бы «уже таки да» не выбрались отсюда. У меня состояние было какое-то неопределенное. Примерно через 15 минут выяснилось, что это отряд генерала Шкуро. Прямо возмутительно, что здесь так слабо налажена связь: идет такая большая колонна, а никому об этом не известно. Красные с утра пустили несколько снарядов по этому отряду и прекратили обстрел. Видимо, на них этот отрядик тоже произвел солидное впечатление. Вошли «Шкурята» в селение с оркестром военной музыки. В общем, сегодня было довольно много впечатлений.

Вообще за последние дни бои стали более серьезными. Приехавшие с германского фронта говорят, что последнее время огонь достигал такого же напряжения, как и в европейскую войну. К вечеру разразилась солидная гроза с проливным дождем, от которого я спрятался в мертвецкую при больнице.

22.03.1919. Со Шкуро пришла исключительно конница, батарея горных пушек и два легких орудия. Как налажена связь здешних частей с его отрядом, до сих пор неизвестно. Угрожающий нам желтый бугор до сих пор нами не занят. Опять может получиться вчерашняя история, только на этот раз это будет стоить больше жертв, поскольку теперь войск здесь гораздо больше.

Вчера от артиллерийского огня у нас погибло около 10 солдат и 1 офицер.

Дебальцево было занято и теперь опять отдано. Говорят, что там не повезло генералу Покровскому. Юзовку тоже недавно отдали красным, и теперь Шкуро движется туда в обход, как можно судить по передвижению его конницы. Они здесь здорово пощипали население. Хотя все здесь настроены большевистски, но тем не менее казачки уж очень основательно на них навалились. Это уже ничем не отличается от образа действий самих «товарищей».

Скверно то, что все части довольствуются своими собственными средствами и попечением, без всякого интендантства. Получается, что пребывание какой-либо части в известном районе полностью ложится на мирное население. Кроме этого, постоянно требуются подводы для перевозки войск, и обозы уже окончательно заездили обывательских лошадей.

Красные собрались было занять желтый бугор. Сегодня мы дострелялись до того, что у нас оставалась всего одна граната. Хорошо, что довольно скоро получили пополнение снарядов. Вечером красные опять обстреливали Скотоватую, но после вчерашнего это казалось игрушкой. «Князь Пожарский» к станции не подходил и стрелял откуда-то издалека. Что-то больно боязливы работающие на нем морские офицеры. Вчера они постыдно ушли, оставив нас на произвол судьбы под сильнейшим огнем. Этот броневик хорошо расстреливал отходящие от Скотоватой обозы красных. На другую работу он, как видно, не совсем горазд.

На деревьях около станции начали набухать почки, скворцы начали летать и петь совсем по-весеннему, хотя еще холодно.

23.03.1919. Во сне видел, что попал в Москву и разговариваю с Олей. Она меня почему-то плохо узнавала, но, тем не менее, на меня нашло такое тихое, мирное, хорошее настроение, с которым не хотелось расставаться. Как-то спокойно и радостно было на душе. Очень давно не было у меня такого чувства, и я уже солидно по нему истосковался. Не только тихой, но и вообще никакой радости я уже очень давно не испытывал. Хотелось бы отдохнуть душой, хотя бы некоторое время, а то очень уж всё беспросветно.

Сегодня именины Лиды. Дома, верно, в этот день вспоминают нас с Андреем и едва ли там весело настроены.

Последние дни я пишу эти записки урывками, где только придется. Очень часто только воспользуешься минуткой, чтобы занести что-либо в тетрадь, как поднимается стрельба, от этого теряется связь и нить событий в рассказе. Слог делается шероховатый, а от спешки страдает орфография.

В селении от хозяйничанья Кубанцев и Терцев стоит сплошной вой. Сплошное безобразие: чересчур уж они распущены и свободны в своих нравах.

Часов около 4 с половиной, когда я был на наблюдательном пункте, началось какое-то усиленное шевеление на отдаленных буграх справа и слева. Оказалось, что это красные повели наступление. Мы начали их задерживать в центре и несколько справа. Под Петруньками показались два бронепоезда противника. Пристреляться по ним было очень трудно, так как вследствие болотистой местности около места их стоянки разрывов совершенно не было видно. Мы довольно основательно обстреляли неприятельскую цепь и очень скоро остались всего с двумя гранатами. Бой начинал развиваться: их броневики стали солидно гвоздить по Скотоватой. В это время Андрей сообщил мне, что он по приказанию полковника уезжает сейчас в Ясиноватую. Я сильно возмутился, так как в такой момент важен каждый человек. Кроме того, полковник говорил ему об этой поездке, когда еще всё было тихо. Мне неприятно было видеть, что он волнуется и старается во что бы то ни стало уехать отсюда. Нервы у него, как видно, слабоваты.

Около 5 с половиной часов красная кавалерия, обойдя наш правый фланг, лощиной вышла справа несколько позади нас и стала уже спускаться и входить в Скотоватую. Поднялась страшнейшая пулеметная и ружейная стрельба. Полковник приказал браться в передки и рысью отходить назад. Поднялось волнение. Я успел собрать свои вещи в помещении, помог взяться в передки и сел на орудие. Несколько раз мне пришлось прикрикнуть на солдат, чтобы было поменьше суеты. Не успели мы отъехать и 100 шагов, как началась стрельба залпами, нас осыпал град пуль; к счастью, они пролетали несколько выше нас. Если бы мы поехали деревней, то, безусловно, все бы погибли, так как начали стрелять из домов. Раньше при наших отходах этого не наблюдалось. По-моему, за это надо благодарить казачков, которые своим обращением раздражили население.

Мы поехали полем и через полчаса вышли из-под обстрела. Полковник и капитан Дзиковицкий очень сильно волнуются, полное спокойствие сохраняет капитан Вильман[104]. Сам я тоже волнения не испытывал и всё время одергивал солдат. Сегодня в первый раз нами был брошен телефонный провод, мясо, хлеб, картофель и кое-какие вещи в помещении. Ночевали мы в Землянках. Там от стрельбы 6-дюймовки «Князя Пожарского» вылетели не только стекла, но и рамы в здании станции.

24.03.1919. Утром приехал командир и второе орудие нашей батареи. Повели наступление на Скотоватую. Андрей тоже прибыл с ними и, по-видимому, рассказал командиру о вчерашнем дне больше, чем на самом деле было, хотя в самом финале он не участвовал, так как уехал за полчаса до появления большевистской кавалерии.

Часов около 11 мы заняли Скотоватую и сбили красных с угрожающего нам желтого бугра. Вечером мы снова расположились в здании больницы. Андрей раздобыл у фельдшера эфир и основательно нанюхался. Прямо не понимаю, что с ним делается.

Только сегодня получили жалованье за февраль месяц. Нечего сказать, хорош наш заведующий хозяйством: ни о чем не заботится и ничего не высылает — питайся и живи, как хочешь.

Говорят, Шкуро занял Очеретино и нанес красным большие потери. Идет он фланговым движением вдоль фронта, на нашем участке он не задерживался, в боях не участвовал.

25.03.1919. С утра была обычная перестрелка, а в 4 часа было приказано наступать и занять Железное. Наступление шло быстро и энергично. Мы со своей пушкой всё время выскакивали на открытую позицию и сбивали красных, облегчая нашей пехоте продвижение. Бронепоезд красных выпустил по нашему орудию около 15 снарядов, но они только просвистели над нами. Около 6 с половиной мы с орудием были уже в Железном, второе орудие шло сзади нас. Всё шло хорошо, было радостно и приятно на душе.

Около 9 часов на северном конце селения Железное, которое тянется версты три, наш правый фланг неожиданно подвергся пулеметному и сильному ружейному обстрелу. Рота Белозерцев от этого разбежалась и бросилась вдоль фронта на левый фланг. Наш полковник тоже попал в эту переделку и, бросив свою лошадь, пустился удирать пешком. Когда левому флангу эти разбежавшиеся сообщили, что правый фланг окружен (чего на самом деле не было), то тот счел необходимым отойти. Такое блестящее начало так неинтересно окончилось. В эту ночь селение и станция Железная оставались нейтральными. Наши части расположились у южной окраины деревни.

Когда мы начали наступать, кто-то сказал, что «в Благовещенье птица гнезда не завивает», а мы идем убивать людей.

26.03.1919. Утром мы заняли ст. Железную и начали уже продвигаться дальше. Красные упорно сопротивлялись и начали нас обходить. На левом фланге у них появилось довольно много кавалерии. Мы были уже на северной окраине деревни, когда обнаружился этот обход. Цепи наши вынуждены были отходить, и мы тоже двинулись обратно. Железную пришлось оставить. Мы всё время поддерживали наш левый фланг и очень удачно стреляли с открытой позиции: подбили пулемет красных, который двигался на тачанке, чем внесли некоторое расстройство в их ряды. Но, тем не менее, пришлось отходить, так как они лезли со всех сторон. Мы отходили попеременно со вторым орудием: когда мы отступали, они стреляли, затем они уходили назад, а мы их прикрывали. По дороге двигались повозки с ранеными. Много лошадей было переранено, их как-то больше жаль, чем людей. Только у Скотоватой мы выбрались из этого обхода. Но и у этой станции нам не удалось удержаться. Кавалерия противника снова обошла нас и появилась у нас в тылу на линии Землянок. В Землянках нами была набрана команда из нестроевых, кашеваров и т. п., человек 20, и под командой мл. Крокосевича выслана против этой кавалерии. Наше 2-е орудие запустило туда две шрапнели и окончательно ликвидировало этот прорыв.

Снарядов у нас немного, всё время приходится экономить. По полевым войскам часто стреляем зажигательными снарядами. Войск тоже совсем мало, везде и всюду нас могут обойти и окружить. Мы наступали на Железную, но на нас так «наступили», что пришлось оставить даже Скотоватую и удалось задержаться только у разъезда Землянок. Полковник Петров уехал из нашего орудия, теперь он будет в Иловайской замещать командира батареи, который назначен начальником артиллерии участка. С Петровым все-таки тяжело служить, человек он крайне нераспорядительный и панический. Для этой войны он совсем не подходит: мало живости и подвижности и чересчур много в нем осторожности.

27.03.1919. Приехал командир, и мы снова перешли в наступление с целью овладеть Скотоватой. Около полудня мы были уже за станцией и начали сбивать красных с «желтого» и других бугров. Очень удачно расстреливали их цепи и сбили пулемет, причем пулеметчику нашей гранатой отхватило ногу. Красные стреляли по нашему орудию, но их снаряды всё время перелетали через наши головы. Часам к двум мы перешли на правый фланг и начали продвигаться дальше. Во время проезда через деревню я на рысях садился на лафет, но сорвался и начал падать. Меня подхватил и с трудом поддержал старший фейерверкер Луковников. Не будь его в это время поблизости, орудие переехало бы мне шею или голову и тогда — поминай, как звали… Часам к трем мы вышли на железную дорогу Горловка — Очеретино и подошли к самым нашим цепям, которые залегли по ту сторону этой линии шагах в 50. Тут над нами разорвалась шрапнель, и Дзиковицкий сразу рысью дернул в сторону от дороги, за бугор. Немного не того, в смысле хладнокровия и выдержки, ведет он себя в бою, а ведь кадровый офицер. Он сегодня как раз уезжает на службу в управление дивизиона к полковнику Шеину. Всё время стремился к этому и, наконец, словчился. Штабная должность, конечно, спокойнее. Меня удивляет только то, что за глаза он ругал полковника Шеина, а сам просится, чтобы служить с ним. Вообще, кадровых офицеров что-то мало видно на фронте, все полюбили штабы и прочие тыловые учреждения. Воюет главным образом молодежь.

Дальше железной дороги мы сегодня не продвинулись. Второе орудие ночью ушло обратно, и мы снова остались здесь только с одной пушкой, а между тем это направление стало очень важным, так как красные стянули сюда большое количество сил, много артиллерии и бронепоездов.

К нам тоже каждый день приходят один или два броневика, но все-таки с той артиллерией, которой мы располагаем на этом участке, против них, бороться трудновато. Когда второе орудие прибыло сюда, они все время хвастались трудностью своего участка, но, повоевав здесь пару дней, сказали, что наш участок очень паршивый и красные более стойко дерутся, чем у них. Здесь каждый день идут довольно интенсивные бои, благодаря чему вот уже две недели совсем не имеешь и часу времени для того, чтобы переодеться. Лошадей тоже за всё это время ни разу не распрягали и не разамуничивали. Тяжело им.

28.03.1919. Я остался после отъезда капитана Дзиковицкого на его месте — начальником 4-го орудия. Утром мы вышли и заняли позицию у мельницы за заводом. Нужно заодно отметить, что тут невероятное количество ветряных мельниц. Куда ни посмотришь, везде их видишь. В каждой деревне найдешь, по крайней мере, не меньше десяти.

День был солнечный, но из-за сильного ветра было невозможно холодно. На батарее мы выкопали целый ряд ям, в которых укрывались от этого пронизывающего насквозь ветра. Я закутался в башлык и то никак не мог спастись от этого холода. Только в яме было тихо.

Часов около 2 фронт заметно оживился. Со стороны большевиков слева участвовало 3 орудия, в центре 2 бронепоезда, справа 4 орудия и до 3 с лишним батальонов пехоты с несколькими конными отрядами. Справа наша позиция была совершенно открытой. Часа в 3 обнаружился обход нашего левого фланга. Мы снялись с этой позиции и двинулись влево, чтобы облегчить положение левого фланга, но в это время получилось приказание начальника боевого участка обстрелять желтый бугор и мост в центре. Броневик наш начал отходить назад, и нашу пушку прямо рвало на части. Мы снова двинулись на прежнюю позицию, к которой большевики уже пристрелялись, и двигаться к которой нужно было по совершенно открытому месту. Андрей всё время убеждал меня не ехать туда и доказывал опасность того места. Мне это надоело, и я сказал ему официально: «Поручик Седельников, прошу без разговоров». Мне самому было приказано капитаном Вильманом вести орудие туда, и рассуждать было совершенно излишне. Не трудно было предугадать, что мы можем попасть в хороший переплет, потому я предупредил солдат, чтобы не было суетни и ничего бы не делалось без моей команды.

Не успели мы произвести и четырех выстрелов, как нас начали уже солидно обкладывать на перелетах. Пехота наша начала быстро отступать. На нее навалились три пушки слева, а нашим орудием заинтересовалась батарея красных справа, которая видела нас как на ладони. С наблюдательного пункта быстро было передано приказание браться в передки и рысью отойти в ближайшую балку. В этот момент я давал направление орудию на мост и находился на бугре впереди орудия; когда я подошел к пушке, мне этого не было передано. Я приказал приготовиться к отходу и оставаться спокойными. Сам я чувствовал себя удивительно спокойно и всё время следил за тем, чтобы не развилось паники. В передки мы брались под сильным шрапнельным огнем. Когда было получено приказание уходить рысью, снаряды начали рваться над самой пушкой. Я обождал еще полминуты, чтобы дать возможность номерам сесть, и двинул орудие рысью, но никто из номеров не сел, все разбежались в стороны. Остались у орудия только Андрей, Щербак и я. Мы, с началом движения, сели на лафет, но в этот момент они закатили шрапнелью по самой пушке. Андрей упал, как сноп, прямо под колесо, всё орудие было в дыму и пыли. С громадным трудом под таким огнем мне удалось остановить орудие, так как ездовые легли в седлах и всё время постегивали лошадей. От места падения Андрея мы отъехали всего только 30–40 шагов, остановились, подобрали его и снова под огнем двинулись дальше до балки. Только там через некоторое время собрались все наши, так как все, вполне естественно, предпочитали далеко рассыпаться по полю и не идти по той дороге, поскольку красные всё время крыли по нашей пушке.

Рана у Андрея не опасная: шрапнельная пуля попала в голову, но кость не пробила; гораздо серьезнее то, что мы переехали его пушкой. Тут его наскоро перевязали и отправили вместе с прапорщиком Егоровым[105], которого контузило в правое плечо и голову. Кроме них пострадал еще один солдат, и по шее лошади скользнула пуля. Потерь было мало, если считать, что за очень короткий промежуток времени по пушке попали более 70 снарядов. Какое счастье, что лошади не были переранены и перебиты.

Андрей страшно волновался, говорил, что теперь он уже отдохнет, как следует, и когда приехал в Ясиноватую, то сказал кому-то, что его бросили бы, если бы он был ранен более тяжело. Таким словам я уже возмутился. Я остановил бы орудие, если бы был ранен кто-либо из солдат, а не то что он.

Не успели мы дать возможность лошадям отдышаться, как пришлось двигаться на правый фланг и облегчить отход пехоты. Снялись мы только после того, как наши цепи совсем близко подошли к нашей пушке. Скотоватую опять пришлось оставить и удерживаться перед разъездом Землянки. На этот раз цепи наши подошли к нему версты на полторы.

29.03.1919. Начали снова наступать на Скотоватую. Наша пехота совсем измоталась, лошади тоже с трудом передвигаются. Пошли в наступление мы не совсем бодро, не было надежды продвинуться вперед. Пехоту нашу тоже с трудом подняли. Мы с пушкой сперва двинулись к Новоселовке и нашим огнем помогли занять ее. Справа от полустанка Батмановка на Скотоватую шли две роты офицерского полка, человек по 30 в каждой. Затем мы перешли к ст. Ново-Бахмутовка, в которую вскоре начала входить наша пехота. Из селения их удалось выбить часам к трем, а на станции Скотоватая они задержались до самого вечера. Мы было уж совсем начали входить в Скотоватую, но наш взвод оттуда вышибли, и пушку пришлось оттянуть на полверсты назад и снова крыть по станции и желтому бугру.

Около 5 с половиной мы вновь подошли к Скотоватой. В это время их броневик вышел из-за поворота и начал приближаться к станции. Вообще он шел очень смело и даже нахально, очевидно, не зная как следует обстановки. Наши солдаты, как я узнал потом, здорово передрейфили, хотя броневик и не стрелял в нас. Мы быстро снялись с передков и закатили в него гранатой, после чего он поспешно удалился. Уже совсем поздно вечером наши заняли этот пресловутый «желтый бугор». До сих пор не понимаю, как нам удалось снова занять Скотоватую. У красных на этом направлении было 3 бронепоезда и 2 батареи и много снарядов, расходовать которые они совсем не стесняются (так как кроют всё время), и, несмотря на это, они бежали.

Узнал, что Андрея отправили в Ростов в 16-й госпиталь.

30.03.1919. Сегодня на нашем участке было как-то особенно тихо. Только изредка прилетали к нам отдельные снаряды. За весь день мы почти не стреляли. Из-под Авдеевки всё время доносились звуки артиллерийской стрельбы. За эти две с лишним недели упорных и непрерывных боев на нашем участке перебывало очень много наших броневиков. Так мы работали с «Белозерцем» до его гибели, с «Дмитрием Донским», «Князем Пожарским», «Генералом Корниловым», «Генералом Алексеевым», «Иоанном Калитой», «Единой Россией», была у нас и одна площадка из бронепоезда «Офицер».

Броневики всё время менялись, а мы бессменно защищали этот участок. Чувствуется некоторая утомленность. Приятно было бы отдохнуть дня 2–3. Пехота так та совсем вымоталась.

Сообщают, что 75-й советский полк разошелся по домам, мотивируя свое нежелание воевать дальше тем, что «это фронт украинский и украинцы должны его защищать». Это пока еще слухи, а у нас действительно в эту ночь перешло на сторону противника 23 человека. На всём фронте, около 20 верст протяжением, нас осталось не более 40–50 человек и наша пушка. Тут как-то странно делается: мобилизуют население и заставляют его драться на своих же местах, а они попросту берут и переходят в свои деревни, которые заняты теперь красными.

31.03.1919. Пошел дождь. Дорога и поля совсем было уже высохли, везде от выстрелов подымались столбы пыли, а теперь опять всё превращается в липкую грязь, а по полю уже невозможно проехать.

На нашем фронте опять более или менее тихо. Начинаешь как-то уже мирно настраиваться. Только всё поле очень густо и часто покрыто воронками, везде валяются осколки, ружейные гильзы, шрапнельные стаканы, кое-где лежат еще не подобранные трупы, по полям бегают раненые собаки и при орудийном выстреле или разрыве с лаем бросаются в стороны. Во время боев и передвижения пехоты по полям как угорелые носятся зайцы в большом количестве. Тут их очень много. Почти на каждом шагу встречаешь подземные норки и их обитателей — сусликов, которые, несомненно, здесь приносят большой вред посевам. Начался перелет уток, гусей, лебедей и дроф. Приятно было бы несколько деньков поохотиться и пострелять по птице вместо ежедневной стрельбы по людям.

В один из последних дней сквозь тучу совершенно ясно было видно два солнечных диска на порядочном расстоянии друг от друга. Я обратил на это внимание наших солдат, после чего один из них сказал: «Ну, да так оно и должно быть: одно наше, другое большевистское». Занятный все-таки народ, эти русские солдаты.

1.04.1919. Понедельник. Утром пришел взвод 4-й батареи, чтобы сменить нас. Как сообщили, нам дадут сегодня отдохнуть в Ясиноватой, а завтра рано утром отправят на присоединение к нашему второму орудию. Там, как оказывается, у большевиков появилось много артиллерии, встречается даже несколько тяжелых. В Ясиноватой мы рассчитывали за этот день слегка помыться и поспать, но когда прибыли туда на станцию, то оказалось, что нас спешно, сейчас же отправляют под Авдеевку. Подвело нас, все-таки первое апреля.

На станции Ясиноватой мы узнали, что союзники оставили Одессу, правительство Клемансо ушло в отставку и что нынешнее правительство решило совершенно не вмешиваться в русские дела и отозвать свои войска из России. Приятный сюрприз, нечего сказать. Говорят даже, что в руки большевиков под Одессой попало 5 танков. Красивый будет номер, если мы познакомимся с действием этих танков с большевистской стороны. Поговаривают о полном разрыве с союзниками и о том, что Гинденбург предложил генералу Деникину двухсоттысячную армию с артиллерией и инженерными войсками и кроме того обещал снабдить всю нашу армию всем, с тем чтобы Россия, вставши на ноги, помогла Германии сбросить с себя позорные условия мира с союзниками. Одним словом, союз с Германией и война с союзниками: получается совсем даже интересно, из этого вышла бы солидная комбинация.

Часа в 3 мы встали на позицию рядом со вторым орудием. Стоим мы на огороде между домами. Большевики занимают станцию и северную окраину села, а мы — южную. Подъезд и отъезд с позиции крайне неудобен и открытый. Тут идет довольно веселая артиллерийская стрельба.

2.04.1919. Почти целый день идет легкий дождь. По утрам очень сильный туман, в 30–40 шагах ничего не видно. Большевики, очевидно, приблизительно знают месторасположение наших орудий: всё время гвоздят и попадают сравнительно недалеко. Почему-то до сих пор на этой линии нет нашего бронепоезда, приходится двумя пушками задерживать всё, что на нас движется. Фронт теперь держится исключительно артиллерией. Во многих ротах пехотных полков осталось по 7–12 человек, в одной даже всего только 3 человека, а у них на этом участке расположен целый полк 3-батальонного состава по 350–450 человек в батальоне. Днем они загвоздили 6-дюймовый снаряд в один из домов недалеко от нас, всё разлетелось к черту, полетели вверх целые стропила из крыши. Мирное население здорово страдает от всех этих комбинаций. Почти каждый день бывают жертвы от обстрела красных.

3.04.1919. С утра предполагалось их наступление. Мы пока только обороняемся и наступаем только тогда, когда нас оттеснили, и то только до исходного положения. Рано утром они открыли такой огонь и попадали настолько близко от нас, что совершенно нельзя было расслышать команд при нашей стрельбе; всё слилось в сплошной грохот.

Сегодня в первый раз за всё это время номера работали на коленях, и мы даже вырыли окопчик, так как нас обкладывали целый день. Их цепи пробовали подыматься несколько раз, но мы всё время их сбивали.

Вечером на смену капитану Вильману приехал капитан Слесаревский. Он сообщил, что Колчак продвинулся в некоторых местах верст на 100 с лишним, что восточная большевистская армия почти совсем разгромлена, что поляки с галичанами продвигаются к Киеву. Под станцией Каменской Донская армия захватила 20 орудий, 52 пулемета и 1000 пленных. Шкуро взял Мариуполь, захватил оставленные нами броневики и в общей сложности взял тоже 27 орудий. В общем, настроение начинает повышаться. Скоро Колчак подойдет к Волге и пойдет на соединение к нам. Нужно сознаться, что наша армия совсем измотана, и только соединившись с ним, мы начнем делать дела.

4.04.1919. С утра обозначилось наступление красных. Часов до 12 мы держались, но затем кавалерия противника обошла нас справа, и нам пришлось уходить. Стояли мы на прежней позиции, и я до сих пор удивляюсь, как большевики пропустили тот момент, когда мы совсем открыто двигались вдоль железной дороги. Почти сразу пришлось выслать цепь из наших номеров, чтобы защитить себя от кавалерии. Цепь всё время двигалась параллельно с орудиями, шагах в 50. Версты две мы двигались под сплошным ружейным огнем. Пули всё время свистели очень близко, одна пролетела у самого моего затылка. Какой-то пехотный офицер с совершенно растерянным лицом, стоя на повозке, всё время подхлестывая лошадей криком, старался обогнать нас. Мы ехали спокойно, шагом и в полном порядке. Его паническое настроение так меня возмутило, что я крикнул на него: «Потрудитесь не создавать здесь паники».

Как только мы выехали из-за посадки на гладкое поле, нас начали обкладывать гранатами; на протяжении 2 с лишним верст нам доставили такое удовольствие. Очень часто гранаты попадали между запряжками, но, к счастью, за всё это время была ранена только одна лошадь, и то очень легко.

У блока № 4 мы остановились и стали задерживать наступление. Погода была роскошная, день на редкость ясный и теплый, везде пели скворцы, и я с утра был очень мирно настроен, а тут такая история. За весь день большевики выпустили на этом участке около 2000 снарядов, из которых на нашу долю пришлось тоже солидное количество; с этой стороны сегодня тоже не было холодно.

Говорят, что штаб в Ясиноватой сильно сдрейфил, когда туда стали доноситься звуки разрывов. Какой-то полковник с бледным лицом и трясущимися руками подошел к телефону, вызвал начальника нашего участка и приказал немедленно наступать, чтобы самому не слышать всей этой перепалки. Люди у нас были настолько измотаны, что с трудом сдерживали натиск, а о наступлении не могло быть и речи.

5.04.1919. После полудня мы начали наступать всё с теми же 100 пехотинцами, нашими орудиями и 48-линейной гаубицей. Часа в 3 гаубица завинтила свой снаряд в 1 пуд 16 фунтов в броневик красных. Эта бомбочка попала в орудийную площадку, разворотила там солидно и произвела взрыв снарядов, которых там было до 700. Всё это начало гореть, трещать и взрываться. Паровоз сейчас же бросил эту платформу, но она покатилась под уклон к Авдеевке и создала большую панику в стане красных. Это облегчило нам занятие селения и станции Авдеевки. На этот раз мы своими орудиями нанесли им существенные потери. Говорят, что было подобрано до 100 трупов. Одной из наших гранат сразу были убиты командир батальона и 3 красноармейца.

Часов в 5 с половиной наша пушка попала под такой сильный и близкий пулеметный огонь, что приходится удивляться, как мы вылезли из этой махинации совершенно невредимыми. Нас буквально засыпали пулями. У меня справа и слева на уровне пояса, совсем у самой шинели, пролетело несколько десятков этих штучек. Пришлось открыть из своего пулемета огонь и повернуть пушку для того, чтобы защитить лошадей. Пулемет скоро замолчал, очевидно, под влиянием нашего огня.

К вечеру село и обе станции, пассажирская и товарная, были нами заняты. Те в панике бежали, и нашему орудию удалось собрать 9 верст телефонного провода. По всем признакам организация у них очень хорошая; всё соединено между собой телефонами по всем правилам.

6.04.1919. День был на редкость тихий в боевом отношении. С утра и до сумерек я слышал всего только 3–4 орудийных выстрела. Воспользовавшись этой тишиной, мы вызвали прямо на позицию парикмахера, и многие начали бриться, сидя прямо на пушке. Почти все раздевались прямо на воздухе и ловили вшей. Довольно занятная картина. Буквально все, и в особенности я, чрезвычайно загорели, лицо стало прямо темно-бронзовое.

Скворцы стали очень удачно подражать свисту пуль, благодаря чему солдаты иной раз при ружейной стрельбе с какой-либо стороны приходят в некоторое раздумье. Некоторые деревья заметно позеленели.

Ночью я с некоторыми другими офицерами пошел к заутрене. Обязательно хотелось побывать в этот день в церкви. Как-то хотелось согласовать свои действия, хоть один раз, с нашими и Арнак, которые едва ли пропустят эту службу.

Пришлось идти с винтовкой в церковь, которая была в одной версте от нашего расположения. Всё время мы ожидали, что большевики в эту ночь выкинут нам какую-нибудь пакость, как они обещали и предупреждали об этом мирное население. Конечно, при таких условиях не могло быть хорошего настроения. Во время службы думал и скучал о своих. Ночь, однако, прошла совершенно спокойно. Пришли на батарею и, не раздеваясь, завалились на голом полу спать. Невесело.

7.04.1919. Получил из батареи кое-какие подарки к празднику. Офицерам и солдатам будут выдавать наградные в размере месячного оклада. День прошел спокойно, хотя нам приходилось стрелять несколько раз. Эти даже редкие выстрелы как-то нарушают тишину и святость праздника. На жителей Авдеевки это затишье подействовало ободряюще: многие повыползали из своих домов и начали уже прогуливаться. Какая-то старушонка прошла мимо и проговорила: «Вот хорошо, что так тихо, прямо отдыхаешь и отходишь, вот бы всегда так». Мы ей ответили, что если нас не будут беспокоить красные, то и мы стрелять не будем.

Как только раздалось несколько выстрелов, вся эта празднично настроенная публика всполошилась и начала разбегаться. Потом опять многие выползли, когда снова всё успокоилось. И мирному населению приходится крайне туго от всех этих пертурбаций.

Красные сегодня напирали на Юзово. Оттуда всё время доносились выстрелы. Лежал на солнце у пушки и думал о Москве и о доме.

8.04.1919. Всё время стрельба доносилась со стороны Скотоватой, а у нас опять относительно спокойно. Завтра, верно, нажмут на нас, так как слева и справа по соседству они уже попробовали за эти два дня.

Приходила к нам, к орудиям, какая-то женщина с узелком, передала его и сказала: «Может, вам не пришлось попробовать святых кулича и яиц, так я вам принесла». Такое отношение со стороны простого народа весьма трогательно.

Приехал подпоручик Клим и привез мне из Иловайской целый мешочек от Кленяевых и письмо с приглашением обязательно при первой возможности приехать к ним. Замечательно милые и отзывчивые люди, относятся как к родному. Получили мы еще подарки от хутора Романовского и из редакции «Вечернего Времени». Эти дни, в общем, едим довольно плотно. В особенности довольны солдаты, раньше им не хватало хлеба, а теперь у них казенный хлеб даже остается, а едят они полубелый, кисло-сладкий праздничный. Лучше всего то, что за эти дни слегка отдохнули и отоспались днем на свежем воздухе в поле при пушках, а то всё последнее время ложишься около 10–11, а встаешь раньше 4-х, всё время ходишь, не выспавшись, и утром встаешь с трудом.

9.04.1919. Несколько дней вместе с нами работает наше первое орудие на площадке от бронепоезда «Белозерец». Этот бронепоезд самодельный, у нас его шутя называют «Вперед за штаны» или просто «Без штанов». Сооружение, в общем, весьма непрочное, это просто пушка, поставленная на обыкновенную платформу. В связи с этим последним свойством таким бронепоездам присвоено название «гроб» или «клуб самоубийц».

С утра началось наступление красных. Часов в 10 они попали в паровоз этого нашего бронепоезда, убили машиниста и прапорщика нашей батареи Костюкова, ему совершенно раздробило обе ноги.

Нас опять начали обходить и слева и справа. Красные заняли Юзово и собирались выйти на линию нашей дороги, чтобы отрезать нам пути отступления. Когда мы двинулись, и я снова увидел справа кавалерию, смеясь, сказал капитану Слесаревскому: «Опять, кажется, повторение пройденного». Было похоже, что в точности повторится 4-е число. Впереди нас по-прежнему отходила гаубица. Капитан Слесаревский говорит мне, что он совершенно не знает, что делается справа и слева. Я на это, шутя, так ему сказал: «Если обстреляют нашу гаубицу ружейным огнем, то мы тогда узнаем обстановку и будем знать, что нам делать дальше».

Связь абсолютно отсутствует, и всё время приходится самому смотреть по сторонам. Мы снова отошли к четвертому блоку и начали задерживать «товарищей». Они здорово начали обкладывать и нащупывать наше орудие, но всё обошлось довольно счастливо.

Под вечер появилось 5 наших аэропланов. Большевики довольно прилично обстреливали их бризантными снарядами и шрапнелью. Говорят, что у них появилось много германцев-спартаковцев, но это едва ли так. У них несомненно есть немцы, но это из застрявших военнопленных. Под Горловкой одному из немецких батальонов всыпали солидно.

10.04.1919. Утром на том же броневике убит еще один из наших офицеров — поручик Еремин. Что-то стало не везти нашей батарее. Обоих убитых отправили в Иловайскую, где они и будут похоронены. С Ереминым я виделся минут за 20 до его смерти. Он всё время этот бронепоезд называл не иначе как «гроб», и он действительно для него таковым и оказался. Нервы как-то притупляются, и смерть других особого впечатления не оставляет. После этого случая полковник Соколов приказал снять пушку с этой площадки, и взамен ее стали присылать на наш участок настоящие бронепоезда.

Сегодня мы весь день простояли на открытой позиции. Днем с перерывами шел дождь, а к вечеру разразился настоящий ливень. Печально было смотреть, как семьи железнодорожных служащих, весь день скрываясь от обстрела, просидели в сырых трубах под насыпью. Незавидное у них житье в районе военных действий.

Наши части сегодня вновь заняли Юзово. Должно быть, нам теперь опять придется наступать на Авдеевку, эти танцклассы порядком надоели. Одно время говорили, что нас сменят здесь осетины, а мы всей дивизией пойдем на Царицын и дальше на присоединение к Колчаку. Это было бы гораздо веселее и, безусловно, интереснее.

11.04.1919. Неделю тому назад у нас организовалась смена на несколько дней отдельных офицеров и солдат. Сегодня приехало несколько человек, и меня отпустили на неделю для отдыха и починки обмундирования. За эти 7 недель слегка набралось усталости. Весьма приятно будет переодеться и побывать в человеческой обстановке.

Как раз в этот момент, когда я переносил свои вещи на подводу, красные закатили три 6-дюймовых снаряда близко от орудия. Подводчик всё время торопил нас с отъездом, его эти разрывы приводили прямо в ужас. Я решил воспользоваться предложением Кленяевых и поехать на эти дни в Иловайскую. В Ясиноватой я обратился с этой просьбой к полковнику, и он отпустил меня всего только на 2–3 дня, сказав, что теперь идут серьезные операции и, быть может, мое присутствие потребуется раньше срока, а из Иловайской вызвать довольно трудно. Действительно, доехать туда теперь не так просто. Я попал туда только после шести вечера и во время дороги пересаживался 4 раза, хотя расстояние невелико, всего около 50 верст.

Хозяева меня сразу не узнали. Я оброс такой бородой, какой у меня не было еще ни разу в жизни: в ней прятались пальцы, и застревала гребенка. Приняли они меня с искренней радостью, великолепно накормили с рюмкой «Царской» водки, которую они всё время хранили, надеясь, что я приеду, и устроили в гостиной. Я на радостях, что можно поспать, как следует, разделся донага и уснул с приятным и спокойным чувством на двух простынях и подушке. Давно не имел такого удовольствия.

12.04.1919. Переодел решительно всё верхнее и нижнее, и даже сапоги. За весь день не ощутил присутствия ни одного паразита. Всё заметно позеленело, на деревьях уже основательные листочки. Помылся в ванне и ходил, как обновленный.

Ешь здесь, действительно, шикарно. Наша казенная еда такова, что кроме того, что остаешься целый день голодным на позиции, еще можно быть обеспеченным в том смысле, что даже самый здоровый, каменный желудок после нескольких месяцев приобретает себе самый настоящий катар.

Сколько я ни справлялся, где находится Андрей, никак не мог ничего узнать. Одни говорят, что он в Таганроге, другие — в Ростове, а третьи — на Кубани. Поехать и самому справиться не имею ни возможности, ни времени, а он ничего о себе не сообщает.

Несколько дней тому назад, после усмирения восстания, прибыло в Иловайскую наше 3-е орудие. Все они возвратились потолстевшими и отъевшимися так, что дальше уже некуда, и кроме того с громадными запасами всего, и в частности личных вещей. Одним словом, все разбогатели. Не знаю как кто, а я рад, что наше орудие не участвовало в этой карательной экспедиции, хотя иные дни мы ели сырую кукурузу и жмыхи.

Вечером собралась компания в «железку». Игра была крупная. В середине я был в выигрыше больше 1000 руб., а когда мы окончили, то оказалось, что я проиграл 915 руб., другими словами, остался без копейки и кроме того не спал всю ночь до 5 часов утра. Настроение от этого у меня ничуть не пострадало. Жаль только то, что благодаря 2-месячному пребыванию на фронте и праздничным наградным у меня собралась небольшая сумма, которая так сразу ухнула. Так ничего, а если заболеешь или будешь ранен, то без денег здорово скверно придется.

13.04.1919. Сегодня именины Оли. В такие дни как-то больше скучаешь по своим, хотя не проходит дня, в который бы я не думал о них. Интересно, как они живут и чувствуют себя. Я замечаю, что, несмотря на всё мое спокойствие, я делаюсь более нервным, чем раньше. Как-никак, а пребывание в неизвестности такое долгое время все-таки сильно действует даже на совсем здорового человека.

По газетным сведениям, Могилев и Гомель уже заняты поляками и украинцами. Подтверждаются слухи о занятии Киева. Колчак уже вышел к Волге и занял Самару. Всё это дает право думать, что, может быть, через каких-нибудь полгода удастся побывать у своих и в Москве. От одной этой мысли сердце останавливается и в глазах начинает рябить от волнения. Прямо невозможно представить себе эти встречи, кажется, что не выдержишь. Вечером был в гостях вместе с нашими хозяевами у Пупу и слушал граммофон. Хорошее настроение создавалось у меня от пластинки «Ах, я влюблен в глаза одни», это романс, исполненный на скрипке, рояле и балалайке.

14.04.1919. Утром приехал прапорщик Егоров нашего орудия. Он ранен в плечо ружейной пулей. Что-то здорово навалились на нашу батарею. Последние дни мы всё время несли потери. Говорят, что ранено еще несколько солдат, хотя иначе и не может получаться. На фронте очень мало людей, и им, естественно, приходится отдуваться за всех тех, которые в большом количестве ходят во френчах и шпорах на всех тыловых станциях. Прямо удивляешься, откуда тут столько военных в то время, как на фронте по крайней мере в 4–5 раз меньше того количества, какое могло бы считаться минимальным для обслуживания данного участка фронта. Части всё время тают и тают, а пополнений что-то не видно. Вся же гуляющая публика, очевидно, считает такое положение нормальным и продолжает отдыхать от долговременного отдыха. «Земля наша теперь не велика и совсем не обильна, а порядка в ней всё же нет». Находя такое положение, безусловно, ненормальным, я, тем не менее, нисколько не завидую этим отдыхающим и никогда бы не согласился быть на их месте. Говорят, что наша пушка за это время подбила еще один бронепоезд. Вечерком сыграли в преферанс по полкопейки, который затянулся часов до 2 ночи. Высыпаюсь я что-то мало здесь.

15.04.1919. Собирался днем выехать в Ясиноватую, но так как поездов не оказалось, то пришлось отложить эту поездку до завтра. Отдыхать здесь великолепно, не то что на станциях недалеко от фронта. Там это просто мучение вследствие того нервного и панического настроения, которое обычно царит верстах в 10 от позиции. На самой позиции в этом отношении значительно спокойнее, никто так не волнуется и не нервничает, как в близком тылу. Газет здесь почти никаких нет, и, если правду сказать, я не особенно и стремился их доставать. Хотелось эти дни пробыть вдали от всех военных событий.

Видел двух наших офицеров, вернувшихся из госпиталя после сыпного тифа. Ну и обработала их эта болезнь. Это нечто ужасное. Редко можно встретить такие изможденные лица. Прямо можно было напугаться от одного только вида совершенно ввалившихся глаз.

Вечерком опять собрались сыграть в «железку» по маленькой. В результате игра приняла опять крупный оборот, но на этот раз я выиграл 1100 с лишним рублей. Так что покрыл весь свой проигрыш 12 числа и остался еще в «наваре» около 200 рублей. За время пребывания в Добровольческой армии это почти единственный случай, когда я выиграл в азартную игру. Стало дышать немного легче.

16.04.1919. Так как поезд должен был идти в 6 утра, то пришлось вставать в 4 с половиной. Хозяева тоже поднялись очень рано. Заботятся они поразительно. Кроме меня у них эти дни жило еще три офицера нашей батареи. Хозяйка прямо-таки засуетилась и забегалась окончательно в связи с нашим пребыванием у них. Со времени нашего с Андреем отъезда из Иловайской у них всё время, не переставая, менялись офицеры. Много перебывало у них и офицеров нашей батареи, благодаря чему они перезнакомились почти со всеми нашими офицерами. Мне на дорогу опять дали мешочек с провизией. Хозяйка наотрез отказалась взять с меня деньги за пансион.

Приехал я в Ясиноватую около 1 часу дня. Положение на этом участке под Авдеевкой не изменилось со времени моего отъезда. Наши всё время удерживаются у 4-го блока. Они всё время здорово гвоздят. Теперь состязание происходит главным образом между артиллерией. Сегодня они закатили четыре 6-дюймовых снаряда в здание блока, где был наш наблюдательный пункт, и разрушили его основательно.

Говорят, что на этих днях в Ясиноватой на водонапорной башне поймали большевистского наблюдателя с телефоном, который якобы отсюда корректировал стрельбу по нашему бронепоезду. Много все-таки таких шпионов болтается в нашем тылу. Сегодня прилично всыпали китайцам, которые появились на этом участке; Белозерцев сменили Алексеевские партизаны и солидно встретили этих желтолицых прислужников советской власти.

До сих пор продолжают прибывать подарки к Пасхе. Разные организации, должно быть, думают, что на фронте много народу, и поэтому присылают подарки еще до сих пор. Благодаря этому на каждого пришлось довольно много подарков по теперешнему голодному времени.

Сегодня спал уже не с теми удобствами, как вчера. Устроился на полу и не раздевался. Можно было бы явиться в Ясиноватую только завтра к вечеру, так как срок отдыха кончается для меня только 18-го в 1 час дня, но, с другой стороны, не хотелось получить за это замечание. Отдыхать же в Ясиноватой крайне гнусно.

17.04.1919. Ночью перебежали к нам и явились в Ясиноватую 4 офицера из большевистского штаба. Говорят, что каждый день они получали приказы о наступлении. Здесь у них 10 легких и 6 тяжелых орудий. Снарядов в данный момент у них 10 000 на одном только нашем участке. Пехоты здесь целых 2 полка и несколько эскадронов конницы. А между тем они не могут продвинуться. Если бы у нас были такие силы, мы бы далеко закатились. По всем признакам на этих участках день прошел довольно спокойно. Особой стрельбы не было слышно. Только под вечер взвод конно-горной батареи вышел в прорыв между Скотоватским и нашим участком и гвазданул по нашим гаубицам, убив там 7 лошадей и ранив несколько человек.

У большевиков между Скотоватой и Авдеевкой уже сплошной фронт, мы же пока оперируем в этом районе отдельными группами.

Командир вызвал сюда нашего заведующего хозяйством. Он всё время прохлаждается с женой в Иловайской, разводит там кроликов, заботится о какой-то экономии, сумма которой достигла уже 60 тысяч рублей, а здесь на фронте люди буквально голодают и едят черт знает что. Какой-то бездушный формалист и совершенно неопытный мальчишка. Совершенно исчезли в продаже спички. Кое-где с трудом можно их достать и по солидной цене — 6 руб. коробка.

18.04.1919. Сегодня наши начали наступать на Скотоватском и Юзовском направлении. Часам к 10 заняли и Скотоватую и Юзово. Но под Скотоватой рота из пленных кавказских красноармейцев перешла на их сторону и начала стрелять по нашим, вследствие чего пришлось снова оставить Скотоватую. Несколько невесело то, что снарядов у нас совсем мало, дают каких-нибудь 20 штук на орудие, и то приказывают экономить как можно больше, а красные по-прежнему гвоздят солидно и снарядов совсем не считают.

Около 1 часу прибыл на позицию. Пришлось от Ясиноватой идти пешком. Взвод стоит недалеко от оврага, который зарос деревьями. Всё в зелени и цвету. Цветут дикие груши и яблони и кусты, название которых мне неизвестно. Наши все основательно окопались. Стало похоже на то, что война принимает позиционный характер. Пехота тоже зарылась в землю. У третьего орудия завелась гармоника, и кто-то всё время без устали у передков играет на ней. После заката солнца в разных концах оврага начали петь соловьи. Вся красота весеннего вечера и его стройность нарушались только орудийными выстрелами. Всеобщее пробуждение не могло вязаться со смертью, и благодаря этому не могло получиться умиротворяющего впечатления от проснувшейся природы. А хорошо было бы полежать денька два на травке. Это я говорю не потому, что сильно устал, а потому, что хочется спокойно втянуть в себя первое дыхание весны, а потом — хоть куда угодно.

19.04.1919. Весь день с 4 утра и до 7 вечера просидел на наблюдательном пункте. Пришлось лежать на насыпи железной дороги. Был сильный крутящий ветер, всё время подымался песок и засыпал глаза. Голову приходилось держать вершках в двух от земли, чуть немного приподымаешься, начинают сейчас обкладывать ружейными пулями или запустят даже по нам несколько снарядов, чтобы мы вели себя спокойно и смирно. Под вечер запустил очень удачно две гранаты в группу большевиков. Гранаты разорвались в самой гуще этой группы и, безусловно, не могли не задеть нескольких красных. Это, собственно, первая моя самостоятельная стрельба и первые видимые поранения, нанесенные моею рукой. Стрелял я на 4 версты 100 сажень.

За последнее время участились переходы наших солдат на сторону большевиков. Это явление начало носить уже хронический характер, проделывают они эти побеги преимущественно ночью из полевого караула. К утру и выясняется, что 3–4 человек нет.

20.04.1919. Начали вставать в 2³/₄ ночи, а ложиться удается только около 10 с лишним вечера. Совершенно не высыпаешься. Такая история предстоит теперь каждый день. Дни становятся длиннее, и сниматься с позиции каждый день приходится на некоторое время позже, чем в предыдущий день. Подъезд и отъезд с позиции совсем открытый.

Утром, часов в 9, нам подвозили снаряды, красные заметили передок и начали обстреливать расположение нашей батареи. Мы с капитаном Вильманом сидели и мирно разговаривали. Вдруг ни с того ни с сего тяжелый снаряд прожужжал и бухнул шагах в пяти от нас. Нас оглушило, забросало землей и заволокло дымом. Около передков раздался чей-то крик. Оказалось, что 3 лошади нашего 4-го орудия ранены, 2 из которых довольно серьезно. К вечеру пошел сильный дождь, благодаря чему нам придется сегодня спать во всем мокром.

Вечером поручик Татарников по случаю своих именин устроил ужин с водкой из запасов от карательной экспедиции. Пить совсем не хотелось. Думаешь только о том, чтобы что-либо съесть и завалиться спать.

21.04.1919. Получили посылку с ветчиной, салом и куличом от Щербака, адресованную на господ офицеров 4-го орудия. Кроме того, из Кавказской наши прежние хозяева Дубинкины лично мне тоже прислали немного пасхального угощения.

Часа в 2 нам сообщили, что наш правый фланг обошли, и чтобы мы были готовы на всякий случай. Но потом оказалось, что красные только немного нажали справа и заняли правый наблюдательный пункт нашего правого взвода. Это наступление быстро ликвидировали. К обходам здесь все так привыкли, что это сообщение не произвело у нас во взводе никакого впечатления. Наши пластуны пробовали наступать на Путиловский завод и часть его как будто заняли.

У красных появились роскошные бронепоезда с хорошими орудиями и великолепными стрелками. Бьют здорово. Вечером сегодня они в момент выпустили 60–70 снарядов через наши головы по стоявшему несколько сзади нас бронепоезду и попадали очень близко от него, так что если бы он не передвигался, то ему пришлось бы туго.

Ночью около 12 поднялась весьма солидная, очень частая ружейная и беспрерывная пулеметная стрельба по всему участку этого фронта. Продолжалась она часа полтора. В смысле сна ночь была окончательно испорчена, так как всех разбудили и на всякий случай приказали быть в полной готовности.

22.04.1919. Получил от Андрея письмо. Сообщает, что он был в лазарете в Армавире. В Таганроге и Ростове все лазареты и госпиталя переполнены. За 6 дней пути до Армавира ему сделали одну перевязку. Рана у него совсем зажила. Вся история получается только из-за переезда колесом. Он не может ни согнуться, ни поднять чего-нибудь тяжелого. Поздравляет он меня с именинами и желает не играть в карты. Поручик Никольский приехал из Иловайской, видел там Андрея, он ходит с палочкой, собирается получить деньги и ехать лечиться дальше в Екатеринодар.

Утром вследствие ночной стрельбы нельзя было совершенно ни от кого узнать обстановку. Никто не знал, где наши, и что в данный момент нами занято. На наблюдательный пункт с утра пошел я. С утра всё было довольно покойно. Часов же с 7, когда обнаружилось наступление красных, выяснилось, что впереди нашего наблюдательного пункта наших частей нет. Вся пехота была на буграх, на которых находился я. Они сейчас же высыпали и начали отстреливаться. Я тоже открыл огонь из двух орудий. Наступали, должно быть, хорошие части красных, так как они стреляли весьма недурно. Наш бугор прямо засыпало пулями. Несколько раз пули настолько близко пролетали мимо моего правого уха, что оно прямо загоралось от теплоты, и я даже раза три за всё это время попробовал рукой, не идет ли кровь. Но всё было благополучно. На пункт я вызвал капитана Вильмана. Он предложил мне пока стрелять дальше, а сам смотрел кругом на создавшуюся обстановку. Красные лезли отовсюду и в неизмеримом количестве. Затем, со словами «нам здесь не удержаться», капитан передал приказание браться в передки. Пули, действительно, летели со всех сторон и попадали уже на батарею, которая стояла в одной версте сзади наблюдательного пункта. Когда мы пришли на взвод, там все уже были готовы к отходу, и мы двинулись.

Интересно то, что во время ружейного обстрела многие конные почему-то усиленно хотят быть пешими. Я, как всегда, ехал на своей Охре, которая последнее время не сразу дает на нее садиться, приходится немного потанцевать, прежде чем удастся вскочить на нее.

Ездовой среднего уноса, желая предохранить себя от пуль, совершенно лег между своими двумя лошадьми. Я возмутился и крикнул: «Такое комическое положение чтобы я видел в последний раз». Только он успел выпрямиться, как пуля попала ему в рукав полушубка, но тела не задела.

Пехота наша отходила вслед за нами. У переезда через железную дорогу выяснилось, что наш правый фланг тоже отходит. Верстах в 2 от станции Ясиноватой (впереди ее) мы задержались. Часа в 4 подошли еще взвод 5-й батареи и пехотное подкрепление. Было приказано восстановить положение. Но вследствие того, что скоро уже наступила темнота (темнеет теперь сразу после 7 вечера), мы не продвинулись дальше, а остались на занятых позициях.

Красные за последнее время начали крыть преимущественно бризантными снарядами. Рвутся они очень эффектно, с большой силой и здоровым треском. Сегодня Ясиноватая была уже под обстрелом. Они крыли по станции и по окраинам селения.

23.04.1919. Сегодня день моего Ангела, и в этот день как раз пришлось поработать больше, чем в какой-либо другой. С ночи поднялся сильнейший ветер и, несмотря на то, что день был солнечный, от холода нельзя было нигде спастись. Я оделся совершенно по-зимнему, так градусов на 15–20 ниже нуля, и то совершенно пропадал.

С раннего утра красные начали нажимать с трех сторон: со стороны Юзово, Авдеевки и Скотоватой. Вся беда в том, что у нас со снарядами стало не очень густо и даже совсем скверно. Примерно до одного часу мы держались на занятой позиции, но затем все пушки ушли, и осталось только 4-е орудие. Стреляли мы на прицел 33 и снялись только тогда, когда от начальника участка пришло приказание: отойти, как можно скорее. Красные исковыряли всё поле снарядами, но по нам не попадали. И только после того, как мы двинулись, они залепили по тому месту, где мы стояли. Пока мы проходили через Ясиноватую, большевики всё время провожали нас бризантными и попадали очень близко, только несколько левее.

Вся Ясиноватая была совершенно мертва и пустынна. Во всех домах окна закрыты ставнями или подушками и досками. Жители все попрятались в погребах. На станции горел какой-то бак с 700 пудов мазута, подожженного тяжелым снарядом. Таким образом, восстановить положение не удалось, а пришлось отступать еще дальше и оставить Ясиноватую, которая представляет собою крупный железнодорожный узел.

Не успели мы присоединиться к остальным нашим пушкам, как полковник Соколов потребовал наше 4-е орудие налево, на открытую позицию. Мы выкатились рысью прямо в наши цепи и начали гвоздить по цепям красных. После 4–5 наших выстрелов большевики закатили нам гранату не особенно приятного свойства. Она пролетела над моей головой вершков на 5–6, сдула меня воздухом с ног и разорвалась шагах в пяти сзади. К счастью, никто не пострадал, но меня в первый момент все уже считали погибшим. Приятный подарок ко дню Ангела. Всё-таки чем-то особенным отметился этот день.

Пришлось взяться в передки и сняться с этого места. Кроме того, снарядов у нас осталось только два. Вообще красные за последнее время начали очень прилично стрелять. В особенности хорошо садят у них броневики, которые с 2–3 снарядами попадают куда хотят. Сегодня у нас как будто и пехоты было немало, а между тем пришлось отступать. Последние разы для подкрепления присылались наши пластунские казачьи части, а они что-то совсем не того. Говорят, что нашу пехоту сегодня солидно попугал броневой автомобиль противника.

К вечеру мы были верстах в 6 сзади Ясиноватой. Под самые сумерки большевики закатили снаряд в один из наших броневиков, который стоял на линии Ясиноватая — Криничная. Там что-то загорелось, и начали взрываться снаряды. Мы отступили с другой группой вдоль железной дороги Ясиноватая — Макеевка.

Последнее время стали приказывать перерезать все провода в сторону противника. За время нашего стояния у блока № 4 наши телефонисты всё время включались в телеграфную линию и подслушивали большевистские разговоры. Интереснее всего то, что однажды наши подслушали такой разговорчик: «Мы подслушали разговор и узнали, что на наш левый фланг приходят пластуны»… Из этого выяснилось, что большевики также нас хорошо подслушивают.

На ночь мы расположились в городке Дмитриевск.

24.04.1919. С утра почувствовал себя крайне неважно. Еще вчера вечером у меня начала болеть голова, но я это относил к действию гранаты.

Вчера во время отступления из Ясиноватой наши разведчики раздобыли табаку, орехов и консервов. С такими мерами я не могу согласиться. Всё это можно официально реквизировать, так как всё это всё равно разберут большевики. Как только выехали на позицию, начался дележ всего этого. В общем, каждому досталось понемногу всего.

Часов около 2 мне стало совсем скверно, и я уехал в обозе 1-го разряда в Дмитриевск. Нашел себе комнатку, попросил устроить себе постель и сразу же завалился. Спал неважно, скорее находился в каком-то полубреду, но тем не менее проснулся на следующий день только около 1 часу дня, отхватив подряд почти целые сутки.

25.04.1919. Теперь я решил, что, очевидно, у меня нечто простудное. Обратиться, собственно, не к кому и нужно думать, что дня за 2–3 вся эта история должна будет пройти. Хозяева мои очень милые люди. Устроили мне сегодня великолепную постель на сетке. Каково здесь настроение, разобраться трудно. Так, как будто очень многие хорошо относятся к нашей армии. Все только страшно боятся боя в этом городке. Говорят, что, должно быть, большевики войдут сюда, так как они от многих слышали, что раз мы пришли в какое-либо место, то уж обязательно туда придут красные. В общем, как видно, не совсем надеются на нашу армию. И действительно, мы как-то не можем удерживаться на одном месте, а всегда то отходим, то опять наступаем.

Здесь много заводов и около 30 тысяч рабочих, настроение которых очень различно. Красные продолжают нажимать и заняли ст. Криничная. Они наступают по всему фронту. Со снарядами у нас совсем дело табак. На целый день дают по 7 штук на пушку, а день ведь тянется с 3 утра до 8 вечера, т. е. 17 часов. Вечером принял аспирин и решил ночью хорошо пропотеть.

26.04.1919. Часа в 3, когда я от принятого аспирина был весь в поту, влетел в дом фельдфебель Сапрунов и прерывающимся голосом проговорил: «Собирайтесь скорее, нашу улицу обстреливают ружейным и пулеметным огнем. Обоз сейчас уходит». Я переменил белье, собрал свои вещи и вышел на улицу. Всё, что я услышал, это было 9–10 ружейных выстрелов, правда, не особенно далеких. Когда я увидел Сапрунова, я сказал ему: «Если бы вы были в моем подчинении, то я бы послал вас на несколько часов под винтовку за ваше паническое настроение». Вообще в этом отношении в обозе прямо-таки всегда бывает больше всего паники и панически настроенных господ.

Часа в 4 утра обоз все-таки тронулся и я вместе с ним. Остановились в нескольких верстах от Дмитриевска. Я отдал постирать свое белье, но только его успели выстирать и поставили вывариваться, как пришло приказание: отойти еще версты на четыре. Пришлось взять всю эту мокрую штуку и сушить ее на солнце и на ветру во время остановки.

Наши оставили Дмитриевск. Пехота наша рассказала, что когда они проходили через этот городок, то страшно боялись, что по ним начнут стрелять рабочие. На самом же деле почти из каждого дома им выносили хлеб, молоко, пышки и отнеслись к ним так, как нигде раньше. К вечеру у меня по всей шее появилась какая-то сыпь вроде прыщей. Я никак не мог решить, что это значит, и решил ехать завтра рано утром в Иловайскую к врачу, чтобы выяснить, что это за болезнь, которая меня начала уже серьезно беспокоить.

27.04.1919. В 3 утра, когда еще пели соловьи, поехал в Иловайскую через Харцызск. В Харцызске всё эвакуируется. Отправляются составы чуть ли не больше 100 вагонов: за несколько верст до Иловайской все пути загромождены составами.

Заехал я сначала в Федоровку, где стоит наш обоз 2-го разряда. Тут все сады цветут. Роскошная картина и великолепный запах. Одним словом, живи и радуйся, если бы было нормальное время, а так эта весенняя красота наводит только грусть и тоску. Кроме того, в данный момент моя шея являет печальный вид. Получив необходимые бумаги, я отправился в лазарет, но оказалось, что он уже эвакуирован в Матвеев Курган. Я обратился к какому-то военному врачу, но так как он крайне поверхностно осмотрел меня с расстояния пяти шагов на перроне вокзала и прописал какую-то ересь, то я решил обратиться к частному. Тот выслушал меня как следует, сказал, что это какая-то лихорадка, и предложил мне полечиться дней 5–6.

Днем приехал в Иловайскую командующий Кавказской Добровольческой армией генерал барон Врангель. Представительный и обаятельный мужчина. «Я слышу ваш стон, — сказал он войскам. — Я знаю, как тяжело вам приходится в этой борьбе, но помните, что врагу еще тяжелее, потому что этот враг — презренный враг. Он за своей спиной имеет разоренную страну, которая его проклинает. Вы же имеете за собой родные села и станицы, которые вас поддержат. Держитесь, орлы! Через короткое время я обещаю сменить вас новыми, свежими частями».

Действительно, многие полки на этом фронте выдохлись окончательно. Говорят, будто бы от адмирала Колчака получено приказание пожертвовать всем Донбассом и все силы направить на присоединение к нему. Он бросил нам навстречу корпус. В связи с этим говорят, что по линии Ново-Николаевская — Матвеев Курган — Лихая устраивается укрепленная позиция по всем правилам военной техники, куда мы и будем отходить. Но это опять-таки всё слухи, а определенного ничего не известно. Многие считают такой отход вполне рациональным, так как там мы уходим из этой сплошной сети железных дорог: тут всё прямо переплетено железнодорожными линиями. Кроме основных линий везде и всюду многочисленные ветки к бесчисленным рудникам, которые соединяются между собой. Нельзя указать тут место, где вас не достали бы бронепоезда; бронепоездов, и притом очень хороших, у красных развелось уж очень много.

Сегодня наши оставили Ханженково. Какой-то капитан говорил, что будто бы и Харцызск уже занят противником. В Иловайской среди жителей царит паника, начали всё эвакуировать. Мирное население тоже укладывается и приводит в порядок погреба. Красные нажимают еще и со стороны Моспино, собираясь выйти на линию железной дороги сзади Кутейниково и таким путем отрезать Иловайскую. Почему наши отходят дальше — непонятно. Подкрепления прибывают сюда, а положение не улучшается. На ночь я все-таки разделся как следует, чтобы не пропустить случая поспать по-человечески.

28.04.1919. Встретился здесь с корнетом Степановым, с которым вместе ехали от Екатеринослава в Добровольческую армию. Сообщил мне, что брат его убит на Кубани. Он был ранен и не мог отойти вместе с эскадроном при спешном оставлении одного из хуторов. Через несколько часов наши снова заняли эти хутора. Корнет Степанов нашел лишь изуродованный и раздетый труп своего брата, половые органы были вырезаны и прибиты гвоздем ко лбу. Кроме того видел двух могилевцев — Терещенко и Женю Крокосевича. Последний шел с какой-то сестрой и уверял меня, что за последнее время от непрерывных боев у него сильно расшатались нервы. В Иловайской по-прежнему достаточно тревожно. Довольно ясно слышна бывает временами ружейная и пулеметная стрельба. Мои хозяева тоже не знают, что делать: уезжать или оставаться. Обоз 2-го разряда нашей батареи тоже собирается отойти куда-то подальше.

У меня на плечах появились прыщи в достаточном количестве. Я еще раз обратился к доктору, и он снова сказал, что это от лихорадки.

Фронт теперь проходит между Ханженково и Харцызском. Наступление красных со стороны Бешево и Моспино как будто ликвидировано.

У нас уже появились батареи, вооруженные английскими орудиями, к которым имеется основательное количество снарядов. Говорят, что вся наша артиллерия будет перевооружаться и что наша батарея тоже скоро получит английские пушки. Это будет намного веселее, а то уж больно скучно у нас с нашими снарядами. Вообще, русские даже в войне с русскими имеют худшую артиллерию и значительно меньше снарядов и технических усовершенствований, чем у противника. Так было в германскую войну, так получается и теперь, в междоусобную.

29.04.1919. Получились сведения, что наши части не собираются сдавать Иловайскую и перейдут сами в наступление. Сил здесь наших накопилось много в сравнении с тем, с чем мы обыкновенно привыкли удерживать целый участок фронта. Поэтому нужно думать, что если наши не хотят сдавать Иловайскую, то они ее удержат. Вообще, в связи с последними известиями, здесь наступило заметное успокоение. Обоз наш остался в Федоровке, благодаря чему я опять имею возможность остаться здесь, так как в данный момент я числюсь при обозе.

Часов около 5 вечера над Иловайской появился большевистский аэроплан. Он сделал круг и сбросил две бомбы, которые вреда не принесли. Через полчаса появился второй аэроплан, который летел прямо по направлению к станции. Его встретили довольно частым ружейным и пулеметным огнем. Стреляли все, у кого в этот момент были винтовки и кому было не лень. Аэроплан опять бросил две бомбы и завернул, не долетев до станции. На этот раз какую-то женщину ранило осколком в живот.

Вечером после наступления темноты приехал сюда Татарников. Рассказывал, что их сегодня прилично обстрелял автоброневик противника. У них здесь, по-видимому, немало действует таких автомобильчиков. На нашу пехоту и вообще на всех солдат эти авто действуют довольно сильно. За зиму все отвыкли от этой прелести, но теперь скоро снова попри-выкают. Говорят, что на этот фронт ожидают 10 танков, которые будто бы 27 числа в 2 часа дня вышли из Екатеринодара и будут доставлены сюда в спешном порядке.

30.04.1919. Наши всё время топчутся здесь на этих участках, но вперед не продвигаются, а скорее отходят в некоторых местах, хотя на очень незначительное расстояние. В районе Луганска идут успешные для нас бои. Здесь предполагается какая-то операция генерала Шкуро, но его дела идут как будто не совсем важно.

Впервые за всё это время более подробно прочел относительно фронта адмирала Колчака. По прежним сообщениям и слухам казалось, что он значительно ближе, чем это выясняется теперь. Линия его фронта проходит примерно так: от Зуевки (между Вяткой и Глазовым) на Елабугу, Чистополь, Бугуруслан, Оренбург (верст 70 западнее его), Уральск, Новоузенск, Александров Гай. Говорят, что англичане сообщили о том, что уже недели через две у нас с ним будет связь, то есть, другими словами, соединимся. Но это едва ли так: две недели все-таки очень короткий промежуток времени.

Под Манычем наши основательно встряхнули красных: взято 13 орудий, 60 пулеметов и 3500 пленных. Если судить исключительно по газетным сведениям, то наши дела блестящи, а на самом деле они, я сказал бы, значительно хуже, хотя в общем и не скверно.

1.05.1919. Среда. Веселый месяц май. Но не многие в России так скажут. Лишь некоторые посмеются, а большинство поплачет. Общая разруха сильно затянулась и еще неизвестно, когда и чем она закончится. Хуже всего то, что такое состояние гражданской войны, когда каждому открывается широкое поле для полного произвола, во фронтовой полосе страшно пагубно отзывается на всём народе. И нужны будут нечеловеческие усилия, чтобы потом, при водворении порядка, заставить всех отстать от своих привычек и считаться с известной законностью и даже силой. С этой стороны вред, нанесенный России большевиками, будет чрезвычайно трудно чем-либо загладить. Всё нынешнее поколение, которое ведет эту ужасную по жестокости войну, должно быть останется больным в нравственном отношении до конца своих дней. А сколько людей окажется с совершенно разбитой нервной системой. Пока что я не могу еще жаловаться на свои нервы, но несомненно, что вся эта история и на мне может отразиться. Как хотелось бы увидеть своих и поговорить обо всём. Очень много материала и переживаний накопилось за это время. Страшно желал бы встретиться с Арнак. Говорил бы, кажется, не умолкая, с чувством и в этом нашел бы величайшее удовлетворение и тихую радость. Я думаю, что у многих из нас ощущается такая потребность, но между собой мы обыкновенно о своих переживаниях совсем не говорим. Да и где там, если на позиции приходится в любую минуту заботиться главным образом о какой-либо еде, а иначе совсем пропадешь.

Говорят, Андрей за это время совсем переменился, мечтает только о соловьях и лунных вечерах. По всем признакам, он завел себе в Армавире какую-то даму сердца. Мне из канцелярии передали письмо на его имя. Я думал, что это какое-либо деловое, раскрыл его и, полагая, что у него секретов нет, а всё что касается его, то отчасти касается и меня, так как у нас всё общее, собирался его прочесть и, конечно, страшно удивился, когда налетел на любовное письмишко. Дело, как видно, у него заварилось серьезное, пахнет уже чем-то семейным. Лично я такими пустяками не занимаюсь и веду на редкость скромную жизнь. Вот вам и Андрей, здорово он меня этим удивил!

Распустилась сирень и многие другие кусты и цветы. Пахнет хорошо, только немножко стало холодновато за последние дни.

Некоторое время тому назад генерал Деникин объявил декларацию, главнейшие пункты которой следующие:

1) борьба с большевиками до уничтожения;

2) созыв всероссийского народного собрания на основах всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права;

3) земельная реформа;

4) освобождение рабочих от эксплуатации их капиталом.

Несколько запоздала эта декларация, а то многие, не зная всё это время истинную физиономию Добровольческой армии, оставались совершенно в стороне или даже совсем не сочувствовали ей, думая, что она преследует реакционные цели. Появись эта декларация раньше, и у нас было бы значительно больше сторонников из рабочего класса. Нужно сознаться, что агитация у нас развита слишком слабо, между тем как большевики на нее обращают самое серьезное внимание и забивают всем головы своей программой.

Вечером затеяли мелкую домашнюю игру по полтиннику, и я умудрился каким-то образом проиграть целых 710 рублей.

3.05.1919. Наши офицеры поехали в Армавир изучать английскую материальную часть и получать пушки. Рассчитывают вернуться через 2–3 недели. Танки всё время едут и никак не могут доехать. Говорят, что в Ростове их осматривали два дня, теперь они застряли в Таганроге. Проезжавшая английская миссия знакомилась с этим участком.

Красные всё продолжают лезть: 2-го числа они начали наступать на участке нашей батареи. Это наступление было отбито нашим артиллерийским огнем. Стреляла батарея очередями. Это первый раз за последнее время. Татарников рассказывал, что им всыпали должным образом. Я уже почти совсем поправился. Снял повязку с шеи, остригся под ноль и побрился. Стало много легче. Хочу помыться завтра и вернуться в батарею.

4.05.1919. С утра меня разбудил прапорщик Егоров и сказал, что где-то очень близко идет сильный бой. Действительно, отчетливо слышна была ружейная и пулеметная стрельба. Часов в 11 я собрался пойти в баню, но так как стрельба приближалась, то я решил немного обождать, так как выскакивать из ванны полуголым и полувымытым в случае нашего дальнейшего отступления не представляется особенно интересным.

Наступали красные со стороны Моспино. Часов в 12 стрельба как будто бы несколько стихла, и я пошел и вымылся, как следует. Часам к 3 бой снова сильно разгорелся. Они заняли Моспино и отрезали наш бронепоезд «Генерал Алексеев», который двигался по оставшемуся в его распоряжении небольшому участку пути и отбивался чуть ли не в упор. Вечером по стрельбе можно было судить, что дела наши не совсем хороши.

Часов в 8 наши части перешли в наступление, заняли Моспино, освободили бронепоезд и отогнали красных. Говорят, что человек 200 перешло во время этого боя на нашу сторону.

Приехал из Екатеринодара шт. — кап. Громов. Говорит, что там война совершенно не чувствуется, военных очень много и все они одеты с иголочки. Нашим Азовско-Донским фронтом мало интересуются, а главное внимание обращают на Царицынский.

Много говорят и пишут о большом восстании казаков в тылу большевиков в Верхне-Донском округе. По сведениям, восставшие располагают артиллерией и хорошо организованы.

5.05.1919. С утра всё тихо. В Иловайской население опять успокоилось. Красные, очевидно, довольно далеко. Вчера их все-таки встряхнули, надо полагать, довольно основательно.

Сегодня решил отправиться в батарею. У нас в батарее за последний период боев и отступлений завелись экипажи, на одном из которых я и отправился. Хозяева ничего не взяли с меня, а кормили так, что и 30 рублей в сутки было бы мало платить за все эти блюда.

Наши стоят верстах в 7 от Иловайской, недалеко от рудника, в который приходят ночевать. Здесь наша батарея занимает дом с электрическим освещением и прочими удобствами. Спать, конечно, приходится на полу. Грязь во всём доме держится солидная.

В этот день на наблюдательном пункте убит наш телефонист, доброволец Шишков, гимназист 5-го класса. Ему гранатой совершенно оторвало голову. Еще в январе он поступил к нам, тайно удрав от родителей; его отыскали, приехали и взяли. Затем родные отпустили его из дома и снарядили вещами. А тут уже такая катастрофа.

6.05.1919. Вечером спустился на руднике под землю сажень на 100. Очень интересно побывать все-таки в шахтах. При спуске ощущается повышенное давление, которое чувствуется главным образом барабанными перепонками и при дыхании. В шахте внутри страшно сыро и темно, ходить приходится совсем согнувшись. В некоторых местах стоят машины, которыми выкачивается вода. Коридоры тянутся на большом пространстве и имеют много боковых ходов, благодаря чему запутаться там пара пустяков. В том месте, где выбирался уголь, выделялся какой-то неприятный газ. Работать там, по-моему впечатлению, очень тяжело. Трудно понять психологию людей, которые работают там всё время. Нет ничего удивительного, если эти люди, не разобравшись в свободе и примкнув к большевикам, делаются зверьми.

Танки наконец прибыли в Иловайскую. Предполагают, что уже завтра они должны быть на нашем фронте, на участке Моспино, и перейти в наступление. Уже пора.

7.05.1919. С утра предполагалось наступление слева от нас. Но почему-то всё было спокойно с утра и вообще весь день. По каким-то соображениям наступление было отложено до завтра.

Холод стоит адский. На позиции мы устроили шалаш из досок, разводим там костер и только таким образом слегка согреваемся. Целый день, не умолкая, по всему участку идет ружейная перестрелка. Артиллерийского огня очень мало. Мы стреляем только в крайних случаях, и то очень немного.

К полудню сменилась наша пехота. Пришли сюда казаки-кубанцы. Говорят о том, что вся 3-я дивизия будет оттянута на отдых, а потом пройдет на Царицынский фронт. Но это остается только слухом. Пехоту нашу сменили, а артиллерия осталась. У кубанцев все части значительно пополнены. В пеших сотнях у них насчитывается по 150–200 штыков. Наш участок заняла команда разведчиков 4-го пластунского батальона. В этой команде более 100 человек. Несколько неинтересно только то, что эти пластуны еще почти совсем не обучены. Как ни странно, некоторые из них глохнут от своих собственных выстрелов. Обе стороны держатся пассивно и основательно окопались.

Вечером привезли нам новое английское обмундирование для солдат. Материал очень хороший. Сапоги, например, года за три не сносить.

Некоторое время тому назад наша батарея получила несколько английских мулов. Интересно то, что когда орудие подымается в гору, то солдат обыкновенно покрикивает на единственного мула, который ходит в запряжке нашего 4-го орудия: «Мул тяни, мул тащи». Очень выносливые и почти не требующие никакого ухода за собой животные. Питается чем угодно, говорят, что у них не может быть потомства.

8.05.1919. Слева началось наступление. Всё время хорошо слышна усиленная стрельба. Говорят, что там пошли танки. Часа в 3–4 дня на нашем участке получилось что-то непонятное. Ни с того ни с сего вдруг открылся интенсивный огонь, и наша пехота начала отступать. Лошади у нас были разамуничены и паслись в поле. Пришлось спешно их запрячь. У нас оставалось только 3 снаряда. Мы выпустили 2 шрапнели для подбодрения пехоты и решили еще подождать, временно не браться за задки. Из штаба батальона все повозки уже драпанули назад на рысях. Потом команда разведчиков остановилась и вновь заняла свои окопы. Положение восстановилось. Наши подвезли снаряды, и мы начали стрелять по отступающим колоннам красных, которые, вследствие нажима наших на соседнем левом участке, отходили параллельно нашему фронту. Та пехота красных, которая была против нас, еще удерживалась до ночи, а потом тоже оставила свои окопы.

9.05.1919. Мы утром слегка продвинулись вперед. В этот день и наш участок должен был перейти в наступление. Наши пластуны сегодня встретили довольно серьезное сопротивление со стороны красных, которые удерживались на буграх за хутором Холодным. Офицеры в этих казачьих частях какие-то нерешительные, а то многое можно было бы сделать с этими солдатами, несмотря на их неопытность.

К вечеру наши части остановились верстах в 7 от города Дмитриевска. Днем купили барана и великолепно подзакусили. На ночь устроились на хуторе в комнате начальника боевого участка. Тот рассказывал про страшный разврат и упадок нравов в Екатеринодаре. В этом отношении в особенности гимназистки представляют собою проституток, по его словам.

10.05.1919. Утром пошли опять вперед. Продвигались мы с некоторой осторожностью. В хуторе Холодном наблюдал знакомую картину разграбленного хозяйства. Только здесь большевички были несколько человечнее, чем у нас. Здания, по крайней мере, остались целы и несколько, экземпляров домашней птицы, которая испуганно и уныло бродила по пустому двору. Больше ничего не осталось.

В этот день я чувствовал какую-то скуку. Всё время уходил вперед от пушки и путешествовал по занятым окопам. Здесь было много китайцев. Они натаскали много досок и камней из деревни, которыми укрепили свои окопы. Жители жалуются, что китайцы перерезали почти всех кур. Жалование требуют аккуратно 1-го и 15-го числа, иначе отказываются воевать. За опоздание в его выдаче третьего дня убили своего командира и переводчика. Часов с 12 дня китайцы обычно говорят: «Мой кушать хочет» и идут есть чуть ли не за 5 верст от окопов. Стреляют они всё время, не переставая, расстреляв же все патроны, уходят, говоря: «Мой машинка не работает, дай патроны». Местные жители передают, что назревает открытая вражда между китайцами и красноармейцами.

В обеденное время мы вошли в Дмитриевск. Появились слухи о том, что нами занята станция Ясиноватая и что группа большевиков, ушедшая из Дмитриевска, окружена. Эти слухи были настолько упорны, что когда первому орудию батареи удалось разогнать прислугу у выехавшей на открытую позицию красной батареи, командир сотни говорил начальнику орудия: «Вы особенно по ним не стреляйте гранатой, так как они всё равно наши». Взять мы их не могли, так как их защищала неприятельская пехота, а ночью их увезли. Достали в городе много большевистских газет. Они уделяют много внимания восстанию атамана Григорьева. Относительно нашего фронта они в своих сообщениях слегка переборщили. Сообщили уже о том, что ими взяты Ростов и Таганрог. Говорят, что у них нелады с «батькой» Махно, который до этого времени работал вместе с ними. Есть сведения, что Махно выступил против чрезвычаек и на своих плакатах помещает лозунг «Бей жидов».

11.05.1919. Несмотря на то что говорили, будто бы эта группа коммунистов отрезана, они всё еще удерживаются. Раза два даже пробовали наступать. Мы стояли очень близко от пехотных окопов. Целый день пули свистели по батарее. Несколько штук попало в щит и в лотки с патронами. Они основательно нажали на наш левый фланг, где участок занимал 8-й пластунский батальон. Оттуда приехал конный и комично сообщил, что «8-й батальон немножко в беспорядке отступает». По городу они закатили несколько тяжелых снарядов. Интересно то, что на поручика Пользинского тяжелые снаряды производят весьма солидное впечатление: у него ноги начинают подкашиваться. Наша левая группа заняла город Мариуполь и захватила 2000 пленных. Наступление начинает сказываться. Захвачен бронепоезд противника «Карл Либкнехт».

12.05.1919. Утром началось наше наступление: 3-е и наше орудие пошли в авангард. Двигались мы вместе с пехотными частями. Теперь нам стало ясно, что Ясиноватая не была взята и что ее нужно еще брать. Без особых задержек мы вышли на линию Ясиноватая — Криничная. Слева от нас генерал Шкуро, выйдя в тыл красных, занял ст. Юзово и Авдеевку. Таким путем в их распоряжении осталась только линия Ясиноватая— Скотоватая. Наступление наше для них должно быть было несколько неожиданным, так как начали эвакуировать Ясиноватую несколько поздновато. Мы открыли огонь по отступающим густым колоннам красных, которые очень поспешно перевалили через железную дорогу на Скотоватую и побежали дальше. Снарядов у нас, по обыкновению, было мало, и мы почти все выпустили по отступающим.

Через некоторое время начали один за другим выходить из Ясиноватой поезда. На всем протяжении они были нам очень хорошо видны, так как эта дорога проходит перпендикулярно нашему движению. Как оказалось, наши партизаны к этому моменту уже успели выйти на эту линию и наложили на рельсы шпалы и целую кучу рельс. Когда начали обстреливать первый поезд, то он ускорил ход; машинист, должно быть, лег на пол и, не видя этой баррикады, налетел на нее. Передние колеса паровоза перескочили через часть этих шпал и рельс, всё это там перепуталось, и шагов через 200 паровоз остановился, не имея возможности двигаться ни вперед, ни назад. Второй путь тоже застопорился. Занятно было видеть, как броневики, вышедшие со станции через 10–15 минут, подойдя к этому месту, начали метаться вперед и назад. Они отстреливались еще часа 2–3, но потом принуждены были сдаться. Один матрос до последнего стрелял из пулемета. Его схватили, и командир 2-го офицерского полка Манштейн[106] собственноручно расстрелял его. Вся башка у этого прохвоста разлетелась вдребезги.

Один из броневиков был «Военных моряков Балтийского флота» № 2. На нем была хорошая, не совсем подходящая большевикам надпись: «Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобожденья своей лишь собственной рукой».

Всего было захвачено 7 составов и 3 бронепоезда. В одном из составов на платформах были два броневых автомобиля, которые тоже попали в наши руки. Кроме этого, была захвачена богатая хозяйственная добыча. Говорят, что в Ясиноватой чуть ли не в полном составе попал в плен какой-то большевистский штаб; одним словом, прилично щелкнули в этот день по красным. Лично я думал, что Ясиноватую будет не так легко вернуть, когда мы оставляли ее 23 апреля. Мы прошли правее станции через деревню Ясиновку и к вечеру заняли деревню Землянки, где и остановились на ночь.

13.05.1919. С утра двинулись дальше. Под Скотоватой они оказали нам небольшое сопротивление, но мы артиллерийским огнем сообщили им вполне достаточную скорость для того, чтобы они очень скоро убрались. Днем вошли в Скотоватую. Наша пехота сегодня дошла до полустанка Петруньки. Знаменитый желтый бугор за Скотоватой, который доставил нам в марте массу неприятностей, теперь был взят очень быстро, без сопротивления.

Нужно сказать, что наши цепи во время этого наступления поражают своею численностью. Как-то прямо странно видеть так много своей пехоты, в то время как за все эти бои привык с 30–40 человеками защищать целый участок против 1000 красных.

Легли спать сегодня что-то часов в 8 вечера. Это редкий случай за всё это время, и вставать завтра будем часов в 7 утра. Можно будет слегка ожить, а то уже духу не хватало вставать в 2 с половиной утра и устраиваться на ночлег только часов в 10.

14.05.1919. Двинулись на полустанок Бетманово. Предполагалось сначала, что сегодня будет дан отдых. Но разведка выяснила, что большевиков вблизи нет, и мы двинулись на Горловку. Прогнали со станции нашим огнем бронепоезд красных и пошли левее Горловки, которая была сейчас же занята нашей пехотой, на Никитовку (ныне в черте г. Горловка). В нескольких верстах от станции вступили в бой, который затянулся до ночи.

Коммунисты задержались у Никитовки, другие части красных, как говорят, отступили дальше. Бронепоезда их после ясиноватской ловушки стали много осторожнее и значительно пугливее, чем раньше. Ночевать пришлось в поле прямо на дороге. Ночью развели костер и самостоятельно варили уху из мелкой рыбешки, которую наглушили днем ручными гранатами. Удивительно, что до этого времени здесь так холодно, сыро и идут всё время дожди. Спать было скверно: одному боку от костра было жарко, а другой замерзал от холода. В таких условиях в два счета можно получить солидную болезнь.

15.05.1919. Утром пролетали над нашими позициями 3 аэроплана красных. Они сбросили несколько бомб и целую кипу прокламаций, в которых заключалось обращение к офицерам. Там указывалось на то, что мы якобы находимся в безнадежном положении, что они нас приперли к морю и окружили со всех сторон. Шутники, право… Говорят это тогда, когда мы наступаем по всему фронту, а их армия бежит. Заканчивалось это обращение такими словами: «Всякому честному офицеру найдется достойное место в Красной армии, и если Вы не потеряли способность, то Вы должны понять, что Вас обманывают, и т. д.».

Днем мы вошли в Никитовку. Это большая узловая станция. Тут они взорвали 2 порядочных железнодорожных моста, чем преградили на несколько дней путь нашим бронепоездам. По словам жителей, красноармейцы под влиянием последних поражений решили отступать до Харькова. Вообще, как видно, боевой дух у них в данный момент сильно упал, и начинается разложение. Отсюда мы двинулись по направлению на Бахмут и к вечеру заняли ст. Майорское.

16.05.1919. Целый день пришлось задержаться в Майорской. По Константиновской ветке всё время подходил к нашему расположению большевистский бронепоезд, который своим огнем приводил в ужас обитателей Майорской. По Бахмутской линии тоже всё время появлялся бронепоезд, но тот вел себя значительно скромнее. Вечером наша разведка дошла до станции Курдюмовка. Завтра двигаемся дальше.

17.05.1919. Мы изменили направление и пошли на Константиновку через станцию Магдалиновка. Наступали мы вдоль железной дороги. Всё это расстояние в 25 верст я прошел пешком. К вечеру мы добрались до станции Константиновка. Интересно то, что жители крайне удивлялись количеству наших войск. Они говорили, что они привыкли видеть нас самое большее в количестве 80 человек, а теперь наши цепи по своей густоте начинают приближаться к большевистским. Действительно, пластунов много, но наступают они крайне вяло и нерешительно. Артиллерии приходится идти вместе с ними в цепи, а то они совсем чувствуют себя неуверенно. Так, сами по себе казаки как будто и ничего себе, но командный состав у них никуда не годится. Скверно то, что они страшно распущены и грабят всюду, где только можно. Прямо возмущаешься, что их не могут прибрать к рукам. Наши солдаты в этом смысле держатся очень хорошо, да и мы постоянно за ними следим. Ночью казаки растащили пиво с одного из заводов, принадлежавшего какому-то еврею.

18.05.1919. Командир предложил мне быть у него, как у начальника артиллерийской группы, адъютантом. Я отказался и просил оставить меня в боевой части. Взамен себя я нашел желающего — поручика Пользинского. Вообще, службу в Добровольческой армии, я понимаю как службу именно на фронте и в боевой части.

Днем наш взвод перешел в экономию Феттера около колонии Екатериновки, на которую мы не совсем удачно наступали 3 марта. Приятно было вспомнить более тяжелое время и побывать в хорошо знакомых местах. Теперь на Константиновку мы наступали совсем иным путем. Получены сведения о взятии Бахмута. Наши части там везде вышли на ту линию, которую занимали в январе и феврале месяце. За 10 дней мы вернули почти всю ту территорию, которую медленно с упорными боями оставляли в течение 3 с лишним месяцев. Наступление это не только для большевиков, но даже и для нас было полной неожиданностью. Развивается оно очень успешно по всем направлениям, причем почти всё время наши части выходят в тыл красных, наводя на них панику.

19.05.1919. Был тихий и спокойный день. Ходил по окрестностям и чувствовал себя, как на даче. Достал где-то удочку и пробовал ловить мелкую рыбешку, но очень неудачно: совсем не клевала. Ел в колонии мед и беседовал с жителями. Большевики их сильно обобрали, но у них все-таки много еще кое-чего и осталось. Живут в колонии очень хорошо. В экономии Феттера была коммуна, и там почти ничего не осталось.

20.05.1919. Большевики попробовали было наступать на Константиновку, но их порыв довольно скоро охладили. Мы двинулись дальше, перешли заветную линию, дальше которой во время весенних боев не ходили, и заняли Новоселовку и Кондратьевку. Здесь Добровольческая армия появляется впервые, если не считать того, что перед Рождеством, когда мы воевали с Петлюровцами, в этих местах мимоходом бывали наши разъезды в количестве 5–7 человек, не больше. Жители как-то с любопытством смотрят на нас всех. Похоже на то, что большевики им порядком надоели и насолили.

21.05.1919. Наступали на ст. Дружковка. По вине пластунов мы не дошли до станции и вынуждены были ночевать в открытом поле, остановившись верстах в трех. Почему-то пластуны не рискнули наступать дальше. Мы, смеясь, говорили, что пластуны не решились ночью занимать «незнакомую станцию». Скучновато все-таки наступать с пластунами. Конечно, зарываться не следует, но теперь необходимо как можно быстрее гнать эту дрянь, и всё время наносить им возможно более чувствительные удары.

22.05.1919. Утром заняли ст. Дружковка. Большевики еще вчера уверяли жителей, что ими заняты Ростов и Таганрог и что «они нас совершенно окружили». Отходят же они потому, что мы, находясь в безнадежном состоянии, бросаемся кучками в разные стороны с целью куда-то прорваться. Эту наглость, ложь и нахальство у них не так легко вывести. Говорят даже 11-й советский стрелковый полк, который представлял собой наиболее стойкую боевую часть, предложил коммунистам самим защищаться, а сам уехал в Краматорскую в эшелонах.

В местном кооперативе я достал сахару и спичек по дешевой цене. Этих предметов у нас очень мало и достать их почти невозможно. Через несколько часов двинулись дальше на Краматорскую. Верстах в 6 от станции нас с бугров встретили сильным огнем. Оказалось, что 11-й и 14-й советские полки решили защищать Краматорскую. Нас осыпали пулями настолько густо и основательно, что пришлось подумать о рытье окопов. Большевики вырыли себе окопы во ржи, которая достигла вышины среднего человеческого роста. Мы выпустили по этим окопам 80 снарядов и доставили им много неприятностей, так как стреляли на малом прицеле и почти каждым снарядом мы низким разрывом попадали прямо по окопчикам. После каждого выстрела по нашей пушке прогуливался пулемет красных.

До ночи не удалось сбить красных. Наш правый фланг даже немного отступил, но потом опять выдвинулся. Только ночью красные вынуждены были оставить эти окопы и отойти.

В этот день получили сведения, что полковник Ягубов[107] младший, прапорщик Диденко и поручик Ассен-Аймер[108] погибли на танке. Это наши бывшие офицеры, которые в феврале перевелись в бронедивизион. Казалось бы, что на танке можно быть почти гарантированным от смерти, а тут оказалось иначе.

23.05.1919. Заняли станцию Краматорскую. Здесь раньше находилась бронебаза противника, а на заводе строились бронепоезда для советских войск. Отсюда вышли два «Карла Либкнехта», которые очень скоро попадали последовательно в наши руки, «Роза Люксембург» и др. Под Миллерово захвачена «Непобедимая советская площадка» со многими орудиями.

Наша левая группа одновременно с занятием нами Краматорской с фланга заняла город Славянск. Там был захвачен весь Краматорский совдеп, начальник дивизии, 60 паровозов и много другого, в том числе и солидное количество спирта. В Краматорскую эшелоном пришел наш первый взвод, который перевооружился в Константиновке. Мы тоже сегодня получили английские пушки, а наши старые русские мне было приказано отвезти в Горловку в артиллерийский склад. Перевооружились мы только по той причине, что у нас нет русских снарядов, а английские нам будут давать в произвольном количестве. Как-то жаль расставаться с нашими пушками, они много изящнее и как будто лучше. В 1 час ночи мне пришлось выехать с эшелоном в Горловку.

24.05.1919. Приехал в Горловку, но оказалось, что огнесклад переехал из Криничной в Бахмут. Пришлось ехать назад через Никитовку на Бахмут. Хорошо, что я ехал совсем отдельным эшелоном со своим паровозом. Благодаря этому я довольно быстро слонялся по всем линиям и станциям, пока наконец добрался до огнесклада. Если бы мне нужно было прицепляться к другим эшелонам, то на такое путешествие из Краматорской в Бахмут через Горловку мне пришлось бы потратить минимум трое суток. Вез я с собой очень много частной публики — и в вагоне со снарядами, и на платформе с пушками. На каждой остановке мирные обыватели слёзно умоляли меня подвезти до той или иной станции, так как пассажирского движения еще нет и они могли передвигаться только воинскими эшелонами, если начальники эшелонов разрешали им садиться. Я впускал почти всех.

25.05.1919. Утром сдал пушки, но выехать не мог почти до вечера. Я воспользовался этим случаем, походил по городу, довольно плотно поел в столовой и основательно помылся в бане.

Город так себе, вокзал для этого города очень приличный. Мне рекомендовали ехать не прямо из Бахмута в Славянск, а по другой линии, через Никитовку. Когда я приехал туда, то мне сказали, что на Славянск эшелоны по этой линии ходят редко, и советовали ехать или в Бахмут или в Ясиноватую, во избежание того, чтобы в Бахмуте вторично мне не дали бы еще более остроумный совет относительно железнодорожных передвижений в данное время. Получилась теперь с моей ездой такая картина: для того, чтобы двигаться вперед, мне нужно сначала проехать внушительный кусочек назад в Ясиноватую. Прибыл я туда около 1 часу ночи. Так как на вокзале совершенно нельзя было найти места даже для сидения, то я пошел в дом к какому-то еврею, разбудил его и просил устроить меня на ночлег.

26.05.1919. Весь день пришлось проторчать на вокзале, справляясь о том, когда пойдет эшелон Самурского полка. Все наши старые Добровольческие полки за это время отдохнули в резерве и значительно пополнились, доведя свою численность почти до нормального состава.

Часов около 9 вечера мне наконец удалось выехать. Устроился я на тормозе вместе со своими солдатами и под дождичек слегка задремал. Погода всё время отчаянная: почти без перерыва идут дожди. Такого лета я еще в своей жизни не видел.

Большевичкам отступать, действительно, не интересно, и они иногда предпочитают уходить эшелонами, благодаря чему иной раз их бывает довольно трудно догнать.

Из эшелона, в котором я ехал, под Скотоватой на ходу поезда из вагона выскочила лошадь, вполне благополучно; вслед за ней принужден был выскочить и ездовой. Правда, поезд шел не быстро, так как в составе было более 70 вагонов.

27.05.1919. От Краматорской до Славянска ехал в эшелоне «одесситов» бригады Тимановского[109]. Встретил двух сослуживцев по Гатчине, подпоручиков Гудара[110] и Ольшанского. Посмотрел я на эти войска и офицеров и сразу увидел, что эти части «неважнец», далеко им все-таки до наших Добровольческих частей. Они говорили, что чуть было не решили ехать к Колчаку, так как в прошлом месяце у них были слухи о том, что наши дела почти безнадежны. Я им сказал, что в конце апреля дела наши были действительно неважны, но, по-моему, именно поэтому они и должны были прийти к нам, чтобы помочь. Говорят, они перед уходом разделили какие-то экономические суммы, так что на каждого младшего офицера пришлось по 12 тысяч, и занимались кутежами. Большого толку из этих войск, как видно, не будет. Я открыто выражал им свое удивление, что они сдали Одессу 4 тысячам наступавших большевиков, в то время как их было около 6 тысяч.

Эти дни наш взвод знакомился с английскими пушками. Приехал я в Славянск как раз вовремя. Взвод уже погрузился, и через 2 часа мы двинулись на станцию Гусаровка. Между Гусаровкой и ст. Барвенково шел небольшой бой.

28.05.1919. Пришли в Барвенково. Интересно, что эта станция была занята нашей батареей без помощи пехоты. Пластуны что-то медлили и опять не хотели наступать ночью. Тогда капитан Слесаревский рассыпал наших разведчиков в цепь, а первому взводу приказал ночью открыть артиллерийский огонь. На красных навели солидную панику, и они удрали. Интересно то, что один из снарядов попал в вагон эшелона и тем придал им еще больше жару.

Побывал я здесь в тех домах, где помещение было занято чрезвычайкой; разгром был полный: всё перевернуто и валяется на полу; нашел, между прочим, фотографию всех большевистских заправил, много прокламаций и агитационной литературы.

29.05.1919. Большевики во время своего отступления оставили много консервов, которые они отравили трупным ядом, бациллами заразных болезней и прочим. Об этом было официальное сообщение в газетах. Может же дойти до такой подлости обезумевший народ.

В кооперативе мы достали по дешевым ценам много неотравленных консервов и с удовольствием поели их во время похода, хотя они не были особенно хороши. Занятие Барвенково нам очень понравилось, и наша батарея решила попробовать продвигаться дальше и подловить бронепоезд без нашей пехоты. Теперь с 10 нашими разведчиками пошел наш взвод. Мы выдвинулись верст на 7 вперед нашей пехоты и заняли разъезд Языково.

Ночью полковник Самуэлов приказал мне стать в заставу с двумя пулеметами в одной версте от места расположения пушек. Интересно то, что мы начали без пехоты воевать и за артиллерию и за пехоту. Около полуночи я задержал проходившего в Барвенково железнодорожника, который сообщил, что большевики завтра собираются наступать большими силами при поддержке двух бронепоездов и наземной батареи. Бороться с бронепоездами и артиллерией мы сможем, но настоящего наступления с пехотой, конечно, не будем в состоянии выдержать, так как они могут обойти нас со всех сторон, а наша пехота к утру еще не сможет подтянуться к нам. В общем, посмотрим.

30.05.1919. На рассвете начался бой. Железнодорожник, действительно, не соврал. Громадные цепи противника начали появляться на всех буграх. Пока было возможно, мы отгоняли бронепоезда и очень удачно стреляли по цепям. Но, не рискуя быть обойденными со всех сторон, мы снялись и, останавливаясь несколько раз во время отхода, чтобы задержать красных, часов около 6 утра подошли к нашему пехотному расположению.

Наступление такими силами со стороны большевиков было довольно-таки неожиданным. Пластуны держались как-то вяло и с определенным намерением отступать. Пока цепи противника были далеки, они еще держались, но когда те приблизились вплотную и мы начали расстреливать их чуть ли не в упор, то пластуны перевалили через бугор, сбились какими-то беспорядочными группами, перестали стрелять и ждали того момента, когда мы снимемся, чтобы им самим уйти. Работала только наша 4-я пушка (3-е орудие отошло назад, чтобы потом своим огнем прикрывать наш отход) и наши пулеметы, пехота бездействовала. Я несколько раз входил в нашу цепь, спрашивал у пластунов, где находятся в данный момент их офицеры, и старался привести их в порядок. Они всё время указывали мне на левый фланг, где действительно положение было угрожающим. Слева наши довольно быстро отступили, и громадные цепи красных начали уже входить в селение Барвенково, а нам между тем приходилось отступать мимо селения.

Вдруг левый фланг сотни, которая была с нами, побежал. Я побежал туда, наорал на казачьего офицера, сказал ему, что такой пехоты я еще не видел, и потребовал, чтобы он остановил это безобразие. Тот начал останавливать пластунов и даже стрелял в своих, но ничего не помогло, и было уже слишком поздно. Наше орудие не успело еще как следует сняться, как на наших буграх появились цепи красных и осыпали нас градом пуль. Расстояние было близкое, и, кроме того, у них должно быть были хорошие стрелки, так как все пули «шли» на уровне пояса. Орудие с ящиком пошло рысью. В этот момент был ранен в верхнюю часть ноги наш наводчик, которого подобрали на нашу пулеметную повозку. Казаков и след простыл. Красные, не встречая с нашей стороны отпора, спокойно обкладывали нас пулями.

Я втянул шею в плечи и скорым шагом пошел вслед за орудием. Одно счастье, что они не зацепили наших лошадей, так как под таким огнем перепрячь другую лошадь было бы невозможно. Нам приходилось спускаться в лощину, а потом подыматься вверх на гору. Под таким огоньком мы шли версты две. Когда мы проходили мимо окраин селения, нас обкатывали с улицы пулеметным и ружейным огнем те красные, которые слева заняли Барвенково. Пришлось отходить без задержки, это уже было похоже на бегство. Мы бывали в солидных переплетах и раньше, но так никогда не отступали. Тогда были наши полки, а не пластуны.

В тот момент, когда мы выезжали на бугор, большевики ахнули по самой дороге впереди нас 2 гранаты. Казалось, что наше положение стало весьма скверным, но и эту комбинацию мы прошли благополучно.

В Славянске к нам поступило несколько добровольцев-студентов. Один из них был прямо вне себя. Этот переплет на него так подействовал, что он от страха не мог даже идти и решил проситься в нестроевую часть. Да, теперь артиллерия сплошь и рядом попадает в такие переплеты, которые не снились артиллеристам в германскую войну.

Верстах в 5 от Барвенково привели наконец в порядок пластунов, и мы остановили красных. Стреляли мы очень много и очень удачно. Вечером подбили пушку противника, которую они все-таки сумели вывезти, оставив на этом месте 9 трупов и 32 снаряда. Это наступление им стоило солидно. У нас кроме Луковникова ранен еще подпоручик Петр Петрович Зиновьев; у пластунов потери тоже очень невелики. Устали мы солидно, я, кроме того, не спал эту ночь. Когда бой затих, то буквально все заснули мертвецки тут же, у наших орудий. Работали мы, в общем, не за страх, а за совесть. Но с пластунами трудно становиться в пехотной цепи, так как благодаря их «драпу» мы в один момент очутились между своими и большевистскими цепями и едва вышли из этой истории с нашей пушкой.

31.05.1919. Большевики опять начинают нажимать. Мы стреляли очень много и очень удачно и все-таки только на время задерживали цепи красных, которые лезли со всех сторон и в несметном количестве. Сюда прибыло несколько полков из Москвы и из центральных губерний. Мне по приказанию полковника пришлось ехать с зарядным ящиком за снарядами на разъезд Гусаровку. Благодаря тому, что пластуны очень быстро отошли налево, я чуть не въехал в большевистскую цепь, которая неожиданно выросла перед моими глазами из-за бугра. С трудом выскочил оттуда на рысях со своей запряжкой. На Гусаровку я попасть не мог и, кроме того, оттуда ушли уже все составы. Снаряды пришлось получить на станции Бантышево в 9 верстах сзади Гусаровки. По дороге встречал группы казаков, которые не могли мне объяснить, почему собственно они в данный момент находятся не в цепи, а в этом месте. Возвращаясь из Бантышево, я с трудом нашел свой взвод, они продвинулись на несколько верст. Не могу сказать, чтобы было интересно, не зная совсем обстановки, ездить с запряжкой по фронту и разыскивать свой завод. Вся беда в том, что как-никак, а ящик со снарядами приходится везти осторожно, не подвергая его лишнему обстрелу. Вечером мы устроили обыск в деревне Ивановка и захватили там какого-то комиссара, но за недоказанностью его преступления, его отпустили.

1.06.1919. Суббота. Утром мы вследствие отхода левого фланга должны были тоже отойти. Слева большевики уже подошли близко к Гусаровке. В этом наступлении у большевиков принимали участие красные юнкера, так называемые «курсанты». Они дрались довольно стойко, но все-таки им влили солидно, остановили и заставили отступать. Мы крыли сегодня до того, что нельзя было дотронуться до пушки. Потери у них велики. По показаниям пленных, на этом участке у них было больше 1000 раненых и убитых. Между прочим 5 шрапнельными пулями мы сильно ранили командира советского 12-го Московского полка, бывшего поручика князя Кикодзе, который скоро умер.

Днем мы перешли в наступление и к вечеру вновь заняли Барвенково. По дороге в пшенице встречали много неубранных трупов. Жители Барвенково говорили, что красные отправили 3 больших эшелона с ранеными. Это наступление им обошлось солидно.

Мы слышали, что Троцкий был теперь в Лозовой и приказал взять Славянск в 24 часа. После занятия ими Барвенково, они надменно говорили, что сегодня они будут обедать в Славянске, а между тем мы сейчас садимся ужинать в Барвенково. Красные отошли до Гавриловки; наш броневик проходил далеко вперед, так как они не успели взорвать нигде ни путей, ни мостов, — им было не до того.

2.06.1919. Мы двинулись обходной группой на ст. Панютино, которая находится сейчас за Лозовой в направлении на Харьков. До Лозовой отсюда 60 верст. Говорят, что там они выкопали окопы и решили ее основательно защищать. Мы пошли правее Лозовой, а слева на нее двинули, кроме пластунов, роту Дроздовцев, две батареи, 3 танка и бронепоезд. Принимая во внимание важность этой узловой станции, наше командование повело на нее наступление солидными силами.

В кооперативе в Барвенково я достал сукно на брюки и рубаху по 133 руб. 30 коп. аршин. Член кооператива преподаватель среднего учебного заведения отказался поместить свою резолюцию на бумажке, которую я ему представил от командира батареи, мотивируя тем, что если сюда войдут большевики, то они повесят его за это. Дело в том, что этот кооператив товары отпускает только потребительным обществам по оптовым ценам, а частным лицам совсем ничего не продает. Он просил меня, чтобы я устроил бутафорию с вооруженными солдатами, чтобы все видели, что он подписал, подчиняясь силе. Он мне сказал, что хуже всего для них, когда мы просим, а не требуем с оружием в руках. Я возмутился и сказал ему: «Жалкий вы человек, большевикам вы делаете всё потому, что вы их боитесь, нам вы не решаетесь делать ничего, потому что вы опять-таки боитесь большевиков. Не будьте таким безличным и станьте определенно на чью-либо сторону, чтобы мы знали кто наши друзья и кто наши враги». Младшие служащие мне с удовольствием отпустили сукно, хотя я не настаивал на этом, и тут же благодарили в моем лице всех нас за то, что мы выбили большевиков отсюда. Простые люди не боятся этого делать, а запуганный безличный интеллигент не решается. Позор!

Двигались мы вперед с излишней пластунской осторожностью. За день прошли меньше 20 верст и остановились в колонии Рыжово, которая дала нам несколько добровольцев. В районе ст. Гавриловка шел солидный артиллерийский бой.

3.06.1919. До Панютино нам пришлось пройти 35 верст. Как и следовало ожидать, мы несколько запоздали. Несколько эшелонов успело уже пройти из Лозовой на Харьков, мы подбили только бронепоезд, который уходил по этому направлению последним. Все эшелоны большевиков, за исключением оставшихся, прошли по другой линии на Полтаву. Панютино мы заняли примерно на 1 час позже, чем наша левая группа заняла Лозовую. На защиту Лозовой приехали из Севастополя, но они тоже не помогли. Жители говорили, что большое впечатление на красноармейцев произвели эшелоны из Барвенково с ранеными, многие из которых умерли по дороге. В Лозовой наши захватили бронепоезд, погруженную в вагон 3-орудийную батарею с лошадьми, снарядами, упряжью, которую во всякий момент можно пустить в дело, так как оттуда ничего не взяли и ничего не испортили; около 700 вагонов с разными грузами, много паровозов под парами и пр. Артиллерийский огонь по станции вызвал среди красных невообразимую панику. Они поняли, что теперь с нами бороться не так просто. Занятие Лозовой большевистскому Крыму, очевидно, доставило немало огорчения и существенных неудобств. Заправилам красных придется подумать о своем положении.

4.06.1919. Утром перешли в Лозовую. Здесь нам приказано войти в сторожевое охранение, т. е. просто говоря, слегка отдохнуть. В нескольких местах от Лозовой в направлении на Полтаву захватили еще 3 орудия без замков и панорам. Красные в панике вчера бросили их. Как оказывается, очень много красной артиллерии защищало Лозовую, у них здесь было без числа орудий, и не смогли они все-таки удержаться. На ст. Близнюки перед Лозовой у них отхватили солидное количество грузов. Нам выдали по 5 фунтов сахару на человека и по 1 бутылке спирта.

Я устроился на квартире у какого-то еврея, который сразу же завел со мной разговор относительно отношения Добровольческой армии, офицеров и казаков к евреям. Насколько мог я удовлетворил его ответами в этом вопросе, хотя указал ему, что известное озлобление наблюдается, в чем можно обвинить самих евреев, которые чересчур сильно присосались к большевизму. Он уверял меня в том, что только подонки еврейского общества пошли за большевиками.

Спал я в этот день на постели и разделся совершенно. Начиная с 4 мая, ни разу не удавалось спать неодетым.

5.06.1919. Днем я узнал, что в Лозовой осталось несколько чинов чрезвычайки. С разрешением командира и с ордером коменданта я отправился с прапорщиком Мардиросевичем[111] и несколькими солдатами ловить их в городе. Но, несмотря на все старания, не удалось зацапать ни одного из этой своры. Когда я вернулся после обысков, то комендант, хорунжий 8-го пластунского батальона, с которым мы работаем последнее время, сказал мне, что офицера 3-й батареи он так просто не отпустит, и предложил мне выпить вместе с ним. Он всё время восхищался работой нашей батареи в бою, которая действительно чуть ли не каждый раз бывала не только в пехотных цепях, но даже впереди них. Я указал ему на то, что за эту неделю у нас 10 человек потерь (3 офицера и 7 солдат) и не постеснялся упрекнуть пластунов в их слабости и некоторой нерешительности, которая помешала нам нанести красным еще большие потери. Естественно, что он согласился со мной и обвинял главным образом своих казачьих офицеров.

Возвратился я от казачков в приличном подпитии и сразу отправился к портному, который за эти дни успел мне сшить рубаху и брюки. Ходил я последнее время в совсем ужасном виде. Брюки мои были зашиты в шести местах мною самим и притом белыми нитками. Кроме этого на колене была громадная дыра, с которой я никак не мог справиться. Всё это, вместе с разодранными локтями на рубахе, сообщало мне не совсем приличный вид, если не сказать хуже. Не успел я одеть нового костюма, как за мной прислали и сообщили, что мы выступаем на позицию.

Было уже почти темно. Слышалась какая-то стрельба. Большевики наступали со стороны Синельниково и были уже в 4 верстах от Лозовой. Наш первый взвод был послан раньше днем в этом направлении. Теперь они вернулись и сообщили, что в этом бою погиб разведчик Гордиевский, которого не удалось вывести, и ранен еще один вольноопределяющийся. Сегодня мы не выступили, но вследствие тревожного положения всем пришлось быть в сборе и спать у пушек на площади. Я с несколько тяжелой от водки головой лег на сырую траву и почти в момент уснул.

6.06.1919. В 2 с половиной часа двинулись, чтобы ликвидировать это наступление красных. Двигались мы всё время по северной дороге, с горы на гору. Получились откуда-то сведения, что красные большими силами пошли нам в обход с целю занять ст. Близнюки и отрезать Лозовую. Туда была послана сотня пластунов на тачанках, а мы пошли вперед дальше. Когда мы дошли до ст. Самойловка, то оказалось, что левая группа заняла Павлоград. Синельниково тоже занято нами; таким образом, вся линия Лозовая-Синельниково теперь освободилась. В довольно интересном положении теперь очутилась Красная армия большевиков. В 3 верстах от Самойловки мы нашли место, где красные зарыли вчера труп нашего разведчика Гордиевского. Говорят, что они сначала сильно издевались над ним, а затем один из них предложил бросить это гнусное занятие и зарыть.

Из Лозовой мы потребовали состав, погрузились и вернулись обратно. На станции в буфете мы закатили приличный ужин с солидной выпивкой. Кончили мы это занятие в 3 ночи, после чего я отправился будить своего квартирохозяина-еврея.

7.06.1919. Вышел приказ генерала Деникина о том, что он подчиняется генералу Колчаку, как Верховному Правителю. Как видно, у Колчака в настоящее время военные дела идут не так гладко, как раньше. В центре он как будто продолжает отступать. Говорят, что там у него подняли волнение пленные австро-германцы и, кроме того, взбунтовались пленные красноармейцы в его армии. Теперь эти восстания уже ликвидированы. Интересно то, что подчинение генерала Деникина адмиралу Колчаку произошло в то время, когда операции нашей армии, в связи с нашим успешным продвижением, начали иметь первенствующее значение.

По Полтавской линии наши части пока не продвигаются и держатся совершенно пассивно. Всё время говорили относительно Царицына, но он до сих пор еще не взят. Почти все бронепоезда пошли туда. Там красные, сосредоточив большие силы и много артиллерии, упорствуют.

Донцы за это время тоже очень сильно продвинулись и почти восстановили декабрьское положение. Украинцы тоже где-то слегка продвинулись. Одним словом, советские войска что-то не совсем хорошо начали себя чувствовать, везде их начали малость поколачивать.

8.06.1919. Приехал Андрей. Он, оказывается, под конец был в школе и изучал на курсах английскую пушку. Говорит, что почти совсем поправился. Командир назначил его начальником учебной команды. Теперь к нам поступает много добровольцев: с ними и будет заниматься Андрей, чтобы сообщить им воинский вид и необходимые сведения по артиллерии и строю. Будет он пока находиться с командой в обозе 2-го разряда.

Нашими войсками занят город Белгород верстах в 80 севернее Харькова по Харьково-Курской линии. Таким путем наши части вышли в тыл Харькову. Жиды заговорили уже о том, что, по слухам, занят уже и Харьков и якобы там, внутри города, восстали против большевиков рабочие в момент подхода наших войск.

9.06.1919. Выехали на разъезд Страстное по Полтавской линии верстах в 12 от Лозовой. Дальнейшее продвижение пока не предполагается. Поставили нас здесь только на случай появления бронепоезда красных. Расположились мы в деревушке, в половине версты от линии железной дороги. Жители здесь какие-то удивительно неласковые и страшно скупые. Только по дороге сюда нас пригласили к себе две старушки-помещицы и угостили простоквашей и кофе. Основной нашей заботой здесь стало наладить вопрос с питанием, и все довольно усердно принялись за организацию этого дела.

Хочу, между прочим, сказать, что уцелевшие имения после прихода наших войск попали не в совсем интересное положение. Дело в том, что почти во всех усадьбах были коммуны, благодаря этому весь скот и имущество, оставшееся в этих имениях, совершенно ложно рассматривается как коммунистическое и разбирается проходящими частями. И хозяину, которому действительно всё это раньше принадлежало, почти ничего не остается, даже если красные не успели ничего захватить при своем паническом отступлении.

Хотел поспать на вольном воздухе, но дождь помешал. Надоели страшно эти вечные непроходящие дожди.

10.06.1919. Утром было приказано грузиться и двигаться дальше. Наш 1-й взвод проехал уже на ст. Орелька. Но потом вдруг всё изменили. Наши войска были оттянуты без всяких видимых причин назад, и снова наши передние части остались у разъезда Страстное, и мы естественно с двумя нашими пушками опять застряли в этой самой деревушке. Поговаривают о том, что нашу батарею должны сменить, и мы уйдем в дивизионный резерв. Хотя мы работаем с февраля месяца без смены, но отдых теперь совсем не интересен и отнюдь не желателен. С одной стороны, мы теперь не так уж и устали во время нашего наступления, а с другой, в такое время совсем не хочется отдыхать, когда всё стремится и движется вперед. Совсем иначе мы посмотрели бы на отдых в середине апреля, когда нас действительно выматывали почти в конец непрерывными и притом крайне тяжелыми боями с 8 с половиной часов утра и до 8–9 вечера каждый день. Тогда нам смены не было, а теперь она нам не нужна. Едим мы здесь прямо до неприличия много. Садимся есть 6–7 раз в день. То баранина, то свинина и кроме того молоко, яйца, сметана, простокваша и творог в произвольном количестве. Сверх всего еще 2 раза в день казенная еда из котла.

11.06.1919. Живем по-прежнему, как на даче. Одни читают, другие спят, третьи играют в преферанс и т. д. Штабс-капитан Касенский ловит по вечерам на пищик в сетку перепелов. Хотел и я посмотреть и поучаствовать в этом деле, но мне не удалось.

В 10 часов вечера занят Харьков. Подробностей я не знаю, потому что газет мы уже давно не видели, но говорят, что, по официальной телеграмме, количество добычи не поддается учету. Захвачено 3 бронепоезда, броневые автомобили и даже танк, который попал в руки Красной армии под Одессой. Говорят, что там французы бросили только подорванные танки; в каком виде был этот танк — не знаю. Всё последнее время большевики кричали о необходимости защищать красный Харьков. Появилось много статей вроде «Рабочий, подтянись», «Рабочий, равняйсь». Тон у них опять очень нескромный: всё время ругаются и угрожают красным террором. Но, как видно, им и это не помогает. При некотором нажиме они быстро уходят. В Харькове, говорят, были бои все-таки в центре города и даже упорные.

12.06.1919. Утром начальник участка сообщил, что на станции Орелька появились цепи противника. Мы выехали на позицию; было страшно жарко и невыносимо душно. Нельзя было найти себе места, пришлось спасаться в незначительной тени под осью пушки. Тревога оказалась ложной, как это выяснилось через несколько часов. Мы опять перешли на дачное положение до конца этого дня. Завтра предположено наше продвижение.

В Крыму зашевелились наши части. По официальным сведениям, наши войска перешли в наступление и заняли Феодосию. Говорят, что туда переброшена конница генерала Покровского. Красные, в связи с нашим наступлением, едва ли будут в состоянии оказать упорное сопротивление нашей Керченской группе. Эвакуировать Крым им тоже едва ли удастся.

13.06.1919. Погрузились и двинулись эшелоном дальше, через Орельку на станцию Сахновщина. Впереди шел бронепоезд с 4-й сотней пластунов. За Сахновщиной, у разъезда Вольный, он довольно неожиданно подкатил близко к большевистскому бронепоезду «Гром» и закатил туда 6 гранат, которыми два орудия из 10 были разбиты и поковерканы пулеметы. Большевики почему-то любят нагромождать на бронепоезда бесчисленное количество орудий. Интересно то, что с большевистским «Громом» состязался только что захваченный большевистский бронепоезд «Гром», который у нас ходит под тем же названием.

Ехал я до Сахновщины на платформе. Тут панорама делается уже несколько веселее и разнообразнее, начинают встречаться кусты и деревья, хотя и не особенно часто, но все-таки приятно ласкают взгляд, уставший от всего этого степного однообразия, жары и пыли.

14.06.1919. Двинулись дальше, на разъезд Вольный. Совсем небольшой разъезд и вблизи него нет селения. Здание же очень хорошее и чистое. Объясняется это близостью нескольких имений, владельцы которых позаботились о своем разъезде. Здесь мы разгрузились и пошли левее железной дороги с тем, чтобы наступать на Константиноград «в лоб».

Между Вольным и станцией Кегичевкой мы ввязались в бой. Сперва мы подошли к неприятельским цепям на очень близкое расстояние, так что из-за наименьшего прицела по бугру не могли даже стрелять. Большевики попробовали наступать и вышли на бугор, с которого нас здорово обложили из винтовок и ручных пулеметов. Нам пришлось отъехать назад сажень на 200, а то они могли бы перебить нам всех лошадей. Мы стояли у высокой ржи, пули красных летели и срезали целый ряд колосьев. На новом месте грунт был настолько мягкий, что пушку было чрезвычайно трудно ворочать, благодаря чему стрельба стала задерживаться. Было крайне душно и жарко. Все были мокрые, как из воды. Пот стекал настолько крупными каплями, что они проходили даже сквозь ресницы и заливали глаза. Тем не менее, мы остановили красных и после 50–60 снарядов заставили их бежать. Как выяснилось, в этом бою с их стороны кроме обычных красноармейских частей принимали участие жидки и коммунистическая молодежь (гимназисты, реалисты и пр.). Троцкий приказал им наступать и во что бы то ни стало занять Лозовую. Бежали они на этот раз чрезвычайно панически, и, кроме того, мы своим огнем подгоняли их. Под влиянием жары они побросали винтовки, сапоги, шинели, рубахи, фуражки и всё, что могло помешать их бегству.

В результате они сели на подводы, и покатили рысью. Жаль, что у нас не было конницы. Наша пехота тоже села на подводы и за ними. Мы тоже шли на рысях. Прошли мы за этот день больше 33 верст, часам к 9 подошли к деревне Поповка, в 5 верстах от Константинограда. В этой деревне я имел удовольствие вместе с лошадью провалиться в полуторасаженную яму, однако выбрался оттуда благополучно и для себя и для коня.

Подступы к Константинограду защищали 15 с лишним тысяч советских войск. Нас же справа и слева наступало не больше 2 тысяч. Бежали большевики отменно, все коммуны из имений едва успевали спасаться за каких-нибудь 15–20 минут до нашего прихода. Они, очевидно, не рассчитывали, что уже сегодня им придется расстаться с их вольной, беспечной жизнью. В некоторых хуторах большевики целиком расстреляли всех членов семьи владельца. Вечером они взорвали железнодорожный мост, который имеет в длину 40–50 сажень. Пострадал только один пролет.

15.06.1919. В 3 утра мы снова начали наступление. До Константинограда всего 5–6 верст. Мы чуть ли не с места ночевки начали обстреливать станцию. У Шахово, в песках, они, попав под пулеметный огонь, бросили 2 пушки со станинами, только без лошадей и амуниции, зарядный ящик и 168 снарядов. Сейчас же нами был открыт огонь из их же пушек. Одним словом, весело!

Часов в 8 утра Константиноград (в наст. время Красноград) уже был в наших руках. Пластуны сразу не решились войти в город, первыми вошли в Константиноград наши разведчики и офицеры. Одна дама прямо на улице подошла и предложила пожертвование в 250 рублей. На вокзале красные оставили 11 трупов заложников, которых они расстреляли этой ночью. Как и везде, большевики здесь тоже утешали публику тем, что они вернутся не позже чем через 2 недели. Под городом они бросили еще одну пушку и зарядные ящики.

Из Константинограда мы поговорили по прямому проводу с Полтавой. Оттуда красные сильно ругались и пугали нас тем, что они через 2 дня выбьют нас, послав на нас матросов-курсантов, которые нам покажут. Мы предложили им в таком случае быть более осторожными со своими пушками, так как они им могут пригодиться, и не бросать их так легко.

По рассказам жителей, в артиллерии у них появилось много евреев. Как видно, красные здесь многим сильно надоели. Крестьян загнали в гроб коммуной, которой они совсем не хотят. Начинает наконец народ приходить в некоторое сознание. Я почти везде пользуюсь случаем, чтобы поговорить с населением, разъяснить им положение вещей и узнать их настроение и отношение к происходящим событиям.

16.06.1919. Вчера приводили в порядок мост, и мы уже рассчитываем на то, что сегодня на этом участке появится наш бронепоезд. Совсем уже вечером командир бронепоезда, несмотря на заверения инженера о том, что мост не выдержит, повел поезд. Две площадки прошли, а бронированный паровоз провалился. Мост осел. Теперь начали вытягивать паровозы броневика.

По офицерским сообщениям, вчера наши заняли г. Екатеринослав. Когда-то Харьков, Екатеринослав казались нам какими-то далекими, почти недосягаемыми, а теперь оба этих города в наших руках. В Харькове большевики страшно свирепствовали перед приходом наших войск. Приехавшие оттуда рассказывают, что жители, не обращая внимания на бой на улицах, высыпали из своих домов и встречали наши войска. Большинство из них плакало от радости. Харьков красные почти не эвакуировали, так как Троцкий приезжал незадолго до этого и уверял, что Харьков ни под каким видом не будет сдан. Здесь тоже жители к нам очень хорошо относятся. Зашел в парикмахерскую, там меня угостили хорошей сигарой. Когда я пришел к портному починить мою новую рубаху, которая разлезлась уже в 10 местах, то меня угостили чаем, печеньем и вареньем. Часто приходится слышать от населения такие слова: «Наконец-то мы увидели свет», или «Помоги вам Бог делать ваше доброе дело», или «Спасибо, что освободили нас» и т. д. А казачки между тем ведут себя отвратительно и занимаются по-прежнему солидным грабежом. Кто-то из нашей батареи поймал еврея, который занимался реквизицией скота для Красной армии. Его привели к нам и всыпали 48 шомполов по предназначенному месту и при этом заставляли не кричать.

Часа в 3 дня нашим офицерам пришло в голову устроить сегодня вечером бал в бывшем коммунистическом клубе. Сразу все принялись за организацию вечера. Мне выпало отправиться на разъезд Разживьевка за ведром водки. Часов в 9 началось это увеселение. Была музыка, водка, баранина, мороженое, клубника, цветы. Веселия особого не было, но необычная (фронтовая) обстановка как-то странно на всех подействовала. Водки определенно не хватило. Вместе с дамами пьющих набралось более 100. Несмотря на это некоторые офицеры надрались до «положения риз». Нужно заметить, что публика порядком одемократизировалась и распустилась, что весьма печально. Было много ненужных и лишних тостов за 8-й пластунский батальон, который не так уж был «виновен в занятии Константинограда». Наш полковник Самуэлов, хотя и не был сильно выпивши, всё же как-то умудрился потерять свою фуражку и одну шпору. Это было весьма занятно.

17.06.1919. Занялся чтением большевистской литературы. Прочел «Жизнь и деятельность товарища Ленина» и несколько других брошюр. Отдел пропаганды у них действительно поставлен великолепно. Нам бы нужно было поучиться у них той неиссякаемой энергии, с какой они всё время забивают уже и без того одурманенную голову русского человека. Все старания у них направлены к тому, чтобы толкнуть и направить нужных им людей в наиболее выгодную и необходимую им сторону. Для этого они использовали сторону, кажется, дальше идти уже некуда. Говорят, что в Харькове оставшиеся большевики подстрекают к еврейскому погрому с целью подорвать престиж нашей власти. Нужно сознаться, что разными слухами и прокламациями они многого достигают. На ст. Ланной, в 10 верстах от Кон-града по направлению к Полтаве, захвачено много сахару. Наша батарея вывезла оттуда около 4000 пудов. Из интендантства нам уже перестали месяц тому назад отпускать этот продукт, так как в запасе у армии его уже нет.

18.06.1919. Прибыли к нам в батарею два новых офицера, мобилизованных в Харькове. Как-то невольно смотришь на них, да и думаешь, что если бы было поменьше таких нерешительных, уклоняющихся, то нам не пришлось бы переносить того, что мы перенесли. Все они говорят, что они не могли раньше приехать, так как это было невозможно, у каждого семья и так далее и каждый начинает чуть ли не сразу говорить, как ему было тяжело у большевиков, как он скрывался, как над ним издевались и что он пережил, а между тем во всём этом виноваты исключительно они сами. В старых добровольческих частях им все-таки будет трудно служить: нет, нет да кто-либо и пройдется по адресу таких офицеров, как выясняется. Расспрашивал их про Харьков. Большевики всё время пугали рабочих известной фразой, что сколько фонарных столбов в городе, столько там будет повешено рабочих после нашего прихода. Теперь рабочие говорят: «Добровольческую армию видим, фонарные столбы тоже видим, но повешенных не видим». Успокоившееся население они пугают тем, что якобы после прихода наших войск должны прийти наши карательные отряды (каковые не существуют в действительности), которые будут чуть ли не всех избивать. Про жизнь рассказывали они много интересных вещей; так дрова отпускаются только по рецептам врачей для больных, которые по состоянию своего здоровья должны принимать горячую пищу. Хоронят уже не в гробах и даже не в ящиках. Гроб за 100–800 руб. отпускается только напрокат. Андрей, со своей учебной командой, поймал какого-то комиссара-коммуниста какого-то советского полка и собственноручно расстрелял его из своего карабина.

19.06.1919. Утром пластуны создали какой-то ложный переполох. Мы совершенно напрасно стремились привести себя в боевую готовность. Большевики и не собираются наступать, наоборот мы ждем исправления моста, чтобы самим перейти в наступление на Полтаву. Скорее бы, так как сейчас без дела довольно скучновато. Хотелось бы не затягивая закончить всю эту большевистскую историю. Уже пора. Под Царицыном красные сильно защищаются. Наши опять были у самого города, но принуждены были отойти версты на 4, понеся большие потери, как сказано в сводке. Кроме большого числа бронепоездов, Царицын защищает очень много артиллерии: тяжелой и легкой. Говорят, что там сосредоточено до 100 батарей. Бои там весьма нелегкие.

20.06.1919. Красные что-то зашевелились на нашем участке. Оно и понятно, если мы держимся здесь пассивно. Они вытеснили наши разъезды из деревни Мариановки и Тишинковки и начали сосредотачивать силы против Константинограда. Третье орудие выехало под вечер на всякий случай на позицию, мое же орудие оставалось в городе. Пока всё тихо и спокойно. Андрея хотели взять казначеем в управление дивизиона, но он как будто предполагает остаться в батарее. Полковник Соколов ушел от нас, получив 3-й дивизион нашей бригады. Командовать батареей будет полковник Ягубов[112]. Он сразу же предложил Андрею заняться заготовкой фуража для нашей батареи на зиму. Сегодня Андрюшка уже уезжает в какое-то имение на ст. Беляевка близ Харькова, чтобы начать эту работу, которой ему хватить месяца на три.

21.06.1919. В 2 с половиной ночи встал и повел свое орудие на позицию в Песчанку. Есть сведения, что красные хотят наступать, сосредоточив в этом районе сильный отряд, бронепоезда и броневой автомобиль. Наблюдательный пункт я устроил на колокольне Песчанской церкви. Жители начали сильно волноваться. Одна дама подошла к церкви, спросила у меня про положение и сказала дрожащим голосом: «Вы поймите, что если им удастся занять Песчанку и Константиноград даже только на 3 часа, то они наделают здесь столько зла и ужаса, что мы этого в 300 лет не забудем». Я ответил ей, что отступать мы пока совсем не собираемся, так как положение достаточно прочно.

К вечеру я чувствовал некоторое утомление, после 19-часового непрерывного сидения на солнце в душной колокольне, но тем не менее пошел в 12 часов на вечер, который устраивал Кубанский батальон по случаю взятия Царицына. Наконец-то нам удалось проникнуть в это осиное гнездо красных. Три раза наши части подходили в разное время к этому городу, и только 17-го числа сопротивление красных у этого опорного пункта на Волге было сломлено. Мы узнали об этом только сегодня. По официальным сообщениям, там захвачена огромная добыча и больше 2000 пленных. В этом деле работали танки. На вечере, кроме военных, была и частная публика. В городе замечается тревожное настроение.

22.06.1919. С утра красные начали нажимать на наш правый фланг. Тут достаточно курьезный и возмутительный случай получился с офицерской ротой, составленной из местных мобилизованных офицеров. Они попали в небольшой переплет, смешались и побежали. Один ухитрился сойти с ума, а остальные сильно подвержены панике. Все-таки эти застрявшие офицеры — большие трусы, которые в большинстве случаев ничего не стоят. Из 106 человек этой роты к вечеру собрали в городе около 50 человек, остальных не нашли. Всё у нас осталось почти на месте, верстах в 8 от города, а они, бросив вещи, драпанули в город. Пришлось из номеров и батарейных пулеметчиков составить собственную «пехотную цепь» и останавливать красных.

С 4 часов красные начали крыть артиллерийским огнем по Песчанке, а вскоре и по Константинограду. Не особенно весело было смотреть, когда от их снарядов начали загораться дома. К счастью, ветер был очень слабый, а то охватило бы всю левую часть перепуганной Песчанки. Крыли большевики основательно, до позднего вечера. Мы уже снялись и легли спать, а они всё еще продолжали бить в нашем направлении. Опять у них появились бризантные снаряды, всё это рвалось в стороне от батареи, не ближе 50–60 сажень. Два раза шрапнелью закатили по наблюдательному посту около колокольни. Очень эффектно рвались эти «бризантемы» вечером.

Жители в Константинограде спешно начали собираться и разъезжаться. Наш обоз тоже ушел.

23.06.1919. В 2 часа мы встали на свою «работу». Наш взвод двинулся на правый фланг, а 1-й встал на наше место. К 2 часам дня после солидного нашего артиллерийского огня нам удалось сбить красных и самим перейти в наступление. На этот раз офицерская рота, в которой осталось только 40 человек (остальные какие-то прохвосты) наступала и дралась довольно странно: бегали вместе с сестрами милосердия по полю под артиллерийским огнем, не зная куда приткнуться, и спрашивали у меня, куда им лучше пойти, на что я строгим и несколько сердитым голосом отвечал: «Это ваше частное дело». Смешно все-таки на новичков смотреть в бою, но иной раз и возмутить же они могут своим поведением и вопросами. К вечеру Тишинковка, сахарный завод и Мариановка были очищены от красных. В Мариановке один мужик спросил меня: «Какая это ваша партия, — и просил нас идти за Учредительное собрание, — а то нам очень страшно, кабы опять не было бы царя». Публика тут сильно напугана большевиками, которые про нас наговорили им всевозможнейших ужасов и страхов.

24.06.1919. Утром пришло приказание всему отряду вернуться в Константиноград. В Мариановке осталась только сотня Хоперского полка. На нашем участке наступление почему-то пока еще не предполагается.

Когда мы выезжали оттуда, я поблагодарил крестьянина, у которого ночевал, за угощение, он в ответ на это сказал: «Спасибо вам, что нас не били». Основательно вошло им в голову запугивание красных.

Поход обратно был не из приятных. 18 верст нам пришлось тащиться по весьма солидной жаре. Ни кусочка тени, ни единого деревца на этих степных дорогах. На мокрое тело в изобилии садилась пыль. Вчера тоже была солидная жара. Тяжело было наступать, но воображаю, каково было отступать красным. По всему полю они побросали бочки с водой. У нас за вчерашний день тоже были случаи солнечных ударов. Урожай везде в этих краях роскошный. Засеяно очень много полей. В особенности хороши ячмень и пшеница. Вчера я имел полную возможность не спеша обратить внимание на поля.

Левый фланг нашей армии соединился с Крымским корпусом. 17 числа Крым очистился от красных войск. Газеты теперь сплошь покрыты жирным шрифтом о занятии городов и захвате трофеев. При взятии города Балашова нами захвачено 70 орудий. Жаль, что газеты очень редко попадают к нам, благодаря чему при не сплошном фронте совершенно не знаешь, что делается на всех прочих участках фронта.

25.06.1919. Встал поздно. За всё это время привык вставать рано, и часов в 7–8 уже не спится дольше. Хорошо было бы сохранить эту привычку и на то время, когда уйдешь от военной службы. Днем был приглашен на обед к одному петроградскому студенту-путейцу, прапорщику офицерской местной роты. Его жена путешествует вместе с ним в качестве сестры милосердия. Она восхищалась тем спокойствием и, как она говорит, торжественностью, с какой двигалась наша пушка вперед под обстрелом при наступлении на Шинковку. С другой стороны, она возмущалась тем, что 21-го числа устраивался вечер. По-видимому, ей казалось, что раз ее муж 22-го должен был отправиться на позицию, то никто в этот вечер не имел права веселиться. Занятны такие рассуждения, право. Вечером сыграл в преферанс по 3 коп. и заработал за это дело 428 рублей.

26.06.1919. В 3 часа утра нас неожиданно разбудили и сообщили, что начнем сегодня наступать на ст. Карловка. Пришлось опять тянуться 18 верст до Мариановки, а оттуда пройти еще верст 5 к Карловке. Позиции у большевиков тут великолепные. Карловка расположена на высоком бугре, который далеко тянется вправо и влево. Перед бугром река с болотистыми берегами, мосты через которую взорваны. Хуже всего то, что подходить к Карловке приходится по совершенно открытому полю, на котором нет ни одной складочки, ни одного кустика. Скат этого поля обращен к противнику, благодаря чему противник видел наш подход, начиная верст с 9 от Карловки, как на ладони. Двинулись мы на Карловку только потому, что были получены сведения, что там осталось немного большевиков с 2 орудиями и 2 броневиками. Мы наступали в количестве двух пеших сотен, офицерской роты (50 штыков), 2 конных сотен и 2 наши пушки. Сначала большевики нас прозевали, мы успели пройти версты 3 с половиной по открытому полю. Это дало нам повод думать, что Карловка ими оставлена. Но на самом деле оказалось, что они стянули сюда довольно значительные силы. Сначала они постреливали из одной пушки. Мы скоро обнаружили ее и принялись ее обделывать. После нескольких выстрелов она замолчала, притом видно было, как там все стремительно разбежались, бросив пушку. Но в этот самый момент мою 4-ю пушку начали обделывать слева, с центра и справа. Пришлось отправить подальше передки и прекратить стрельбу. Третье орудие наше тоже сбили с позиции. В это время мне пришло приказание от командира: сняться с позиции и отойти в балку. Абсолютно все наши движения им были видны отчетливо, и, располагая шестью орудиями и 2 бронепоездами, они могли оставить от нас только одно мокрое место. Только я успел взять свое орудие в передки, как они с удвоенной энергией начали нас обкладывать со всех сторон. Гранаты рвались всё время по сторонам, впереди и сзади нас. Несмотря на то, что они выпустили по нас больше 100 снарядов, только около 10 были опасны по месту своего падения, так как все остальные рвались саженях в 20–30 от нас. Одна из гранат ахнула от меня в 2 с половиной шагах. Место ее падения не трудно было предугадать и я лег вплотную на землю, чего раньше не делал, и нужно сказать, что вовремя, так как иначе бы представлял из себя кусок окровавленного мяса; все осколки со свистом пронеслись над моей головой, меня окутало дымом и забросало землей. Впечатление от разрыва было такое, как будто меня сильно хватили чем-то по голове. До самого вечера звенело в ушах, и основательно побаливала голова, но больше никаких прочих следов не осталось от этого неприятного взрыва.

Выпутались мы из этой истории очень удачно, потеряв только 1 человека. К вечеру и мы, и пехота отошли к Мариановке. Во время пути я сказал полковнику Ягубову: «Кто-то пошутил с донесением относительно сил противника в Карловке». На это он ответил: «Да, кто-то злостно пошутил». Как оказалось, у красных на буграх окопы полного профиля, а в районе Карловки сосредоточены 8 пехотных полков и кавалерия. Пришлось временно оставить мысль взять Карловку со стороны Мариановки и оперировать здесь, на совсем открытой позиции, с нашими пушками. Немного не интересно получается, когда на каждую нашу пушку приходится 3 с разных сторон.

27.06.1919. По приказанию командира батальона весь отряд опять вернулся в Константиноград. Там остались опять одни только кавалеристы для разведки и сторожевки. Утром командиру батареи пришла телеграмма, по которой командир бригады требовал, чтобы меня откомандировали в управление бригады на должность начальника связи. Прямо странно, что так получилось, тем более что я никогда не просил и сам не собирался устраиваться в тылу. Я как-то с поручиком Ващинским спорил относительно индукции, микрофонов и электричества, и он, должно быть в силу этого, и порекомендовал меня командиру бригады. На эту телеграмму я ответил командиру батареи, что до тех пор пока я здоров, я из боевой части не уйду и не собираюсь уходить. Андрей мне передал, что когда полковник Ягубов получил эту телеграмму, он сказал: «Безобразие, у меня берут всех лучших офицеров». Несколько дней тому назад приходило требование на офицеров в управление дивизиона на место казначея дивизиона, которое пока вакантно.

Вечером устроили открытие офицерского собрания, завернули ужин с водкой. Публика с места поднакачалась от весьма незначительного количества живительной влаги. Ослабел и изнервничался народ за время этой гражданской войны.

28.06.1919. За последние дни красные снова начали приходить в себя. То тут, то там они начинают наступать и в некоторых пунктах потеснили даже наши войска; они опять заняли Лиски и Балашов. Наше же наступление почему-то приостановилось почти на всех направлениях. По всем данным, готовится новый удар красных, и сейчас идет перегруппировка войск.

Генерал Деникин посетил Царицын и Харьков. Везде его встречали очень тепло и восторженно. В Харькове дамы, по сообщению газет, падали на колени, плакали и целовали генералу руки. В своей речи 2 дня назад он сказал, что им отдан приказ южным армиям двинуться на Москву. Я этого приказа не видел, но говорят, что он состоит из трех слов: «Вперед на Москву». Это весьма знаменательный и радостный приказ. Нужно думать, что армия наша уже готова для этого и очищение Великороссии от большевиков закончится к осени текущего года.

По сведениям из газет, адмирал Колчак начал общее наступление. Уральские казаки подходят к Хвалынску. Красным за Волгой скоро придется отходить на север по длинному и узкому коридору, так как Донцы находятся уже в 60 верстах за Волгой. Рассказывают, что перед Царицыном было 18 рядов проволочных заграждений и минированные поля, на которых якобы пострадало несколько наших рот. Говорят, танки сильно помогли в деле взятия Царицына.

29.06.1919. Сегодня открывается сезон охоты. В связи с этим на батарее с утра начались охотничьи разговоры. Было бы весьма приятно позаниматься охотой, тем более что здесь в этом отношении богатая местность. Но это пожелание придется отложить до того времени, когда наша главная «охота» на большевиков закончится.

По случаю праздника казаки сегодня изрядно напились. Под вечер по всему городу пошла стрельба ради развлечения и удовольствия, в результате которой один офицер-казак был ранен в живот. В городе жители были настроены тревожно. Вообще, казачки ведут себя очень скверно и всё время возбуждают население против себя. Там, где расположены только добровольческие части, всё тихо и спокойно и население действительно отдыхает, а где казаки — там стоят стон и вой. Они не хотят ни с чем считаться. Этим они сильно вредят Добровольческой армии в деле восстановления в стране правового порядка.

30.06.1919. Почувствовал себя что-то совсем неважно. Днем поднялась температура до 38,1, страшно заболели и заныли все кости. В этот день дивизионный врач осматривал всех у нас в батарее. Он осмотрел меня, выслушал, нашел признаки какой-то сыпи и заявил, что у меня сыпной тиф. Я как-то странно отнесся к этому заявлению, оно на меня не произвело ровно никакого впечатления. Не то я ему не поверил, не то мне было всё равно. Это я объяснял весьма скверным моим состоянием, в котором всё мне было безразлично. Почти весь день я провалялся и ничего решительно не ел. В этот день мне страшно захотелось попасть в Москву или домой, лечь на мягкую, хорошую постель и видеть вокруг себя своих, которые отнеслись бы к моему состоянию с известной заботливостью. Пришлось же проваляться на разостланном на полу ковре и совсем одному. От такой твердой постели, которая меня вполне удовлетворяла в здоровом состоянии, кости еще больше болели и ныли.

1.07.1919. Понедельник. Весь день пролежал в постели. Вечером пошел к частному врачу. Он осмотрел меня, но ничего определенного сказать не мог. Посоветовал мне беречься и прописал какую-то микстуру, которой я не смог достать в Константинограде. При таких условиях мою болезнь придется лечить довольно долго. Когда я хотел заплатить ему за визит, то он мне сказал: «Со своих защитников денег не беру и лечу их с удовольствием». Он всё время удивлялся, что нас так мало, и боялся, что большевики могут снова занять Константиноград, сказав при этом, что, по слухам, красные накапливаются здесь.

2.07.1919. Получили приказ, по которому нашу батарею требуют немедленно, по окончании Полтавской операции, в свой корпус, в свою дивизию. Уже указан путь для дальнейшего нашего наступления. Наш I корпус, как самый старый в Добровольческой армии, получает самое главное направление: Харьков-Курск-Орел-Тула-Москва. Приятно было услышать это сообщение. При одном только слове «Москва» прямо-таки сердце останавливается.

3.07.1919. На нашем участке всё еще нет оживления. Несколько раз в день подымается артиллерийская перестрелка, главным образом между бронепоездами. По сведениям разведки, красные стянули на наш участок значительные силы, которые превышают 30 000 человек, с солидной артиллерией и большим числом конницы.

Вечером опять ходил к тому же врачу. Он выяснил, что тифа у меня нет. Конечно, я с ним разговорился и проболтал часа 2–3. Довольно симпатичный немец. Приглашал меня завтра зайти поболтать. Температура у меня все-таки держится около 38 с лишним, и состояние довольно паршивое.

4.07.1919. Красные наконец зашевелились и раскачались. Они потеснили наше сторожевое конное охранение и заняли Тишинковку и Мариановку снова. Этого и нужно было ожидать вследствие того, что мы всё время, за исключением неудачного похода на Карловку, держались здесь совершенно пассивно. Одно наступление на Константиноград не удалось; теперь они уже в значительно более солидной степени предпринимают второе, причем слева и справа от Кон-града собирают тоже значительные группы. Как видно, наше направление делается одним из наиболее важных, и не дальше как завтра предстоят уже серьезные бои. Сюда подошла гвардия — пехота и артиллерия. Этот факт нас несколько смущает, потому что наши гвардейцы обязательно не удержат того, что им поручено будет оборонять. Таково уж их основное свойство. Не люблю с ними воевать.

Всё последнее время едим очень много сладостей. Дошли в этом отношении до одурения. Кажется уже абсолютно всё посыпано сахаром. На конфетной фабрике нам приготовили из захваченного нами сахара разных конфет, мармеладу, зефир-тянучек, помадок. Целый день подслащиваешь себя всей этой историей. На каждого офицера и солдата вышло по 5 фунтов. Кроме этого, отдельные группы самостоятельно варят себе варенье, разные компоты и другие комбинации.

5.07.1919. В 2 ночи мы уже выехали на позицию, опять на правый участок. Чувствовал себя еще достаточно скверно, температура была 38, но я решил поехать, так как, по моим соображениям, сегодня должен быть здоровый бой.

Против нашего небольшого участка наступал 2-й Золотоношский полк красных с артиллерией и конницей в 1500 всадников. Нас было 2 сотни, 2 наших пушки, и кроме нас правее сотня кавалерии. Красные начали очень энергично наступать, и мы, благодаря этому, попали под приличный огонь и обкладку. Пластуны быстро отошли, так что перед нашими пушками не осталось ни одного человека. Пришлось и нам сняться и отойти на северный край Песчанки. В это время вместо полковника, командовавшего нашим участком, сегодня впервые был назначен капитан Шарай. Он быстро привел пластунов в порядок, и мы почти тотчас же снова перешли в наступление, к вечеру большевики уже бежали. Нам оставалось около 4 верст до Тишинковки. Но в это время разразился страшный ливень. Такого дождя я еще не встречал. Лило как из ведра. Пришлось из-за погоды остановить преследование противника. Видно было, как целые полосы воды падали на землю. Такая история продолжалась все 8–9 верст нашего пути до Константинограда. Я решил, что теперь уже заболею окончательно и схвачу воспаление легких, если не хуже. Всё промокло насквозь: шинель, верхняя рубаха, брюки и всё белье. Из сапог я вылил по полстакана воды, несмотря на то что всё время ехал верхом.

День был в общем неудачный: мы потеряли в бою 3 лошадей, не могли до конца преследовать противника и, кроме того, все буквально промокли. В Константиноград мы вернулись только в 11 с половиной ночи, а вставать завтра снова часов около 2–3. Завтра эта 30 000 группа красных, несомненно, опять произведет сильный нажим на нас.

6.07.1919. Всей батареей мы вышли сегодня налево от Константинограда на то место, где стоял 1-й взвод нашей батареи. Прямо против Кон-града стал батальон осетин с гвардейской батареей, правее были пластуны на нашем вчерашнем участке. Не успели мы встать на позицию, как нас начали основательно обкладывать. Эта обкладка была совсем непонятна, тем более что мы еще не начинали стрелять, а позиция была закрытая. Кто-то высказал предположение, что стрельбу корректируют красным по телефону с нашего тыла, так как снаряды рвались всё время на батарее и даже между орудиями. Такое удовольствие предстояло нам в течение всего дня. Боёк сегодня был солидный. Не умолкая трещали пулеметы и винтовки. Мы выпустили около 600 снарядов. Чувствовал я себя вполне прилично, несмотря на вчерашний дождь. По всем признакам, моя болезнь прошла.

Под вечер бронепоезд красных подошел к нам очень близко и «угощал» нас из-за поворота железной дороги. Наши бронепоезда сегодня как-то очень нерешительно работали. До самой ночи мы не отошли, удержав утреннее положение. Осетины несколько отступили и пострадали в этот день, они обвиняли в этом гвардейскую батарею. Я рассчитывал, что мы будем ночевать на старом месте, и поэтому немало удивился, когда мы начали уходить из города. Оказалось, что наши фланги отошли, и красные переправились уже через реку Берестовую у Лебяжьего на левом фланге и у Берестовеньки на правом. Гвардейцы, охранявшие наши фланги, отошли. Чтобы выйти из этого обхода, нам пришлось отойти верст на 7 к деревне Поповка. Еще вчера ночью группа кавалерии красных прорвалась к ст. Кегичевка и взорвала там мост. Сначала распространился слух, что это сделали жиды, но потом выяснилось, что это кавалерия, которую отчасти ликвидировали. Было как-то неприятно оставлять Константиноград. Очень эффектно среди полной ночной тишины раздались три взрыва в городе. Это взрывали железнодорожные мосты наши отходящие части. Не завидую оставшимся в Константинограде жителям. Много семейств успело выехать уже несколькими днями раньше.

7.07.1919. Красные вошли в Константиноград только около 10 часов утра и начали обкладывать Поповку. После небольшого боя мы без давления отошли к ст. Балки. Тут была небольшая перестрелка с кавалерией противника. Через некоторое время после окончания ее мы почему-то снова двинулись назад без давления. Говорят, что большие группы кавалерии обходят наши фланги. Остановились мы у деревни Крутояровки около разъезда Шляховой. Наша батарея расположилась в разгромленном имении Третьякова. Судя по всему, отходить дальше мы не собираемся. Сюда должны подойти войска для наступления на Полтаву. Как нужно думать, Полтавская операция теперь несколько удлиняется и затягивается. Верст на 15–18 мы стали теперь еще дальше от Полтавы. Как выяснилось вчера, осетины потеряли около 40 человек, но зато и красных стало много меньше. Осетины роскошно стреляют.

8.07.1919. Утром вся батарея вышла на позицию, но ввиду того что на фронте всё было довольно спокойно, две наши пушки сняли с позиции часов в 18 дня. Воспользовавшись этим случаем, я с поручиком Баженовым[113] отправился побродить по запущенному саду имения, сидели у заросшего пруда и у фамильного кладбища. Настроение было тихое и слегка поэтическое. Хотелось представить живших здесь людей. Всё время вспоминался Тургенев, описываемые им типы и обстановка. Приятно было мысленно перенестись в те времена.

К вечеру бронепоезд противника прошел уже взорванный мост. Очень скоро все-таки они починили мосты. Очевидно, наши не сумели как следует подорвать их. Вечером под гул артиллерийского огня сыграли в шахматы. Во время ужина все основательно и солидно выпили. Некоторые офицеры даже перепились.

9.07.1919. Утром будить публику было очень трудно. Почти каждый со сна передавал командование взводом и орудием другому, который в свою очередь передавал по старшинству третьему и т. д. Но через полчаса всех все-таки раскачали. Только мы стали на позицию, как бронепоезда начали обстрел площадями того места, где мы стояли. Обстреливали они 42-линейными. У нас этой обкладкой выбили двух лошадей и одного солдата. Попадали очень близко от нас. Довольно внушительные осколочки летали по полю. Я нашел один около аршина длиной. По всем данным, красным кто-то сообщил о месте нахождения нашей батареи. Эти два бронепоезда вели себя довольно нахально. Мы с четвертой пушкой выехали вперед наших пехотных цепей версты на 3 и обкатили основательно эти бронепоезда. В результате подбили бронепоезд «Товарищ Егоров» и вспомогательный. Этим выездом мы дали возможность нашим бронепоездам продвинуться к ст. Балки. Хорошо, что пехота противника не наступала в этот день, а то нашей пушке пришлось бы кисловато.

10.07.1919. Начали подтягиваться на наш участок войска. Через день-два должны будем двинуться в наступление. Ничего особенного не было, только мелкие перестрелки и бои бронепоездов. Красные, должно быть, решили укрепляться. В своих сообщениях они пишут, что ими прочно занят Константиноград. Сыграл несколько партий в шахматы с поручиком Баженовым. Бродил вечером по помещичьему саду, варил яблочный компот с вишнями.

11.07.1919. Сегодня день именин мамы и Оли. Как-то грустно на душе стало с самого утра. Захотелось побыть вместе со своими. Они наверно сегодня тоже вспоминают меня. Часов в 8 мы двинулись в наступление отдельной обходной группой, состоящей из 8-го пластунского батальона и нашей батареи целиком. Пошли мы через хутор Разсоховатый, деревню Циглировку на Берестовеньку. Двигались мы без задержек и сопротивления. Очень скверно было переправляться через реку Берестовую. Пушки грузли выше боевой оси в болоте, и их с трудом оттуда вытягивали. Хорошо, что эта переправа происходила не под огнем, а то было бы совсем неинтересно. Здесь мы немного задержались и, воспользовавшись этим случаем, выкупались в реке.

Слева от нас центральная группа вела бой вдоль по железной дороге. Без всякого труда мы выбили небольшие кавалерийские части из Берестовеньки и заняли ее. Тут красные солидно побезобразничали. Одна женщина, к которой я заехал выпить молоко, почти в слезах обратилась ко мне: «Где вы, господа, были эти дни? Они нам жить не давали». Всех хуторян здесь красные обобрали и поразгоняли. Завтра мы должны будем выйти в тыл Константинограду и этим облегчить задачу нашей центральной группе. Брать Константиноград в лоб довольно трудно, так как город стоит на высоком бугре, и кроме того, нужно еще с боем овладеть переправой. Первый раз брать Кон-град было легче, потому что мы их потрепали под Кегичевкой и на их плечах вошли в город. Так или иначе нам приказано занять завтра Константиноград, а к 17-му и город Полтаву.

12.07.1919. С утра у меня было какое-то паршивое настроение и скверное предчувствие каких-то роковых событий. Часов около 6 утра неприятельский разъезд приблизился к Берестовеньке, но его быстро отогнали ружейным огнем. Первые выстрелы неприятно подействовали на меня, видимо, под влиянием этого предчувствия. Вскоре мы двинулись дальше и на протяжении нескольких верст не встречали противника. Вдруг, совершенно неожиданно, мы столкнулись с кавалерией красных. Наши разведчики съехались с ней шагов на 300–400 и сначала думали, что это наши, но, когда обнаружилось, что это красные, они повернули и галопом прискакали на батарею. Лошадь разведчика Скосарева была ранена пулей, упала, и он остался.

По кавалерии мы открыли артиллерийский огонь, причем пушки стреляли не сразу, а кто как успеет. Пулеметным и нашим огнем мы рассеяли эту кавалерию. Выяснили обстановку и двинулись дальше. Справа и слева скакали какие-то конные, которые в конце концов оказались нашими. В это время на повозке привезли тело Скосарева. Красные нанесли ему шашечный удар по шее, несколько штыковых ран и убили выстрелом в рот, причем подбородок продавили ударом приклада, срезали погоны, обобрали и сняли с лошади седло и уздечку. Его лошадь намного раньше, шатаясь, присоединилась к нам. Ее пришлось пристрелить, так как пули пробили ей заднюю часть крупа, и у нее хватило сил только дойти до нас, после чего она легла. Этот случай подействовал очень неприятно на всех. День начался очень неудачно и усугубил этим мое предчувствие. Когда мы узнали, что нескольких кавалеристов захватили в плен, то потребовали, чтобы их дали нам в батарею, чтобы показать им дело их рук и сделать с ними то же самое. Но пленных к этому времени увезли далеко назад, а нам нужно было двигаться вперед. Случилось это недалеко от хутора Цебиха.

Через короткое время мы совсем близко столкнулись с пехотой противника. Когда мы становились на позицию, в это время из-под самой пушки вылетела дрофа, ее можно было уложить винтовочными выстрелами, но об этом никто не подумал. Первым артиллерийским выстрелом был оглушен дрофёнок, которого мы подобрали. Очень скоро мы сбили пехоту противника. Но всё сегодня как-то не клеилось и выходило не совсем удачно.

Мы продвинулись еще вперед, свернули влево и вышли на ту дорогу, по которой красные наступали на Константиноград и Песчанку. Под Константиноградом шел бой. По всем данным, красные не собирались его оставлять. Как оказалось потом, гвардейцы подходили уже к переправе, но их отбили. Мы рысью пошли по этой дороге, остановились верстах в 4 от Песчанки и закатили по Песчанке 25–30 снарядов. Наша пехота дала несколько залпов, и всё смолкло. Большевики увидели, что мы наседаем на них с тыла, бросились уходить по железной дороге через опытное поле, на котором стояла наша батарея 6 июля при защите Константинограда. Наш маневр решил участь боя за Константиноград. Всё было тихо, и я уже было решил, что мое предчувствие меня обмануло.

Мы начали въезжать в Песчанку. Поручик Баженов предлагал мне пойти пить чай. Я думал о том, где бы зажарить дрофёнка, — одним словом, начались мирные разговоры. Батарея проезжала через мост и начала подниматься в гору перед церковной площадью. Вдруг на улицах, выходящих на эту площадь, показывается группа красных, которые с красным флагом бросаются направо и налево и открывают по нам пулеметный огонь. Батарея останавливается, все ездовые, как по команде, соскакивают. Я хватаю винтовку и начинаю стрелять по тем красным, которые бегут левее нас по огородам. Поднимается страшнейший пулеметный и ружейный огонь и крики: «Пулеметы сюда». Тут появляется полковник Самуэлов, командует: «Ездовые, садись, налево, кругом». Мы рысью отъезжаем шагов 150, снимаемся с передков и начинаем садить картечью из 4 пушек по трем направлениям. Скверно было то, что мы все стояли на площади, а красные перебегали по огородам и стреляли в нас из-за всех углов. Эта схватка происходила сначала шагов на 40, а потом это расстояние уменьшилось до 15–20 шагов. Красные со всех сторон лезли на батарею. Мы изо всех сил отбивались пушками, пулеметами, винтовками и даже револьверами. В английской пушке все шрапнели стоят не на картечь, а на удар. Это страшно задерживает стрельбу в таких случаях, так как надо срывать колпачок и устанавливать дистанционное кольцо. На моих глазах несколько человек от нашей стрельбы были разорваны на клочки.

Я всё время стрелял из винтовки. Страшно неприятно было видеть, как в 15–20 шагах из-за угла высовывается морда и начинает в тебя стрелять. В этих случаях я старался успеть бухнуть в него раньше, чем это успеет сделать он, и даже не интересовался знать, попал я в него или нет, только каждый раз видел, как эта морда исчезала.

Часть красных обошла батарею и начала стрелять в нас сзади. 4-е орудие, откатываясь на сажень после каждого выстрела (подрывать хобот, конечно, не было возможности), подъехало к 3-му. В этот момент кто-то крикнул: «Бросай пушки». Тут раздается еще выстрел 3-го орудия, и нам картечью разбивает колесо. Пушки, действительно, нужно было оставить и идти в атаку, потому что иначе, если бы мы еще задержались на этой площади, у нас не осталось бы ни лошадей, ни людей. Но этот крик подействовал как-то неприятно. Все бросились к церкви. Я сначала шел, держа лошадь в правой руке, и всё время отстреливался. Потом, когда увидел, что сзади меня почти никого нет, пробежал шагов 50–60. В этот момент я видел, как падал с передка поручик Баженов, он упал лицом вниз и остался неподвижен. Не очень далеко от него лежал солдат нашей батареи, ездовой 2-го орудия, убитый наповал.

Тут со мной произошел такой случай. Всё это время я носил ботинки с обмотками. От продолжительной езды рысью верхом они ослабли и слегка размотались. Во время этой истории кто-то наступил мне на ногу и придавил конец обмотки, которая снизу начала уже совсем разматываться. Заметил я это слишком поздно, поскольку из-за града летевших пуль не было возможности обратить на это внимание — приходилось отстреливаться. Я дернул несколько раз и хотел оборвать вверху шнурок, но мне это не удалось. Я прошел еще шагов 30–40 и запутал вторую ногу так, что уже не мог двигаться дальше. Товарищи, видя, что мы отходим, открыли еще более интенсивный огонь. Тут я остановился, отпустил свою лошадь, которую всё время держал за повода в локтевом сгибе правой руки, поскольку она после каждого моего выстрела прыгала и вообще сильно волновалась, положил винтовку и начал развязывать и распутывать обмотки. Я остановился прямо на дороге, по которой немного впереди меня красные пропустили пулеметную очередь, которая оставила сплошную линию пыли за собой. В этот момент я перестал обращать внимание на весь этот рой свистевших и шлепавших по дороге пуль и в первый раз за всю свою жизнь подумал «неужели из-за простых обмоток я погибну». После этого на меня нашла полная апатия и безразличие, я наконец распутал свою обмотку, взял винтовку и, не смотря по сторонам и не стреляя, пошел к церкви. В это время шагах в 70 передо мною выросла цепь наших пластунов. Я увидел капитана Шарая и нашего командира — полковника Ягубова, который с винтовкой в руках кричал, чтобы подбодрить пластунов перейти в атаку. Вся эта цепь начала стрелять: одни — лежа, другие — с колена, третьи — стоя.

Я уже не слышал выстрелов и пуль сзади, потому что передо мной всё трещало, пули наших летели мимо меня и через мою голову. Мне стало жутко: в два счета при такой стрельбе меня могли уложить своей пулей, но в то же время я решил, что мы, то есть батарея, спасены. Пластуны вперемежку с нашими офицерами с криками «ура» бросились на товарищей, я тоже влился в эту цепь. Красные в момент оставили Песчанку и начали выскакивать и прятаться во ржи. Как оказалось, это отступал 2-й Золотоношский советский полк. По-моему, он имел полное основание сдаться, но они почему-то лезли на батарею.

Все основательно устали за эту схватку, которая продолжалась около 20 минут между 3 и 3 с половиной часами дня, и кроме того были основательно раздражены. Даже я в конце этой передряги, увидев большевика, шедшего по дороге без винтовки, остановил его и приказал прапорщику Лернеру расстрелять его.

Мы отделались очень легко от этой истории, потеряв 2 лошадей и 2 человек, у казаков тоже выбыло 2–3 человека. Золотоношский же полк был совершенно разбит. Около 200 человек остались в районе этого места, считая убитых и расстрелянных. Те, которые выскочили из Песчанки, были перехвачены спешившей нам на помощь офицерской ротой и сотней пластунов. Вообще было свезено более 500 трупов красных, а остальные попали в плен. Максимум, что могло остаться от полка, — это человек 20, и то едва ли. Красные, которые с трудом успели выскочить из этого грязного дела, теперь разведут панику в большевистских частях своими рассказами об этом бое.

Когда стрельба успокоилась, начали делиться впечатлениями. Почти все офицеры говорили, что за 4 года германской войны они ни разу не были в такой перепалке. Капитан Гриневич, который не мог бежать, схватил уже было револьвер и хотел стреляться, но его удержали. Капитан барон Майдель[114] тоже был близок к мысли о самоубийстве. Один из вновь поступивших вольноопределяющихся, преподаватель Харьковской гимназии, бежал и кричал: «Всё пропало, мы все погибли». Вольноопределяющийся Петрик говорил, что у меня было довольно спокойное и хитрое выражение лица с прищуренным левым глазом, когда я отходил с лошадью и стрелял примерно через шаг. Откуда он нашел хитрое выражение — не знаю, а спокойным я мог быть только наружно, потому что, должен сознаться, волновался. После я нашел у себя в кармане около 10 пустых обойм, я зачем-то собирал их, не знаю для чего. Из винтовки я выпустил около 50 патронов. Одно счастье, что у нас у всех были винтовки, а то пришлось бы лечь костьми. Почти ни одной роже мы не давали высунуться из-за угла, и они могли стрелять, только перебегая от хаты к хате. Этим и объясняется, что, несмотря на такой сильный огонь, у нас так мало потерь.

Вообще нужно сказать, что поведение батареи в этой схватке более чем удовлетворительное. Нашей ошибкой было то, что мы повернули на площадь у мельницы, а не сразу проскочили к площади у церкви, но туда в первый момент не было оснований двигаться, если нас оттуда покрывали из пулемета. Вначале пластуны открыли огонь из пулеметов, но поскольку мы с красными перемешались, то они попадали и по нам и по своим. Хорошо, что капитан Шарай приказал им прекратить эту стрельбу и перейти в атаку.

Баженов оказался тяжело раненным и, почти не приходя в сознание, вечером скончался. На таком близком расстоянии пуля делает страшную рану.

Под вечер через Песчанку вели внушительные партии пленных. Большевикам основательно обошлось взятие Константинограда. Вся их группа, насчитывавшая 30 000, теперь бежала.

Спать я лег с большим удовольствием; как ни говори, а за сегодняшний день все устали весьма основательно. Сегодня день именин Генриха; он у меня надолго останется в памяти, также как день моего Ангела под Ясиноватой. В будущем во время празднования этих дней будет что вспомнить и о чем поговорить. Пока мне везет.

13.07.1919. Пластунский батальон остался отдыхать, а мы вместе с остальными утром выступили дальше, с целью вести наступление на Карловку. С пластунами мы теперь расстались если не навсегда, то надолго. Жаль, что не было времени на прощанье выпить с капитаном Шараем, он очень дельный и боевой офицер. Произведен он из подпрапорщиков и, несмотря на это, заворачивает боевым участком лучше всякого другого офицера. За вчерашний случай мы получили много благодарностей, и командир бригады в телеграмме указал, что он гордится нашей батареей. Слышать всё это очень приятно, но сам по себе случай хотя и лихой, но не очень приятный. Повторение его ни для кого больше не желательно.

Теперь наступали мы через деревню Нижнюю Ланную. Без всякого труда подошли верст на 6 к Карловке. На этот раз мы шли правее, чем 26 июня. Здесь можно было найти закрытые позиции. Как я уже указывал раньше, взобраться на этот карловский бугор очень трудно. И сегодня нам тоже не удалось сбить красных оттуда. Осетины страшно боятся артиллерийского огня; на меня они сегодня произвели не совсем хорошее впечатление; мне казалось, что это очень стойкие люди. Ружейных пуль они, действительно, совершенно не бояться, а гранат не переваривают. Русские солдаты-крестьяне все-таки дерутся гораздо лучше казаков и всяких туземцев. В батарее у нас после вчерашнего случая тоже было более нервное настроение во время сегодняшнего боя, чем обычно. Ночевали мы в Мариановке. Я расположился у того же хозяина, как и в прошлые два раза, и пил вишневый чай из веток вишни.

14.07.1919. Вчера Терская дивизия, которая вот уже 2 недели бродит по тылам красных и основательно их беспокоит, приблизилась к нашему участку и начала брать деревню Максимовку. Под влиянием ее операций красные оставили ночью эти бугры. Мы не рассвете прошли через Варваровку и наконец взобрались на эти весьма основательные бугры. Тут у них сплошной линией тянулись глубокие окопы; было построено много шалашей и укреплений вроде легких блиндажиков. Нужно быть идиотом, чтобы так скоро сдать такие позиции с таким хорошим обстрелом и естественными препятствиями. Через реку мудрено было переправляться в то время, когда в их руках были высоты. У деревни Максимовки мы задержались больше чем на полдня. Тут впервые мне пришлось видеть крайне нахальную батарею красных. Она отстреливалась до последнего, потом снималась и через какие-нибудь 15 минут снова открывала огонь из другого места. Правда, условия местности позволяли ей незаметно передвигаться и оставаться во время стрельбы не открытой.

Часов около 7 мы прошли Максимовку и двинулись на Ладыженские хутора. Когда стемнело уже совсем, во время похода было получено сообщение, что сюда должен приехать и посмотреть нас начальник всей нашей операционной группы командир 7-й дивизии ген. Бредов. Мы выстроились в поле и часа 3 ждали его. Хорошее занятие стоять в голом поле ночью после боев и похода, когда валишься с седла от сна и усталости. Он не приехал, и мы наконец двинулись. Дошли до Ладыженских хуторов мы около 1 часа ночи и расположились спать под повозками и орудиями. Слева от нас гвардейцы всё постреливают. Они что-то последнее время доставляют красным такое приятное удовольствие как ночные бои и основательно их нервируют.

Сегодня левой группой занято Селещино. Там был громадный запас снарядов, но красные за этот месяц успели, кажется, всё вывезти из всех 150 сараев, которые наполовину были эвакуированы немцами.

15.07.1919. Мы начали принимать вправо с целью выйти на дорогу Полтава — Харьков. Те группы, которые были правее нас и с которыми мы вошли уже в связь, забрали еще правее. Часа в 2 мы заняли имение инженера Старицкого, в котором помещался штаб больщевицкой дивизии. Видно было, что этот штаб слегка торопился выехать, так как на дворе осталось брошенными около 200 снарядов в ящиках. С некоторых бугров на горизонте верстах в 25 уже видна Полтава. Позиция у них там такая же, как у Константинограда и у Карловки. Тут у них три таких линии роскошных позиций с высотами и рекой, из которых две мы уже прошли благополучно, а третья — Полтава — должна быть занята нами, согласно приказу, 17-го числа. К вечеру мы вышли на железную дорогу и заняли ст. Божково. До Полтавы остается около 17–18 верст. Во время ужина была предложена офицерам водка, но у меня не было настроения, и я не выпил ни одной рюмки.

16.07.1919. Ночью была занята Полтава. Того сопротивления, которого ожидали, мы здесь не встретили. Очевидно, красные не успели еще оправиться от удара, нанесенного им у Константинограда. Все бежали оттуда в страшной панике. Большую роль сыграли здесь наши бронепоезда. Все мосты остались целыми. Начиная от Константинограда, красные не успевали взорвать ни одного моста. Мы почему-то простояли несколько часов в предместье города, из-за этого не видели той встречи, которую устроило население нашим войскам. Говорят, что в центре на улицах дамы целовались с офицерами, плакали и т. д.

В городе красные бросили или, как я постоянно говорю, «забыли случайно», 20 орудий, несколько площадок-пульманов, приспособленных для бронепоездов, 4 эшелона со снарядами, эшелон с ранеными, очень много автомобилей, склады летних рубах и палаток, которыми мы разжились, и много другой военной добычи. Всюду на улицах стояли повозки с патронами, множество кухонь и всего, чего хотите.

За несколько дней до нашего вступления в Полтаву приезжал Троцкий. Военный комиссар поклялся ему, что Полтаву красные войска не отдадут, и что только через его труп мы можем войти в город. Троцкий устраивал парад войск на шведской могиле, на который, как говорят, все части опоздали на один час, чем привели его в бешенство.

Занятно то, что в первом приказе, который был расклеен по городу, указывалось на то, что Полтава занята доблестными частями гвардии. Интересно было бы видеть, как гвардия заняла бы Полтаву, если бы не было других групп. Входили они даже не первыми, так как Терская дивизия с другой стороны вошла раньше. Мы, не останавливаясь, прошли через город и к вечеру заняли д. Полуозерье-Рипчанское в 13 верстах за Полтавой, и таким путем вышли еще сегодня на ту линию, на которую должны были прийти только 17-го, так как по приказу сегодня должны были идти в бой за переправу через реку Ворсклу у города. Большевики же решили отдать нам город раньше, чем мы на это рассчитывали.

17.07.1919. Красных что-то совсем не слышно. По всем данным они откатились довольно далеко. Днем варили разные варенья, вареники, и ели вишни и вообще насыщались, насколько можно. Пластуны и осетины основательно тряханули жидов в Полтаве за вчерашний день и ночь. Говорят, мало можно найти среди непострадавших «правоверных», как я их называю. В Константинограде тоже теперь им устроили основательный «гермидер» (суматоха, кутерьма (укр.) — Ред.) Красные Константиноград тоже дочиста разделали: до 400 квартир тех семейств, которые выезжали вместе с нами при нашем отступлении. В особенности они набрасывались на квартиры священников, которые тоже все выезжали.

Полтавская операция теперь закончилась и мы скоро уже должны будем уйти в свою дивизию. За последний месяц, со дня взятия Константинограда 15 июня до взятия Полтавы 15 июля, наша батарея понесла очень большие потери, как людьми, так и лошадьми. В некоторых боях мы теряли больше, чем наша пехота. Работали, одним словом, на совесть и наступали хорошо. С 11-го по 16-е мы прошли с боями больше 100 верст — от Крутояровки до Приозерья-Рипчанского.

Ночью осетины открыли какую-то здоровую стрельбу в деревне. Оказалось, что сюда подъезжал разъезд красных. Они его и он их обстреляли. Кого-то поймали, повели в штаб, тот бросился бежать, один хотел его догнать, а другие открыли огонь. В результате тот убежал, а их огнем был убит свой же прапорщик. Это довольно неинтересно, если по ночам устраиваются такие тревоги. Кроме того, они сильно грабят население, и ничем это приостановить нельзя. Их били, пороли, — не помогает. Начали теперь от нас высылать по улицам патрули.

18.07.1919. Поехал с компанией в Полтаву. Город интересный очень много зелени, красивое местоположение. Смотрел и удивлялся, что несмотря на такие позиции, мы так скоро смогли взять город. Осматривал памятник «Славы», на котором 5 дней тому назад ораторствовал Стеклов-Нахамкис, памятник на месте отдыха Петра Великого после Полтавского боя. Встретил здесь двух наших студентов — Вагачова и Иванова. С первым поехал на поле Полтавского боя. Был на Шведской могиле, на редутах, на месте которых стоят теперь обелиски. Заходил в церковь и в музей в память Полтавского боя. В ограде — могилы русских павших воинов, которых похоронили здесь, — 1345 человек. Говорят, что шведов похоронено до 13 000. Большевики и тут не постеснялись и основательно разграбили музей. Был у дуба, под которым Карл XII перевязывал себе ногу. Какое-то особое чувство охватывает тебя, когда бываешь на таких исторических местах. Я очень доволен, что мне удалось побывать на историческом поле, большая часть которого в настоящее время засеяна различным хлебом. На небольшом участке сражались 27 июля 1709 года 9 тысяч наших войск и 18 000 шведов. Совсем не похоже на то, как происходят теперь боевые действия. Бой с таким количеством участников теперь назвали бы стычкой.

Цены в Полтаве, однако, серьезные. Мы вчетвером зашли в ресторан со своей водкой. Взяли по порции жаркого и за это удовольствие заплатили 250 рублей. В городе по вечерам, и в особенности ночью, всё время слышна ружейная стрельба.

19.07.1919. Днем получили приказание: завтра с рассветом перейти в наступление и продвинуться вперед верст на 20–30. Очевидно, другие наши группы уже выровнялись с нами, и мы опять начнем планомерное движение, чтобы не давать красным особенно отстаиваться и приходить в чувство. По чьему-то доносу было задержано 8 человек из этой деревни, якобы принимавших участие в организации советской власти. Полковник Самуэлов приказал мне допросить их и предложить им ряд сбивчивых вопросов, в чем, по его мнению, я являюсь большим специалистом. Определенных и точных обвинений у меня против них не было, поэтому после допроса я их отпустил. Часов в 8 вечера прибыл к нам командир одной из гвардейских батарей и сообщил, что его батарея идет нас сменять. Мы теперь, согласно приказу, который был чуть ли не месяц тому назад, возвращаемся в свою дивизию. Приятно расстаться с осетинами. Они сегодня ночью опять закатили здоровую стрельбу с криками по деревне, нас всех разбудили. Оказалось, что это они кого-то собирались обобрать, но это им не удалось. Пришлось наших солдат выслать на усмирение всей этой весьма неприятной истории.

20.07.1919. Встали мы сегодня в 9 часов, и не торопясь, двинулись в Полтаву. Остановились мы в центре города. Часа в 3 все офицеры батареи собрались в ресторане Чиновничьего сада, где хозяин собрания устроил нам обед с водкой. Случайно встретил в саду Колю Тарасевича. Он служил в каком-то советском управлении и остался в Полтаве. Говорит, что Борис Сазонов служит у большевиков в управлении инженерных войск. Ведь он собирался со мной ехать в Добрармию и имел возможность это сделать…

Вскоре после обеда пошли всей компанией в городской театр на балет. Балет под рояль в исполнении учениц школы Райской, сам по себе не представлял ничего интересного. Это еще совсем маленькие девочки исполнили довольно неважно несколько танцев и отдельных сцен. Но побывать в театре было особенно приятно. С грустью вспоминалось то время, когда я с Олей и Генрихом при совсем других обстоятельствах посещал московские театры. После балета пошли в тот же сад на общий ужин на открытой веранде. Выпили довольно основательно. Все разошлись в очень веселом настроении. Перед концом ужина наш край стола приказал подать порцию мороженого сидевшей недалеко от нас с выпившими офицерами даме, как будто довольно легкого поведения. Она взяла мороженое и начала есть. Офицер закатил ей сцену и начал бить посуду, что нам в этот момент замечательно понравилось; в общем, слегка разыграли эту компанию. Когда мы возвращались домой, то у меня на улице чуть-чуть не разыгрался скандал с одним выпившим капитаном, который первый задел меня. Кончилось дело тем, что он предложил пойти и выпить вместе, от чего я отказался. Ночевал я у Коли Тарасевича, так как за весь день не успел перенести своих вещей в реквизированный для нас номер гостиницы «Тулон».

21.07.1919. Попав в Полтаву, мы все сразу набросились на развлечения. Оно и понятно, если сказать, что с февраля месяца мы непрерывно были на позиции. Встал я сегодня не рано и попал прямо на обед с возлиянием в собрании. Вечером почти все собираемся пойти в кабаре с участием Кавецкой. Так как водка там страшно дорога, то нам выдали из собрания по ³/₄ бутылки на человека, чтобы можно было взять с собой. Идя домой, я встретился с одним инженером, у которого было полбутылки спирту. На этом мы объединились, пошли в номер и под приличную закуску выпили. Сразу после окончания этой истории пошли в кабаре. Я был уже слегка нагрузившись. Ничего интересного не видели и обратили внимание только на Кавецкую, которая несмотря на свои 53 года всё еще хорошо поет и замечательно свистит. Столик получить было совершенно невозможно и, кроме того, в буфете совсем ничего не было. Мы с трудом раздобыли два столика, послали за своим поваром, яйцами и служителями и в кухне этого ресторана наладили себе «закусон». К этому времени раздобыли неизмеримое количество водки и прочно обосновались целой компанией во главе с полковником Самуэловым. Когда нам подали второй раз блюдо с яичницей, к нам подошли какие-то артисты местной труппы. Мы все встали и, перейдя на одну сторону нашего стола, начали с ними о чем-то говорить. В этот момент какая-то штатская компания налетела на наш стол и стала с большим удовольствием и аппетитом наскоро уписывать нашу яичницу. Случай, конечно, характерный для настоящего голодного времени, но он нам не совсем понравился, и полковник Самуэлов, схватив одного за шиворот со словами: «Это черт знает что такое», оттолкнул его из-за стола. После этого мы без особых приключений досидели до рассвета и разошлись по домам в таком состоянии, которое совсем не удерживается в человеческой памяти. Я опять ночевал у Коли, так как опять не успел перенести вещи в свой номер.

22.07.1919. Чувствовал себя довольно скверновато и только после купания в Ворскле отошел от вчерашнего окончательно. Днем в один из еврейских магазинов зашел какой-то пьяный поручик, набрал товару на 1240 рублей, а заплатить хотел только 240 и на этой почве устроил целый скандал. Я случайно проходил мимо, и хозяин обратился ко мне за помощью. Я прекратил это безобразие и отправил его к коменданту. После этого хозяева магазина, которые собрались к этому скандалу целиком со всеми родственниками и знакомыми, начали называть меня своим спасителем и избавителем. Приглашали пойти к ним обедать, выпить чаю с вареньем, покурить и т. д. и всё с такими чисто еврейскими привычками и обращениями: «А может Вы есть хотите, а может Вы чай пить хотите, зайдите пожалуйста к нам». Но я ни на что не соглашался.

Вечером решил уже не идти на симфонический концерт, на который собирались наши, а слегка отдохнуть. Разговорился с Колей Тарасевичем относительно его положения. Теперь застрявшие в городах бывшие офицеры принимаются к нам в армию не так просто, как раньше. Они все проходят через контрразведку и, кроме того, должны дать вполне точный письменный ответ на 5 предложенных им вопросов, среди которых есть один такой: «Почему названный офицер до сих пор не пробрался в Добровольческую армию». Причины этого должны быть выставлены вполне удовлетворительные и заслуживающие внимания. Это вполне правильно: каждый должен ответить за то, что он делал во всё это время.

23.07.1919. Вечером погрузились и уже ночью отправились в Люботин. Там мы получим распоряжение о дальнейшем нашем следовании и направлении. На станции встретил студента приема 1913 г. Ильина. Он мне сообщил, что человека 2–3 из нашего приема уже закончили в этом году. Сам он работает здесь, в Полтаве, на железной дороге и воевать, как будто, совсем не хочет. В Институте занятия совсем замерли, посещают их человек 5, не больше и то не всегда. Балловая система отменена, экзамены же можно держать каждую неделю, но заниматься некому. Несмотря на весь этот круговорот в Полтаве я успел все-таки сшить себе летний костюм из палаток. За время этой войны привык всё делать наспех. Хотелось бы хоть раз иметь в своем распоряжении достаточно времени, чтобы совсем не торопиться, а то такая спешка всегда действует на нервы. Устроился на платформе с сеном и основательно уснул. По ночам уже начинает чувствоваться холод.

24.07.1919. Утром прибыли в Люботин. Как оказывается, нас поставят в Харьков в армейский резерв недели на 2–3. В корпусе все уверены, что нас очень сильно замотали, и нам хотят дать небольшой отдых. Правда, мы ни разу не отдыхали с февраля месяца, и в период стояния и отступления нам очень тяжело приходилось, в то время как за наступление мы уже успели оправиться. Отдохнуть в Харькове, только не так долго, все-таки будет очень приятно.

Командир дивизиона сообщил нам не очень приятную новость о том, что полковник Самуэлов получает батарею и уходит от нас. Очень жаль расставаться с таким спокойным и боевым командиром взвода, каким он был. Весь 2-й взвод опечален этим событием. Вместо него у нас будет капитан Гриневич, но это далеко не то.

В Люботине простояли почти до вечера и только в сумерки попали в Харьков. На вокзале мельком видел Турчанинова[115] — нашего студента, с которым были вместе в школе в Одессе. Он в железнодорожном батальоне с марта месяца. Когда он у меня спросил, почему я не ушел в железнодорожный батальон, я ему ответил: «Вам в этой войне нечего делать и, кроме того, я ни разу не видел на фронте за всё время никого из вашего батальона». На это он обиделся. Ловчиться в эту войну я лично считаю недостойным человека. У каждого должно быть достаточно самолюбия для того, чтобы при упоминании всех оскорблений и произвола красных, его незамедлительно тянуло на фронт. Тут, кроме других высших целей, дерешься за свое собственное существование, за право жить. А это почему-то не хотят понять очень многие люди. Сегодня мы не разгружались, и на ночь нас поставили на Сортировочную станцию верстах в 3 от города.

25.07.1919. Утром выгрузились в каких-нибудь 15–20 минут. Все приоделись, подтянулись и стройно проехали через центр города в Москалевскую улицу, где мы будем пока стоять. Со стороны батарея производила очень хорошее впечатление. Нельзя и сравнить с тем, что было в апреле и мае, когда все ходили грязные, оборванные, босые, совершенно уставшие и полуголодные. Харьков — город очень приличный. По-моему ему совсем не подходит слово «красный», как об этом до его сдачи всё время кричали большевики. Тут очень много роскошных зданий и домов. Трамваи очень похожи на московские, в особенности номера линий на вагонах совсем такие же. Я как увидел цифру «4», так у меня прямо замерло сердце; с болью в душе вспоминал Москву. Оживления и движения на улицах куда больше, чем в Полтаве. Посмотришь на людей на улице и забываешь про все эти ужасы и эту войну. Население здесь уже окончательно успокоилось.

После того как мы разместились, я с прапорщиком Лернером пошел побродить по городу. Прошли мы в центр. Ходили по главной Сумской улице. Всё время останавливались и отыскивали похожие на Москву места, улицы и дома. Даже страховое общество «Саламандра» сильно напоминает дом, кажется, этого самого же общества на углу Сретенки и Кузнецкого моста. Настроение какое-то грустное, хочется к своим, и их вспоминаешь на каждом шагу. Мы добродились до того, что идти ужинать в батарею было уже поздно. Тогда мы решили пойти и поужинать в человеческой обстановке в приличном ресторане. Зашли в отель «Стелла» на Екатеринославской улице и довольно вкусно поели с водкой в саду под музыку. Подают там очень хорошо, но зато всё стоит основательно. Бутылка водки — 300 и нет ни одного блюда дешевле 75 рублей. Ужин этот нам обошелся в 960 рублей, но зато вспоминали хорошее старое время и в приличном подпитии уже на рассвете вернулись домой. Вещей своих мы не успели перенести в отведенную нам комнату, так что пришлось спать на голых постелях без подушек, без всего, и ничем не укрываясь.

26.07.1919. В 9 часов встали на занятия. В этом отношении стоять в резерве отвратительно: начинаются эти мирные занятия, которых я прямо-таки не выношу. Среди наших солдат сразу поднялась дисциплина, которая уже близко подходит к дореволюционной. Температура стоит основательная в смысле жары. После вчерашнего ужина чувствую себя скверновато. Плохо еще то, что нет денег. Пришлось занимать, для того чтобы облегчить свое состояние несколькими стаканами молока, что я всегда делаю. Всё это время я каждый день выпивал, по крайней мере, горлач молока, а то и больше в разных деревнях, а тут, в городе, не особенно разопьешься, если стакан стоит 5 рублей. После занятий мы с Лернером легли спать, проспали обед и ужин. Пришлось с голодным желудком оставаться всю ночь. Ведь ни в «Стеллу», ни в какую-либо столовую поесть без денег не пойдешь.

27.07.1919. Днем занесли в один дом по соседству с нашим собранием 10 фунтов сахару, а к вечеру нас обещали там угостить китайским чаем, который мы давно не видели, коржиками и пирогами. Пошли мы туда небольшой компанией вместе с полковником Самуэловым, основательно навалились на чай, варенье, коржики, печенье и пироги и валяли дурака чуть ли не до полуночи. Обитатели этого дома нас мало интересовали, а поесть ни с того, ни с сего довольно много вкусных вещей было приятно.

28.07.1919. Утром получил приглашение от жены поручика Баженова зайти к ней вечерком. С ней я не был знаком, но должно быть, он писал ей обо мне. Прибыл Баженов к нам в батарею с капитаном Шинкевичем[116] очень недавно, 18 июня (я о них писал в этот день), и, несмотря на то, что оба они служили до взятия Харькова в окружном управлении артиллерии у большевиков, к ним наши офицеры отнеслись довольно хорошо. Это им очень понравилось, и они сразу полюбили батарею. Меня только несколько удивляло то, что Баженов всё время говорил о том, что он мог бы устроиться в тылу, но сам добровольно пошел на фронт, чтобы загладить свою вину перед нашей армией. В пребывании на позиции он видел какую-то особую заслугу. Я ему говорил, что все должны быть здесь, и никакой особой заслуги в этом нет. Он довольно сильно нервничал во время боев и своим поведением выделялся из нас, старых, основательно обстрелянных и побывавших в здоровых переделках добровольцев. Видно было, что наружное спокойствие ему трудно давалось даже при известном усилии воли. Мне как-то сразу казалось, что он скорее других должен быть задет неприятельским огнем, и 12 июля для него оказалось роковым.

Часов в 6 командир полковник Самуэлов Эдуард Карлович и я поехали к Баженовой. Увидев ее, я вспомнил, как он мне постоянно говорил, что он удивительно приспособлен к семейной жизни и что ему страшно жаль двух малолетних детей. Мне показалось, что она не очень удручена, хотя нужно думать, что я мог и ошибаться. Она рассказывала нам про любопытную психологию одного из знакомых ей офицеров, который тщательно спасается от того, чтобы попасть на фронт. Когда она получила телеграмму с извещением о смерти мужа и показала ему, он сказал: «Пустяки, не верьте, разве на этой войне убивают. Разве это война, это игрушки, а не война». А сам между тем только и думает о том, как бы не попасть на фронт, и наверно умер бы от страху, если бы попал в какую-либо основательную передрягу, которых в эту войну гораздо больше, чем в международную. Скоты, а не люди, и к сожалению таких подлых трусов у нас в России более чем достаточно; а после будут говорить, что тоже воевали. Жалкие наглецы. Когда ехали обратно, встретили на улице одного одноклассника по гимназии, Виктора Захарова. Он в Дроздовском полку. Наш выпуск и вообще наша гимназия дала Добрармии довольно много офицеров. Многих уже нет.

29.07.1919. Встали в 4 с половиной утра. Сегодня парад, вернее смотр, нашей батарее и Сводно-стрелковому полку, с которым, по-видимому, мы будем работать в дальнейшем. К 7 мы уже выстроились в центре города на Павловской площади. В одной из рот этого полка увидел Петю Шуликова. Вышло так, что принимали участие в одном параде. Поговорить много не удалось, так как около 8 уже прибыл командир нашего корпуса генерал Кутепов[117]. Поздоровавшись с нами, он обратился к батарее с такими словами: «Вы всё время были в деле, но я следил за вами и радовался, узнавая про ваши дела и подвиги. Спасибо вам за вашу работу». Командир наш, полковник Ягубов, получил сегодня благодарность и услышал много лестных отзывов о нашей батарее от высшего начальства. Во время церемониального марша полил основательный «дождишка». Говорят, что прошли очень хорошо. Полк был отлично обмундирован и все в касках; у нас тоже всё сияло и горело. Получилось стройное впечатление.

Едва мы успели приехать к себе и лечь немного поспать, как нас разбудили и сообщили, что инспектор артиллерии армии, генерал Лахтионов[118], хочет нас посмотреть и едет уже на батарею. Едва успели построить батарею, как его превосходительство уже пожаловал. Он захотел посмотреть работу при орудиях и вообще познакомиться с английскими пушками, которые ему, как видно, не знакомы. Замечательно, что при орудиях сегодня в спокойной обстановке работали медленнее, чем на позиции под огнем. От него командир получил тоже много лестных отзывов о нас и благодарностей за нашу боевую работу.

После этого смотра генералу предложили пообедать с нами. Водку командир приказал давать до тех пор, пока не зашумят на столах во время разговора. Часа через 3 генерал ушел, видимо, очень довольный, и тогда мы принялись за наливку. Каждый принял довольно серьезную порцию. Напрасно солдатам не дали сегодня выпить. Народ они хороший, и угостить их совсем не мешает.

30.07.1919. Наши заняли Кременчуг, Знаменку и Елизаветград (позднее Кировоград. — Ред.). В Кременчуге и Знаменке красные забыли, торопясь отходить, 61 исправное орудие, из которых 29 тяжелых, 6 бронепоездов, 2 броневика, 46 пулеметов, 2 парохода, 50 паровозов, 500 вагонов, из них 20 со снарядами и 240 груженых, инженерный склад с большими запасами и много испорченных орудий. Это слегка тряхнули советскую власть. На ст. Глобино они бросили громадные составы, растянувшиеся больше чем на 5 верст. Население Елизаветграда, в связи с нашим продвижением, восстало против советской власти и свергло ее.

Там было захвачено 2 автоброневика и 2 бронепоезда противника. Шикарно было бы, если бы примеру Елизаветграда последовали бы другие города, теперь мы вошли уже в такие губернии и места, где можно будет ожидать посильной помощи от населения и разных повстанческих отрядов, с которыми большевики ведут не совсем успешную войну. Есть сведения, что Григорьева они где-то поймали и убили. Но вместо него появилось много отрядов, присутствие которых в прифронтовых местах слегка действует на нервы советских деятелей. Как ни считайте, а для них это удовольствие не из приятных. Странно то, что у нас около Туапсе всё еще до сих пор бродят «зеленые». Их несколько раз прогоняли в горы, но переловить так и не удается. Сегодня опять есть сообщение об ограблении ими в 10 верстах от Туапсе почтово-пассажирского поезда.

В Харькове «случайно» застряло немало советских деятелей. Каждый день читаешь о вынесении 2–3 и больше смертных приговоров через повешенье. В приговорах очень хорошо сказано, что все эти лица обвиняются в том, что они «вступили в преступное сообщество, именуемое партией большевиков-коммунистов». И действительно, разве можно большевиков рассматривать как-либо иначе, чем преступников.

Вечером за ужином провожали полковника Самуэлова. Из Люботина на ужин прибыл командир дивизиона полковник Шеин. Все накачались более чем основательно. Под конец начали поить командира дивизиона наливкой из рюмки с руки и основательно облили ему половину френча. Он же в это время блаженно улыбался. Барону Майделю кто-то случайно, произнося тост, опрокинул стакан наливки на голову. Несколько рюмок было разбито о голову поручика Никольского. Когда все вышли из собрания на улицу, чтобы расходиться по домам, то поручик Зиновьев лег на тротуар и уверял всех, что его положили. Командир дивизиона, увидев каких-то барышень, начал прыгать перед ними козлом, а командир батареи пустился через улицу бегом догонять какую-то женщину в белом. Я зашел в соседний двор, сел на ящик помойной ямы и задремал. Меня разыскали только минут через 20, после чего все с трудом разбрелись по домам уже почти к полному рассвету.

31.07.1919. Наши части, продолжая наступление, заняли узловую станцию Ромодан. Скоро у красных на Украине останется не так уж много железных дорог и станций. Вспомнил довольно забавный случай, который произошел в Полтаве и о котором своевременно позабыл рассказать. Часа в 4 дня 16 числа, когда большевики уже были верстах в 20, если не больше от города, у одного из складов заметили часового-китайца с винтовкой, который преспокойно продолжал себе стоять. На него раньше как-то никто не обратил внимания. Этот чудак, помимо всего прочего, когда наши войска еще ночью вошли в город, простоял без смены около суток. Бой в городе и уход советских войск на него, очевидно, не произвели особого впечатления, и он продолжал нести караульную службу. Когда, наконец, проходящий казак спросил у него: «Что ты стоишь здесь?», то он, не пропуская казака в склад, ответил: «Совет меня поставил и только совет может меня снять». Тут казак выстрелил ему в упор в лоб и снял полчерепа.

Занятно то, что мы сейчас стоим собственно на отдыхе в резерве, а между тем, на кого ни посмотришь, все за это время похудели и осунулись. Спасибо за такой отдых, когда от совсем ненормальной жизни изматываешься больше, чем на позиции. Я хотел сапоги и свое обмундирование привести в порядок, но ничего не успел сделать. Мало того, мы с Лернером до сих пор «увы, не успели еще» перенести своих вещей из обоза в комнату и всё это время спим на голых постелях. Всё утро до обеда в собрании ничего не ешь, питаешься довольно скверно, а тут еще эти выпивки. В Харькове холера, а по утрам, чтобы утолить водочную жажду, пьешь сырую воду прямо из рукомойника. Ну его к черту, такой отдых.

1.08.1919. Четверг. С утра походным порядком отправились из Харькова в Люботин. Стоять дольше в Харькове было довольно неинтересно: всё дорого и, кроме того, большая возня с доставкой фуража. Погода как-то сразу резко изменилась: стало прохладно, и повеяло осенью. Хлеба почти все уже убраны и свезены. В том районе места веселее, так как лесов довольно много. Эти бесконечные степи, по которым всё время приходится путешествовать с боями, уже достаточно надоели. Воевать же в этих лесах будет несколько труднее, чем в степи. Пришли мы в Люботин часов через 5 после выступления из Харькова и расположились в имении князя Святополк-Мирского. Тут очень приличный и большой парк с несколькими прудами и громадный фруктовый сад в 121 десятину. Дом довольно неважный, старый, и перед ним несколько недействующих фонтанов. Владельцев самих в имении нет. Жаль, что в саду ни одного фрукта; говорят, что сад роскошно цвел, но его повредило морозом. Солдат разместили в доме, а все офицеры расположились по частным квартирам в поселке. Здесь жизнь будет здоровее и проще, чем в Харькове. К вечеру собрался приличный осенний дождичек.

2.08.1919. Наши заняли города Сумы и Херсон. Захвачена приличная добыча. На всех направлениях фронта дела нашей армии весьма успешны. Каждый день наши продвигаются: занимают большие пространства и всё новые и новые города.

У Донцов дела идут не совсем хорошо. Они топчутся на одном месте или отходят. Донской фронт никак не может перейти через занятую линию Поворино — Тыловая — Лиски. Красные, должно быть, отчаявшись сделать что-либо с нами, решили попытать счастья на Донском фронте и уже начали там слегка нажимать. На Курском направлении у нас идут серьезные и ожесточенные бои, но наши неизменно продвигаются вперед.

У адмирала Колчака дела идут что-то не совсем хорошо. Еще в начале июля красные, перейдя в наступление значительными и превосходящими силами, заняли Пермь, Кунгур и Красноуфимск и продолжают наступать. Теперь они уже практически везде перешли через Урал. По всему фронту войска адмирала Колчака отошли на весьма внушительное количество верст. Говорят, что в связи с неудачами Сибирской армии у нас пока главным направлением будет не северное — на Москву, а на Киев.

Уже около двух месяцев у нас говорят о разложении советской армии. Я же должен сказать, что по последним боям этого не видно. Прямо, даже странно, что красные после таких поражений сумели наладить дело обороны и даже наступать в некоторых местах. По сведениям отдела пропаганды, в Красной армии появилось много германских офицеров, а во главе генерального штаба стоит германский генерал Блюхер.

На фронте генерала Юденича тоже какое-то затишье. Говорят, что у него были трения с адмиралом Колчаком по поводу взятия Петрограда. Колчак якобы стоит за то, чтобы Петроград был взят русскими войсками, чтобы в этом деле не принимали участие шведы, финны и прочие нерусские войска. Так до сих пор и не понять, будут брать столицу Северной коммуны или обождут это делать.

Вообще, сейчас довольно трудно решить, успеют ли все противобольшевицкие армии покончить все дела с красными в этом году. По-видимому, зимней кампании нам избежать не удастся, уж больно большие расстояния еще остаются, а осень уже начинается. В Сибири и на Севере скоро уже совсем зима.

3.08.1919. Отрадное известие — переворот и конец советской власти в Венгрии. Правительство Белы Куна арестовано. Раковский всё время не оставлял мысли о временном отступлении в Венгрию и о новом завоевании Украины соединенными силами красных венгров и украинцев. Теперь же провал коммунистической власти Венгрии, нужно думать, внесет некоторое расстройство в планы Раковского, а продолжающееся наше наступление может заставить его окончательно забыть идеи защиты и борьбу за Украину. Члены нового венгерского правительства, собравшись на первом заседании Совета министров, после недолгих прений твердо высказались, с ведома дипломатического корпуса, за единогласное признание эрцгерцога Иосифа верховным правителем Венгрии. Состоялась уже присяга ему всех министерств, которая была торжественно обставлена. В Турции последнее время тоже происходит какое-то брожение; на Балканах весьма неспокойно, Персия накануне переворота. Грузия тоже что-то замышляет. Грузины уже давно взяли у нас снова Гагры и расширили свои границы. Их можно было бы очень легко успокоить, но англичане не дают наступать на них.

4.08.1919. Поговаривают о том, что в очень скором времени из нашей армии будут отправлены к Колчаку офицеры. Теперь ехать к нему не особенно интересно. Говорят, что армия у него не совсем важная и притом ощущается большой недостаток офицеров. Несмотря на то, что до начала нашего наступления все надежды возлагались на Колчака, теперь можно почти безошибочно и с уверенностью сказать, что к Москве мы подойдем раньше Сибирской армии. Всё внимание теперь обращено на нашу армию, которая получает первенствующее значение в деле освобождения России от советской власти.

Целый день идут дожди. Прямо опротивело такое состояние погоды. Везде грязь, сырость, лужи. По случаю праздника немного выпили сегодня в собрании. Интересно, что от весьма малого количества водки все офицеры почти сразу приходят в веселое состояние и очень быстро пьянеют. Измоталась, должно быть, сильно публика.

5.08.1919. Вечером катался верхом по княжескому саду и парку. Из парка проехал в соседнее имение другого брата Святополк-Мирского. Дом здесь весьма приличный, напоминает княжеский. Большевики устроили здесь детский приют и поселили в нем голодающих детей Олонецкой губернии в количестве около 300 человек. С подобными приютами приходилось встречаться в Константинограде, где были петроградские младенцы, и в других местах. Дети эти до сих пор живут в этих приютах. Отсюда я проехал на хутор; поел там вдоволь фруктов и выпил солидно молока с хлебом.

Вечером адъютант дивизиона капитан Дзиковицкий пригласил всех офицеров 4-го орудия к себе на ужин. Живут они в вагонах очень прилично. Из пульмановского товарного вагона устроили себе столовую и гостиную с пианино. Пьют каждый день вино, едят хорошо, причем обедают в 8 вечера. Одним словом «воюют». Он солидно угостил нас водкой, вином и «ликером», причем последний представлял собой чистый спирт, без всякой примеси и сахара. Выпили по 6 «ликерных» рюмок и запивали кофе, причем минуту-другую после рюмки трудно было сказать что-либо, всё связывало. Вспоминали бои под Скотоватой до 28 марта, когда Дзиковицкий, «убоявшись премудрости», ушел в адъютанты. Под конец ужина прослушали романс «Я тебя бесконечно люблю» в исполнении экс-сестры дивизиона, теперь гражданской жены Дзиковицкого. Мотив довольно хороший.

6.08.1919. Встал по случаю праздника довольно поздно. Пришел прямо к обеду, за столом как-то «вспомнили», что сегодня Преображение Господне, и довольно прилично выпили в собрании. После обеда сели играть в железку, мне сильно не повезло. Проиграл 1700 рублей; 1000 у меня была, а 1000 взял в счет августовского жалованья. Таким путем несколько выигрышей прошлых 2 месяцев свел на нет. Жалованье нам, говорят, по новым штатам теперь солидно надбавили; будем получать по 1000 монет в месяц. Кроме того, должны будем получить еще большие суточные за весь период, что составил приличную сумму.

7.08.1919. Утром очень неудачно закурил. «Безопасная» спичка отскочила прямо в глаз на роговицу и обожгла ее. Образовался белый пузырек, и глаз плохо открывается. Местный железнодорожный врач, посмотрев, сказал мне, что я счастливо отделался, так как, по его словам, в таких случаях прожигает насквозь. Он мне положил повязку и советовал ехать врачу-специалисту. Почти весь день возился с глазом. Нужно сказать, что как-то очень неудобно смотреть одним глазом, состояние неприятное.

8.08.1919. Поехал в Харьков к врачу. Тот нашел, что у меня с глазом в общем благополучно. Сегодня я уже снял повязку. Заходил в книжный магазин Дредера и купил несколько книг по математике. Слонялся и осматривал город. Получено телеграфное сообщение о взятии города Николаева. На юге Красная армия трещит последнее время основательно. Большевики там всё отходят и очищают основательные кусочки и солидные города.

Вернулся я в Люботин в 5 часов; встретил в городе командира, его вызывали в штаб. В 7 часов вечера батарея выступает, и вместе с тем нас перевели из армейского резерва в корпусной резерв. Вечером зашел к нам в собрание Дзиковицкий. По случаю его прихода за ужином подана была на стол водка. Нагрузились основательно, шт. — кап. Дзиковицкий пригласил меня и кап. Гриневича к себе выпить вина. И мы опять начали с водки, перешли на вино, а потом опять на водку. Под конец ужина всё исчезло перед глазами, и я перестал уже видеть сидевших за столом. Не помню, как я нашел в отделении вагона постель и лег, не раздеваясь. В таком состоянии я был тоже впервые за всё мое существование. Обычные наши выпивки всегда отличались скромностью, так как командир следил за настроением и вовремя прекращал дальнейшую подачу водки на стол. Сам не знаю, почему я хватил сегодня без меры, обыкновенно я вовремя останавливаюсь.

9.08.1919. Утром страшно удивился, так как в 6 часов проснулся в вагоне и сначала ничего не мог сообразить. Почти весь день чувствовал себя отвратительно. Часа в 4 с целью проветриться и прийти в себя поехал с капитаном Гудим-Левковичем в экипаже на хутора. Роскошно прокатились, поели фруктов, попили вдоволь молока, и только после этого окончательно пришел в себя. Он вчера тоже хлебнул через край и ночевал в парке на земле.

10.08.1919. Наши заняли узловую станцию Гребенка и находятся всего в 3–4 переходах от Киева. Падение его неизбежно в скором времени. На юге и западе они не могут уже остановиться, между тем как на севере упорно обороняются и, сосредотачивая крупные силы, переходят в наступление. Приехал с базы Андрей. Он ночевал у меня, и мы с ним проболтали часов до 2 ночи. Не виделись месяца полтора с лишним. Он весь ушел в хозяйственные дела и провозится с заготовкой фуража для батареи еще месяца два. Не представляю, как он выносит это сидение. Я не так много, благодаря стоянию батареи в резерве, болтаюсь без особого дела вместе со всеми нашими, и то уже надоело и хочется поскорее на позицию, чтобы уж покончить с этими красными. Как-то много грустнее и медленнее проходит время. С какой-то особой болью в сердце каждый день вспоминаешь тут дом и Москву. На фронте хотя и каждый день думаешь о своих, но там как-то меньше грустишь, потому что всё время бываешь занят и, кроме того чувствуешь, как с каждым боем продвигаешься дальше.

11.08.1919. Во время обеда часа в 2 получили телеграмму с приказанием немедленно прибыть в Харьков. Около 4 мы уже выступили походным порядком и к вечеру были там. Оказалось, что большевики, прорвав фронт на стыке нашей и Донской армий, двинули в этот прорыв весьма солидные силы — около 6 дивизий при большом количестве конницы. Они заняли Валуйки, наши очистили Купянск и утром сегодня оставили город Волчанск. Ходят такие слухи, что это им удалось вследствие того, что два донских полка бросили позиции, и что в настоящее время разъезды противника находятся уже в 25 верстах от Харькова. Нас вызвали для защиты города, в котором мы будем пока стоять. Разместились мы на Ст. Московской улице в Тамбовских казармах.

Генерал Шкуро завтра должен начать наступление на эту группу противника со стороны Белгорода, с севера на юг и на восток. Направление забавно переменилось. Этим своим маневром красные выходят в тыл всей нашей группе, работающей на Курском направлении и находящейся уже под самим Курском.

12.08.1919. Наши заняли Одессу, Бахмач, Конотоп, Корсунь. Кроме того, конница генерала Мамонтова[119], прорвав фронт и выйдя в глубокий тыл противника, заняла Тамбов и Козлов. В Тамбове была база Южного советского фронта. Там захвачена громадная добыча и распущено до 30 000 мобилизованных. Занятие Тамбова безусловно временно, но это роскошная тыловая прогулка. Фронт теперь очень интересный. Приблизительное направление его к сегодняшнему дню таково: Одесса — Черкассы — Гребенка — Бахмач — Конотоп — Рыльск — Обоянь — Короча — Волчанск — Купянск, причем только два последних города заняты красными, остальные — наши. Кроме того, в районе Тамбова и Козлова еще наш «островок» в тылу красных. У Купянска и Волчанска у нас довольно серьезный прорыв, меры ликвидации которого уже приняты. Прорвав наш фронт, красные сначала загибали крайний левый фланг Донцов, а теперь всей силой своего удара обрушились на нас. Поговаривают о том, что эта невыгодная комбинация будет ликвидирована дня за 4.

Сегодня год со дня нашего отъезда с Андреем из дома в Добровольческую армию. Наши, должно быть, в этот день обязательно вспоминают нас. Хотел вечером пойти куда-нибудь вместе о Андреем, но он оказался занятым, и я виделся с ним только днем в продолжении двух часов. Я же все-таки с небольшой компанией, несмотря на дождь, отправился в один из театров миниатюр.

13.08.1919. В 4 утра нас разбудили и приказали выступить вместе с Самурским полком в д. Веселую. Как выяснилось, мы будем принимать активное участие в ликвидации этого прорыва. До Веселой более 30 верст, на покрытие которых пришлось потратить целый день. Дорога тяжелая, очень много песчаных мест. По дороге на ходу попробовал поохотиться и убил из охотничьего ружья чайку, вернее чибиса. Приятно было выстрелить. Когда выезжал из Харькова, встретил Восканьянца, с которым вместе были в школе в Одессе, и Осю Низяева[120].

14.08.1919. На рассвете выступили и пошли на село Старицу. Наше 4-е орудие двинулось вперед в авангарде, а три остальные пушки шли с главными силами. После почти 20-верстного перехода, пройдя Старицу, завязали бой у переправы через реку Северский Донец. Красные, разобрав часть моста, расположились на берегу реки в имении графа Гендрикова и в селе Графском. Позиции для нас были весьма неудобные, нас всё время обкладывали фланговым огнем. Мы с пушкой стояли на открытой позиции на дороге и с расстояния 300–400 сажень прямой наводкой гвоздили по цепям и пулеметам противника. Переправу защищали 3 батальона и 3 эскадрона кавалерии красных.

Защищались и дрались они очень упорно и осыпали нас градом пуль, которые очень основательно постукивали по стволам сзади стоящих деревьев. Огонь был настолько силен, что из-за треска винтовок и пулеметов, которые непрерывно выпускали целиком ленты, ничего не было слышно. Так продолжалось часов с 11 до 2, когда подъехал к нам генерал Шифнер-Маркевич[121] со своим конвоем. Несмотря на такой огонь, он спокойно поздоровался с нами и начал руководить боем. Огонь с обеих сторон еще усилился, и через полчаса красные побежали. Самурцы перескочили через мост, и вслед за ними было очень эффектно пущено человек 400 Шкуринской кавалерии. Командир бригады генерал Шифнер-Маркевич вместе с генералом Ирмановым[122] в числе первых бросились на тот берег. В этот момент справа, по улице с. Графского, на них налетела кавалерия красных. Генерала один из них рубанул даже шашкой, но попал плашмя по плечу, а в этот момент генерал убил его из револьвера. Произошло маленькое замешательство, но перескочившая к этому времени наша кавалерия врезалась уже в цепи противника и начала их рубить. Казалось, что всё уже кончено и наши войдут в Волчанск, до которого оставалось верст 6. Мы часа на полтора задержались у переправы, пока починяли мост, и пошли дальше.

По дороге видна была работа кавалерии: по полю везде валялись трупы, от шашечных ударов остаются ужасные раны, и такая штука действительно производит впечатление; я видел труп, у которого полголовы совсем было снесено, а мозги целиком валялись на расстоянии полушага от остатка головы. По дороге к мосту всё время вели партии пленных. Часам к 5 красные внушительными цепями перешли в контратаку и стали теснить нас. Кто-то крикнул, что переправа занята сзади нас, и все обозы понеслись назад по дороге, — это довольно неприятное зрелище. Мы открыли огонь батареей (остальные пушки к этому времени уже подошли) и стреляли на самых маленьких прицелах. Воевать в таких кустах и перелесках довольно неинтересно, так как не видишь, как подходит противник на очень близкое расстояние. Пули шли очень густо, и мы под сильнейшим огнем принуждены были взяться в передки и отойти сажень на 200.

Когда мы выехали на дорогу, нас надлежаще обложили из пулемета, причем одна очередь пролетела у меня возле самой шеи. В добавление ко всему этому красные закатили возле самой дороги несколько тяжелых 6-дюймовых снарядов, которые в лесу рвались со страшным треском. Самурцы 7 раз, поддержанные нашим огнем, переходили в контратаку и наконец остановили красных. Кавалерия в этих кустах ничего не могла сделать и оставалась пассивным зрителем. На этом небольшом участке со стороны красных действовало до 30 пулеметов, из которых 7 были нами захвачены.

Их сегодня тряхнули, но у нас тоже тяжелые потери: выбыло из строя больше 100 человек и 30 лошадей. Ночевать мы ушли в Старицу, куда были подтянуты почти все части, за исключением одной или двух рот, которые остались у переправы. Вся наша группа состоит из полутора батальонов Самурцев, полка кавалерии и нашей батареи, в общем около 1200 человек.

15.08.1919. На рассвете начала раздаваться какая-то странная стрельба. Во сне казалось, что это красные пытаются нажать на переправу. Но потом оказалось, что они подошли к Старице с тыла, со стороны Мурома, и хотят сзади взять нас в оборот.

Пока всех разбудили и собрали, а на это потребовалось более 15 минут, красные успели уже вскочить в деревню. Чувство было неприятное, но паники в боевых частях не было, только обозы немного в расстройстве потянулись к лесу, в сторону Графского, тоже занятого красными. Получилось что-то вроде окружения. Нашим огнем, Самурцами и кавалерией примерно через час красные были выбиты из деревни. Тем не менее, командир запасного батальона говорил, что дорога на Харьков уже отрезана и что мы теперь будем пробиваться на деревню Муром. Одна пушка осталась защищать деревню Старицу, а мы пошли брать Муром. После тяжелого боя в лесу к полудню мы заняли эту деревню, основательно потрепав 107-й полк красных. Разговоры относительно дороги на Харьков были преждевременны. Из окружения мы, после занятия Мурома, вышли.

К вечеру подошел 2-й Партизанский конный полк из Харькова со своей батареей. Наблюдал я стрельбу казачьей батареи и должен сказать, что она весьма неважная. Вообще их батареи во всех отношениях слабые.

Утром красные в Старице все-таки успели поймать конных казаков, отрубить им кисти рук и распороть животы. Звери.

Наевшись основательно фруктов, мы расположились в Муроме. Завтра идем брать Волчанск с другой стороны.

16.08.1919. Основательно поев, часов в 10 выступили вместе с кавалерией на Волчанск. Нужно сказать, что с конницей передвигаться довольно трудно. Горы и ямы им нипочем, а нас они сильно задерживают, а потом приходится подтягиваться. Через Сев. Донец мы перебрались у д. Огурцово. Мосты были взорваны, но к счастью недалеко был брод. Многие из нас основательно выкупались поневоле, в одежде. Лошади вязли, падали, и их приходилось распрягать и подымать. У командира батареи жеребец просто взял и лег в воду, чем немало удивил его.

В Волчанск мы вошли около 3 часов дня. Сплошные пески прямо измучили лошадей и людей. Мы останемся здесь и пойдем в свою дивизию. Теперь их сбили основательно, и только конница будет их преследовать. Дрались они здесь действительно упорно и хорошо. Сил у них тоже было немало: 9 пехотных полков, 1 конный, 15 легких орудий и 3 шестидюймовых. Говорят, что это войска, снятые с Сибирского фронта. Среди них много китайцев и татар. Но все-таки им основательно всыпали. Жители говорят, что раненых и убитых у них прямо тьма. Получено сообщение о занятии нашими войсками Киева. Для нашей батареи после отдыха такая переделка с затыканием этого прорыва была весьма оздоравливающей; все как-то сразу пришли в надлежащее боевое чувство.

17.08.1919. Сначала предполагалось, что нам здесь, в Волчанске, дадут дневку, но потом выяснилось, что нас немедленно требуют за Готню, где идут сильнейшие бои. Теперь придется затыкать прорывы после стояния в резерве — дело не совсем-то легкое. Так как составов нам сегодня не успели приготовить, то погрузку пришлось отложить до завтра. Есть сведения, что Купянск тоже занят нами. Теперь одна только кавалерия будет преследовать эту группу противника. Донцы подходят к Бирючу, а Шкуро уже, кажется, занял Новый Оскол. Получается, что вся эта группа совершенно отрезана. Ликвидировать их совершенно было бы недурно, так как в этот прорыв успело войти до 6 дивизий красных. В районе одного Волчанска их было 40 батальонов пехоты при нескольких эскадронах кавалерии и до 20 орудий, из них три тяжелых. Рассказывают, что на днях произошел довольно интересный случай. Один из наших автоброневиков, проскочив через пехотные цепи противника, влетел на батарею красных. Батарея растерялась и сдалась. Тогда броневик заставил ее открыть огонь по своим. Сами этого они не могли сделать, так как буквально не было ни одного артиллериста. Те же, говорят, прилично стреляли по своим.

18.08.1919. Должны были начать грузиться часов с 4 утра, но я, будучи дежурным офицером, проспал и только около 5 утра поднял батарею. Сразу же отправились на вокзал и начали грузиться. Мы довольно скоро кончили эту процедуру, но Самурцы, с которыми мы теперь вместе идем, копались что-то до 4 вечера. Двинулись мы одним эшелоном в 80 с лишним вагонов. Совсем уже вечером мы прибыли в Белгород и оттуда ночью выехали в направлении на Готню. Спал я в конском вагоне. В классных вагонах уже давно разучились ездить. Теперь понятие об удобствах и о комфорте совершенно другое, чем было раньше. Под утро кожаный подсумок с 30 патронами сорвался с гвоздя сверху и основательно треснул меня по лицу. Со сна мне показалось, что это меня хватило шрапнельным стаканом по голове. Я вскочил и начал присматриваться, откуда это стреляют. Но всё было тихо. Мы только начали подъезжать к Готне. Я уснул опять.

19.08.1919. Из Готни мы отправились к ст. Псел. Фронт проходит в данный момент по реке Псел. Разгрузились мы прямо на пути у деревни Вишневой. Первый взвод нашей батареи остался в Вишневой, а наш 2-й взвод пошел на ст. Псел. Интересно, что немцы дальше реки Псел в этом месте не продвинулись, так что на той стороне уже закоренелая Совдепия. Народ здесь уже совсем не тот и сильно разнится от украинских «хохлов», пошли уже настоящие «кацапы». Живут много грязнее и беднее. Все какие-то скупые, ничем не угощают и всё только плачут, а у самих припрятано всё в солидных количествах. Верить им никак нельзя, и если просишь, то тоже ничего не получишь. Разговаривая, вставляют всё время такие слова как: «Ягодка ты моя», «Золотце ты мое», «Деточка ты моя», «Защитники вы наши». Мерзкий в общем народишко. Бои идут здесь очень серьезные. Красные весьма солидно лезут на переправу через Псел. Тихих дней тут как будто не предвидится, а жаль. Тут очень много дичи, в особенности много диких уток. Весьма приятно было бы поохотиться, и ружья охотничьи есть.

20.08.1919. Утром сменили взвод 4-й батареи, который стоял на позиции у д. Камышной. Командир взвода рассказывал нам, как они отступали сюда из-под Суджи. Отходили с Белозерским полком, который по его словам, дерется и сейчас весьма слабовато и оставлял их почти совсем без пехоты. При этом отступлении погиб наш автоброневик «Верный», который застрял в песках. Фронт тут проходит как-то по дуге. При отступлении неприятно то, что придется идти довольно большой кусок вдоль фронта. Красные тут располагают довольно сильной артиллерией. Всё время гвоздят 6-дюймовыми и 42-линейными. Нас они уже сегодня успели слегка обложить. Станции же довольно сильно достается. Вообще участок очень оживленный. Они всё время проявляют активность. Хорошо, что мы здесь работаем с таким надежным полком как Самурский.

За последнее время красные стали здорово предприимчивы. Здесь много частей, переброшенных на наш фронт из Сибири. Говорят, что они сняли оттуда и бросили на нас 11 дивизий с того фронта. На Донцов они тоже навалились основательно и заняли г. Камышин. Вот тебе и развал советской армии… Как видно, еще солидно повоевать придется с ними. Эти их части весьма приличны и дерутся гораздо лучше, чем прежние. Ночью они опять полезли на переправы, но их отбили. Всё дело кончилось только ночной тревогой на 1,5 часа, и всё смолкло до утра.

21.08.1919. Сразу на том берегу Псела, прямо против Камышной расположена д. Белица. У переправ у нас заставы, а по берегам речки в промежутках между переправами нет ничего, кроме слабых дозоров. Каждую ночь оттуда сюда и отсюда туда перебираются люди и сообщают красным относительно нашего расположения. Прямо не понимаю, почему на это у нас так мало обращают внимания, тем более что из этих деревень у них немало комиссаров, которые знают здесь все ходы и выходы.

С утра красные начали нас солидно обкладывать. Мы стояли сейчас же за деревней. После нескольких десятков снарядов, выпущенных ими по ближайшему к нам краю деревни, Камышная загорелась. Благодаря ветру пожар очень быстро распространился, и за каких-нибудь 2 часа выгорело 47 дворов со всеми постройками. Во время пожара в каждом доме, не переставая, рвались целыми пачками патроны. Их тут припрятано десятки тысяч. Солидно вооружены теперь наши деревни. После обеда по приказанию начальника участка мы переехали версты на 2 левее: к д. Крупец, на левый фланг Самурского полка. Левее нас стоят Белозерцы. К вечеру их потеснили, и в нескольких верстах от нас красные перешли Псел.

Получено было сообщение, что они выходят нам в тыл. Мы с 9-й ротой Самурского полка загнули фланг и отошли к Пселу (станции). Положение было какое-то неопределенное. Чуть-чуть было свои по своим не открыли огня. У нас положение было не особенно интересное, потому что во время стрельбы в нашей 4-й пушке сломался курок, и орудие бездействовало. Всё обошлось благополучно. От Камышненской переправы Самурцы тоже отошли, вследствие всей этой истории, налево.

22.08.1919. К утру положение было восстановлено, и всё опять осталось на прежних местах. Большевики уже начали пристреливаться к тому месту, где мы стояли. Должно быть, кто-то уже успел им сообщить о месте нашего стояния. Шпионство здесь развито весьма солидно. Решительно всё передается туда. В этом смысле эта позиция не совсем интересная. Жители тоже как-то панически настроены. По вечерам всё время шепчутся: подходят и сообщают самые нелепые вещи вроде того, что красные там-то и там-то ночью собираются переправиться, или в таком-то месте у реки собралось 2 полка красных и т. д. В общем, обстановка такая, что лошадей мы ночью не разамуничиваем, а сами не раздеваемся, потому что ночью почти всё время красные пробуют то там, то сям устроить тарарам. Самурцы — молодцы, основательно их сдерживают и каждый раз весьма солидно всыпают им.

Жители здесь разводят гусей и домашнюю птицу в большом количестве. Наши солдаты не зевают и всё время основательно пощипывают птичью стаю. Едим мы благодаря этому весьма прилично, но это дело придется приостановить, потому что истребление гусей, уток и кур принимает стихийный характер.

23.08.1919. Правее нас красные солидно нажали у д. Белой. Один из прапорщиков Самурского полка, бывший в заставе с 18 солдатами, хотел пропустить красных на эту сторону реки, а затем опрокинуть их в воду. Пропустить-то он их пропустил, но отбросить их назад не смог, так как их переправилось неожиданно около целого полка. Началось это с утра и было ликвидировано только к полудню, когда ко 2-му батальону после упорного боя подошло подкрепление. Красных солидно пощелкали и опрокинули в реку. Они потеряли около 300 человек.

Сегодня наш взвод попал под сильный артиллерийский огонь. Хорошо, что у нас были вырыты окопчики, а то это дело могло весьма печально окончиться. Красные выпустили по месту нашего расположения больше 100 снарядов, из которых много было 42-линейных. Попадали они в общем прилично. Осколки всё время летели у самых орудий и попадали в насыпь наших окопов. Прапорщику Лернеру, когда мы с ним высунулись посмотреть далеко ли разрывы, один из осколков скользнул по бедру правой ноги. Один из легких снарядов разорвался в шагах в 4 сзади, а один 42-линейный шагах в 7. Обложило солидно, но благодаря окопчикам всё обошлось благополучно. Во время этой обкладки нам самим пришлось стрелять раз 10. Это было уже совсем не интересно. Завтра придется менять позицию. Здесь решительно всё передается большевикам, и о результатах их попаданий им сообщат к завтрашнему дню, и тогда на этой позиции придется весьма слабо.

24.08.1919. Стали на другую позицию, сажень на 200 левее. С утра красные гвоздили по старой нашей позиции, а к полудню начали щупать нас на новом месте. Днем приезжал к нам на позицию полковник Шеин. Говорил, что на Сумском участке наши дела сейчас не совсем удачны. Красные там прорвали фронт и повели наступление на Сумы. Сейчас это ликвидируется, но с трудом. В районе Волчанска и Купянска всё еще не могут до сих пор ликвидировать прорвавшихся туда красных, количество которых весьма внушительно. Инициатива теперь, по всем данным, у красных. Волчанскую группу обрабатывает теперь генерал Шкуро. Говорят, он прислал командующему армией лаконическое донесение: «Крошу. Генерал Шкуро». Ночью красные выпустили по д. Крупец, в которой мы ночевали, несколько 42-линейных снарядов.

25.08.1919. Нас должен был сменить 1-й взвод, который стоит в резерве в Вишневой. Артиллерия там необходима, так как всё время приходится ликвидировать истории, если красным удается где-либо переправиться через р. Псел. С утра справа слышна была здоровенная стрельба у д. Белой. Красные опять как раз сумели переправиться на этот берег, и наш взвод ушел туда на поддержку. Днем красных водворили на место. На этот раз им тоже не повезло; это удовольствие им солидно стоило. У Камышной они тоже пробовали шевелиться, но безрезультатно. Надоело уже стоять на месте и только отражать удары. Молодцы Самурцы, право! С Белозерцами или пластунами было бы плохо при таких ударах. Самурцы тоже просятся в наступление, потому что такое стояние у нас тоже без потерь не обходится. Наступать и гнать несравненно легче, хотя через реку и нам будет не особенно легко под огнем перебираться.

26.08.1919. Красные нажали на Белозерцев, и они довольно скоро отошли в район у Спальной и Борки. Таким образом, обнажился левый фланг нашего участка. Мы немало были удивлены, когда увидели вырастающие цепи красных на буграх. Пришлось стрелять налево-назад и помогать своим огнем не нашему участку. Белозерцы всё отходили, и через некоторое время нам пришлось оставить д. Крупец и отойти к Камышной, т. е. вдоль фронта. Когда мы проходили мимо старой позиции, нас солидно обложили артиллерийским огнем. Наше орудие осталось на открытой позиции задержать красных, а 3-я пушка пошла дальше, т. к. большевики начинали выходить нам немного в тыл. Мы довольно скоро уложили цепи и заставили их окопаться. Какой-то смельчак подошел к правому леску и обкатил нас из пулемета, но мы предложили ему отойти назад с разбитым пулеметом и оторванной нашим снарядом рукой. Фронт у нас получился под прямым углом, так как с переправы у Камышной наши не ушли. Там красные, решив, что, отдав Крупец, мы не сможем держаться в Камышной, полезли солидным количеством на железнодорожный мост. Самурцы со свойственной им выдержкой пропустили их на середину моста (мост больше 50 сажень), и тогда взяли с обеих сторон в переплет, а с центра — залпами. Бедные советские воины сбрасывали под таким огнем всё и прыгали с моста в воду.

До темноты мы удержались в таком положении, а ночью всё было восстановлено, и наши заняли прежнюю позицию по р. Псел, причем в Крупце были захвачены при атаке сонные товарищи, в количестве около 30 человек, остальные успели бежать. Белозерцы тогда вышли на занимаемую ими утром линию. 1-й взвод наконец сменил нас, когда мы собирались уже ложиться спать, и мы ушли в Вишневую. С некоторым удовольствием прошли эти 12 верст при полной луне.

27.08.1919. Чувствовалась какая-то усталость, и я почти весь день спал. На нашем участке красные хотя и лезли, но нигде не могли переправиться. Как оказывается, Киев был занят не 16-го, а 18 августа, причем туда одновременно вошли наши и галицийские войска. В городе чуть не произошло столкновение между нашими и галичанами, но потом галичане были выведены из города до выяснения взаимоотношений. С петлюровцами в районе Фастова у нас тоже небольшие столкновения, причем взят их бронепоезд «Черномор», который добровольно не хотел разоружиться. Сегодня год моего пребывания в Добровольческой армии.

28.08.1919. Получил здоровое расстройство желудка, за которым не слежу, и ем что попало несмотря ни на какое его состояние. Такая комбинация продолжается у меня уже дней 10 и измотала она меня весьма солидно. Ослаб настолько, что по утрам еле тяну ноги.

В скором времени возможно соединение нашей и польской армии. По сообщениям, нас разделяет всего 110 верст, которые при удачном наступлении можно будет быстро покрыть. У нас дела развиваются в общем прилично. Красные, сняв с Восточного фронта внушительные силы, в настоящее время наступают на наиболее важных участках. Под Царицыном они имели некоторый успех и ворвались было на окраины города. Положение наших там было довольно тяжелое. Личный конвой генерала Врангеля принимал участие в бою. Теперь туда подошли наши подкрепления, и красные отброшены, оставив у нас больше 15 000 пленных. Левее нас красные заняли Ворожбу и ведут наступление на Бахмач и Конотоп. Непонятно, почему с нашей стороны нигде не работают танки в данное время.

29.08.1919. Завтра у нас батарейный праздник. Сегодня как раз год моего пребывания в 3-й батарее. Предполагалось снять на полтора суток наш 1-й взвод с позиции и временно вместо него поставить у Крупца пушку 4-й батареи. Эта пушка пошла было сменить наш взвод, но ее вернули, так как красные начали наступать у Песчаной, и двух стоявших там пушек 4-й батареи оказалось недостаточно. Если завтра будет спокойно, то это, может быть, удастся сделать.

Часов в 5 вечера отслужили панихиду по убитым. За всё время пребывания батареи на позиции убито около 12 человек, ранено больше 50 и попало в плен 7. В общем, около 70 человек. Принимая во внимание, что боевой состав батареи насчитывает только 75–78 человек, процент потерь получается весьма внушительный. Большинство ранений происходит от винтовочных пуль. Нужно сказать, что наша батарея здорово дерется и заслужила себе уже весьма солидную репутацию.

Вечером слушал, как крестьянские девушки играли на «кугиклах» — инструменте, состоящем из тростника, в который дуют. Играли они втроем, причем у каждой два-три разных по величине тростниковых стебля.

30.08.1919. К сегодняшнему дню велись довольно широкие приготовления. Из Харькова были привезены разные вкусные вещи, и предполагалась солидная выпивка и угощение для солдат. Но не только не удалось снять 1-й взвод с позиции, но и мы сами не смогли отпраздновать этот день нашего батарейного праздника. Получено было приказание о том, что сегодня мы переходим в наступление по всему фронту. Нам приказано в 2 часа ночи выступить и сбить красных у переправы в д. Песчаной против д. Суходол.

Подошли мы к Песчаной после 5 часов. Около 3 верст ехали по открытой дороге вдоль фронта, всего в каких-нибудь 300–400 саженях от того берега реки. Они определенно нас прозевали и открыли артиллерийский огонь только после того, как мы уже стали. Если бы они не запоздали, то нам было бы не совсем весело ехать. Часов в 6 мы начали выбивать их. После нашей артиллерийской подготовки в 120 выстрелов, пехота довольно легко перебралась на ту сторону. В Камышной наш бронепоезд проскочил через мост и высадил там роту Самурцев. После такого маневра красные очень быстро оттуда бежали. В Крупце 9-я рота тоже перебралась одновременно с нами. Задержались только несколько Белозерцы. Пехоте переходить было довольно просто, а нам пришлось обходить кругом на Крупец, так как все мосты были солидно попорчены. Из-за этого наш взвод перебрался на ту сторону только часа в 3 дня. Переправа и здесь весьма скверная, приходится версты 1,5 крутиться буквально на одном месте, объезжать овраги, болота и рукава Псела по отчаянной дороге. К этому моменту выяснилось, что красные оттеснили Белозерцев за реку, благодаря чему левый фланг Самурцев тоже должен был отойти, и нам пришлось снова вернуться за Псел и удерживать переправу.

Наступление началось очень удачно. Уже наши бронепоезда были в 67 верстах от Суджи, и справа Самурцы продвинулись далеко, но благодаря Белозерцам пришлось без давления отойти. По всему участку Самурского полка противоположный берег был в наших руках. Ночевали мы на самом берегу реки в дер. Гирьи.

31.08.1919. Утром стали на позицию у Камышной, сбили красных с бугров, на которые они на рассвете опять вернулись, и перешли окончательно Псел в Крупце. Пески здесь вдоль реки почтенные, лошади еле тянут. На ямах и ухабах во время переезда в нашем орудии три номера свалились с ящика и попали под колесо. Отделались они как-то благополучно, никто ничего себе не сломал. Мы прошли через Белицу Введенскую и стали на позицию за Белицей Богоявленской, чтобы выставить красных из лесков. Так как номеров после этого падения у нас не хватало, то я сам сел за наводчика и стрелял. К сумеркам красные оставили лески.

Жители в Белице еще не могут прийти в себя от всех этих боев во время нашего стояния на реке. Действительно, почти во всех домах следы пуль, а некоторые разбиты снарядами. Для них это невеселое время; все дни они сидели в погребах или вырытых ямах. В одну из таких ям попал снаряд, и сразу было убито 11 человек. Белозерцы сегодня тоже не смогли переправиться и сами с трудом удержали переправу в д. Борки. Они сильно нас задерживают и тормозят всю операцию на город Суджу, который можно было бы уже взять.

1.09.1919. Воскресенье. Мы продолжали медленно двигаться вперед и подошли к д. Щеголек. Часов в 7 утра поднялся здоровый туман, который продержался часа 2. Воспользовавшись этим, красные потеснили справа от нас 1-й батальон и отодвинули его к Суходолу. Мы всё время наступаем с 3-м батальоном Самурского полка. Благодаря этой истории с 1-м батальоном мы довольно основательно оказались впереди всех. Благодаря чему, выставив красных из Щеголька, мы, не занимая его, должны были остановиться и подождать пока наши соседи справа и слева не выйдут на одну с нами линию. Под Щегольком мы захватили около 150 пленных, в том числе попал к нам «заградительный отряд» из 57 человек. Назначение этих отрядов — стоять верстах в 2 от фронта и задерживать бегущих. Этот отряд благодаря прорыву справа неожиданно подошел к нашей роте шагов на 200. Наши, хотя и опешили сначала, но все-таки, направив на них пулемет, закричали: «Бросай винтовки, а то всех перебьем», и те сдались. Левее нас красные открыли ураганный огонь по наступающей роте. Минут за 40 они выпустили больше 300 снарядов и гвоздили чуть ли не в одну точку до того, что кроме пыли и дыма ничего нельзя было разобрать. Наши же продвигались и сбили их, не понеся потерь. Под вечер верстах в 7 от нас на горизонте мы заметили отходящие обозы противника и своим огнем внесли туда заметное расстройство.

2.09.1919. Весь день было тихо. На нашем участке наступления не было. Мы ждали, пока наши соседи не выровняются с нами. Мы прошли немного вперед и расположились в имении графини Клейнмихель. Дом ее находится верстах в 3, около сахарного завода, а здесь только разбитые товарищами службы. Вторую половину дня занимались едой. Варили гусей, кур, жарили шашлык, пили наливку, чай, ели омлет с вареньем.

Сумерками проезжал вдоль фронта командир полка полковник Зеленин в автомобиле. Мы его чуть не обстреляли, потому что ни с того ни с сего услышали звук мотора. Что движется, не было видно и легко можно было решить, что это автоброневик противника. Он сообщил, что завтра мы пойдем дальше. Про Белозерцев он сообщил, что они не только сами не переправились, но пропустили через реку красных и отошли от деревни Борки. Не смущаясь этим, мы все-таки двинемся. К Белозерцам на днях приходят танки. Правее нашего полка Марковцы тоже продвигаются, а правее их Корниловцы заняли город Обоянь и захватили там батарею. Там тоже идут танки. На участке Бахмач— Конотоп красные продолжают наступать, вводя в бой свежие части, и заняли обе эти весьма важные станции. Говорят, что в Харькове по этому поводу население начинает волноваться.

3.09.1919. Белозерцам сузили участок, а между нами и ими поставили Олонецкий батальон[123]. Часов в 6 прошли через Щеголек и двинулись дальше. Мы должны были наступать на Будище, Саморядово и Растворово. Не идя на Будище, мы во фланг ударили на Саморядово. Красные этого никак не ожидали. Когда появилась на бугре наша цепь, они сначала приняли ее за свой 59-й полк. После нашей первой шрапнели, Самурцы бегом бросились в деревню. Всё красное побежало. Они бросили кухню с обедом, хлеб, продукты и пулемет. Через несколько минут мы увидели, как из деревни карьером выскакивала их артиллерия. Мы открыли по ней беглый огонь, в результате которого и пушка с зарядным ящиком, и две подводы со снарядами были брошены.

В этом направлении наша пехота не шла, поэтому мы эту брошенную пушку всё время держали под огнем, так как с их стороны были попытки выручить ее, до тех пор, пока наши разведчики не взяли ее. При пушке осталась пара здоровых корневых лошадей (остальных они успели угнать), на которых она и была доставлена. На передках было полно вещей номеров и ездовых, которые были разделены между нашими солдатами. Так как справа и слева наши не успели выдвинуться на нашу линию, то мы дальше не пошли. Полковник Григорьев, помощник командира 3-го батальона, всё время волновался из-за флангов и боялся, что мы не удержимся на этой позиции. Он не так давно прибыл из Франции и совершенно не освоился с ведением этой войны. Привыкши видеть густые «массы пехоты», он всё время думает, что нас слишком мало на нашем участке для того, чтобы вести серьезные бои.

4.09.1919. Двинулись дальше и заняли Растворово и Бирюковку. В этих местах у крестьян очень много садов с весьма хорошими фруктами. Всё время едим великолепные яблоки, груши и сливы. Сады обывателей малость страдают от наших солдат, но ничего не поделаешь. Часа в 4 приехал из Суджи офицер и сообщил, что город еще вчера занят. Наш бронепоезд прорвался в город и высадил там две роты Самурцев, которые ударили на красных сзади. Те в панике бежали, оставив более 500 пленных и много разнохарактерной добычи. Подслушали разговор красных по телеграфным проводам. Они отходят «в порядке» и совершенно не знают, где находится левый фланг. Говорили они из деревни Скородное и вызывали конницу из Нижнепаровой, чтобы отыскать этот самый затерявшийся левый фланг.

5.09.1919. Заняли Большое Солдатское на речке Судже. Сначала предположено было, что мы простоим здесь до вечера, но потом было получено приказание продвинуться еще верст на 25 и занять д. Солдатское на Реуте.

Перед нашим выступлением к полковнику Григорьеву явилась какая-то барышня от командира 63-го советского полка, принесла боевой приказ и сообщила, что весь полк хочет сдаться со всем оружием, но боится, чтобы их не расстреляли. Мы им гарантировали жизнь и указали условия сдачи. Барышню эту отправили на подводе, чтобы она успела им это сообщить, и сами немного задержались с выступлением. Не встречая противника, мы прошли д. Ершанку и начали подходить к д. Ширково-Немчино. В указанном месте мы не увидели 63-го полка в сомкнутом строю, как ему было приказано построиться для сдачи. Быть может, они раздумали сдаваться или, весьма возможно, что им помешала наша 3-я рота, которая вместе со взводом нашей батареи наступала левее на д. Ржава. За Ширково-Немчино мы увидели отходящие цепи красных, по которым незамедлительно открыли огонь.

В это время прибыл командир батальона капитан Житкевич[124] и приказал двигаться дальше, несмотря на то что становилось уже темно. Слева от нас горела д. Ржава, подожженная артиллерийским огнем. Двигались мы колонной довольно медленно, почти ничего не было видно. Перед каждой деревней наши открывали залповый и пулеметный огонь и кричали: «Кавалерия вперед!» Кавалерии с нами не было, делалось это для наведения на красных паники. Таким путем мы заняли хутор Нелидовский, деревню Борщень, Гусино и Ново-Сергиевскую (иначе Каменец). Там захвачен пулемет и много винтовок, повозки и пленные.

6.09.1919. На рассвете распространился слух, что вся 10-я рота наша попала в плен в д. Ново-Сергиевской. Известие это казалось маловероятным. С другой стороны, это могло легко случиться, потому что вчера во время ночных атак весьма трудно было ориентироваться; со всех сторон стрельба, а где и кто стреляет — разобраться в абсолютной темноте не так легко. Оказалось, что на 10-ю роту сзади наехал разъезд красных, который был взят нашими целиком в плен. Перепуганный же ординарец, не разобрав в чем дело, привез такое ложное известие о 10-й роте. Утром по полям бегали оседланные лошади красных, которых постепенно подбирали. Часов около 8 утра мы поймали на окраине деревни начальника команды подслушивателей вместе с аппаратом. Он всю ночь оставался в занятой нами деревне и только поздно утром хотел удрать на подводе. Его за это дело отправили в безвоздушное пространство. В 9 часов наши 4 пушки с 9-й ротой двинулись на Солдатское на Реуте. Мы выкатились вперед наших цепей и начали крыть по отходящим обозам красных с открытой позиции. Пушка красных заставила нас взяться в передки. Только мы успели это сделать и поехать рысью, как нас сразу взяли в оборот целых 6 орудий красных. К счастью, они стреляли с небольшими перелетами. Мы проехали немного в сторону и вперед и стали на закрытую позицию. Часа через 2 мы одним артиллерийским огнем выбили красных из деревни. Пушки их тоже ушли. Пока они стояли, подвезти нам из-за их огня ничего нельзя было совершенно. Дальше мы не двигались и деревни не занимали. Жителям было приказано исправить мост через р. Реут. Вечерком мы выпили под весьма хорошую закусь.

7.09.1919. Пришел наш первый взвод из Стремоухово-Бобрика, и часов в 12 мы двинулись дальше. Командир с 1-м взводом двинулся на Лукашевку, а наш взвод с 9-й ротой на д. Успенское. К вечеру мы вышли на железную дорогу Льгов — Курск, перешли ее и начали входить в д. Успенское. Позиции у красных здесь роскошные — река Сейм и громадный бугор, подход к которому виден начиная с 9–10 верст расстояния до него. Подошли мы благополучно и только уже при въезде в деревню попали под пулеметный огонь. В этот день стреляли мы мало, так как становилось уже темно, а переправу решено было брать завтра утром. На ночь пришлось отъехать из деревни версты на полторы, так как всё время пули целым роем летели по всем направлениям и попадали очень близко от наших лошадей. Наши солдаты при раздаче корма довольно громко заговорили. Красные выпустили несколько очень приличных очередей по голосам. Курск и Льгов заняты нашими частями. В Курске захвачено 47 орудий, из которых большинство тяжелые, 4 бронепоезда, 40 вагонов с патронами и т. д. Вот и «красная крепость». Весь фронт двигался равномерно, и Курск ни на один лишний день не задержал нас. У Бахмача дела наши поправились: и Ворожба, и Конотоп, и Бахмач снова заняты нами.

8.09.1919. С утра мы развили такой солидный огонь по окопам красных на той стороне Сейма, что они оттуда не могли даже отстреливаться. Артиллерийским огнем были сбиты их пулеметы, а наша пехота не давала им высунуться. Они не могли уже бежать из своих окопов, а только ползали на карачках. Через полтора часа такой подготовки, Самурцы перескочили по не совсем разобранному мосту на ту сторону, захватили там 3 пулемета и пленных. Весьма занятно наши брали переправу в д. Глушковка, в 7 верстах левее нас. В темноте там выкатили 2-е орудие нашей батареи на самый берег реки и с расстояния 200 шагов начали дуть на прицеле 2 по окопам красных. После 30 снарядов пехота с криками «ура» бросилась по горевшему мосту, и две линии окопов с ходами сообщений полного профиля мигом были очищены от красных. Опомнившись, они переходили в контратаки, но их отбросили. В Лукашевке на переправе тоже было взято 3 пулемета и пленные.

Из Успенского мы пошли на Лукашевку, перешли Сейм в Глушковке и по отчаянной дороге двигались (почти всё время ночью) через Дроняево, Жмакино, Согласьево, Рогово. Всё время были бесчисленные остановки по этим оврагам, падали лошади, люди, переворачивались повозки. Колонна наша растянулась версты на 3, считая обозы, и даже больше. До деревни Рогово добрались что-то после 12 часов ночи все усталые и измученные. Большевики всего только несколько часов тому назад прошли через эти деревни. В Рогово ночью столкнулись с разъездом красных. Погиб в этом столкновении фельдфебель 10-й роты Самурского полка. Этим хождением по пятам и ночными боями мы, по всем данным, красным сильно действуем на нервы.

9.09.1919. Наш 2-й взвод весь день простоял в Рогово. На позицию выезжал только 1-й взвод. Красные окопались в д. Мухино и Черный Колодезь.

Днем наши артиллерийским огнем несколько раз разгоняли их, когда они принимались возводить более солидные земляные укрепления. Ночью рота Самурцев решила занять эти окопы, но красные, удачно выставив заставы, не подпустили наших. Они стали теперь малость бдительнее, осторожнее и предусмотрительнее. Мы этими ночными комбинациями их кое-чему научили.

10.09.1919. Началась перегруппировка. Курская операция закончилась, теперь начинается Брянская. Мы переходим ближе к железной дороге, и входим в состав ударной группы. К вечеру мы должны, пройдясь вдоль фронта, прийти на ст. Шерекино. С этой перегруппировкой всё немного перепуталось. Многим частям назначено прибыть в такие места, которые заняты еще неприятелем. Пошли мы через деревни Мармыжи и Ольшанку. Через Ольшанку днем пройти было трудно, так как она находилась под ружейным близким огнем. Здесь большевики задерживаются по ту сторону р. Пруча. Еще в Мармыжах жители говорили нам, что в «Ольшанке щекочут из пулеметов и гладят из орудий». Выражение довольно забавное. Прошли мы через Ольшанку, когда уже стемнело. Обстановку из-за этой перегруппировки выяснить было совершенно невозможно, известно лишь было что ст. Шерекино, в которую нам нужно было прибыть, пока еще в руках красных, то мы пошли на Льгов и около полуночи прибыли в Подгородную. Я попал с 4 офицерами на квартиру к какому-то странному дьякону. Кроме своей странности он был еще перепуган и думал, что мы отступаем.

11.09.1919. Только теперь дошла до нас благодарность, объявленная начальником 7-й дивизии генералом Бредовым[125] в приказе по дивизии нашей батарее за бои Полтавской операции. Полковник Шеин передал командиру батареи, что командир нашей 3-й артиллерийской бригады считает нашу батарею лучшей во всем I корпусе[126]. Довольно приятно услышать такие отзывы высшего боевого начальства. Правда, мы довольно часто выворачивали рискованные и красивые номера.

Из Льгова нас отправили опять в Ольшанку. Прошли мы туда незаметно, балкой, и прибыли часа в 4 с половиной вечера. Первый раз за всё это время мы стояли в сфере огня, не принимая участия в бою. Тут выяснилось, что десять рот Самурского полка, конная команда полковых разведчиков, 3 орудия 4-й батареи, взвод 6-й батареи, взвод 8-й гаубичной батареи и наша батарея должны будем сегодня ночью переправиться через р. Пруч и р. Вабля и, выйдя на 20 верст в тыл красным, перерезать им железную дорогу. Два орудия нашей батареи исправлялись в Льгове и не успели подойти к моменту начала нашего движения, которое было назначено в 8 часов вечера.

Двинулись мы без всяких кухонь и обозов, прошли через д. Мармыжи и правее ее переправились через реку у д. Журавлинка. Мы должны были идти прямо на север до д. Волково и оттуда круто повернуть на запад и выйти на дорогу. Мы шли с соблюдением всех мер тишины и предосторожности. Курить запрещалось. Все деревни мы обходили; кроме того было запрещено отвечать на стрельбу, если бы таковая открылась по нас. Одним словом, мы должны были проделать это движение, совершенно не возбуждая никаких подозрений. Шли мы всю ночь; сначала с частыми остановками, а потом уже почти нигде не задерживаясь. Прошли мы очень удачно, никто нас не заметил, без выстрела.

12.09.1919. На рассвете мы подошли к деревням Рыжково и Орлянка. Сначала Самурцы (одна рота и конные разведчики) со стрельбой и криками ворвались в Рыжково. Все обозы красных остались в деревне, ни одна подвода не успела выскочить. Захвачено было около 150 повозок казенного образца с лошадьми и различным имуществом. Среди них полковая канцелярия, 28 телефонных аппаратов, пулеметы, винтовки, бинокли и пр. Сейчас же мы навалились на Орлянку. Там в резерве стояли 62-й и 63-й полки и батарея. Все бросились в разные стороны, преследуемые нашим артиллерийским огнем. Красные не успевали даже одеться и выскакивали из домов сонные и недоумевающие. Не повезло им в смысле отдыха в резерве. 3-й батальон с тремя орудиями 4-й батареи остался здесь, а мы двинулись дальше. В это время на него налетел батальон 61-го полка и китайцы. 4-й батарее одно время пришлось отбиваться почти на картечи. Интересно было то, что мы и 4-я батарея стреляли одновременно по диаметрально противоположным направлениям. Потом мы своим огнем помогли немного 4-й батарее. Весь батальон 61-го полка был захвачен целиком в плен.

Отсюда мы пошли на д. Рожню, а затем в Машкину Белицу. В последней мы захватили начальника штаба обороны всего этого района. Он этого боя не слышал и немного удивился, когда ни с того ни с сего мы появились. Мы в свою очередь тоже крайне удивились, когда от него узнали, что весь фронт красных в этом месте остался на старом месте. По его словам, наши наступали сегодня в районе Ольшанки (мы теперь как раз в тылу этого места), но были отброшены. На разъезде наши разведчики натолкнулись на экипаж, в котором разъезжал матрос с пулеметом и шестью красноармейцами, вылавливая дезертиров. Его немедленно задержали, кроме того поймали еще политического комиссара. Наши разобрали путь в нескольких местах. Всё было тихо, и эта тишина начинала нам уже не нравиться. Они могли бы узнать об этом только ночью и проскочить, тем более что между нами и 1-м батальоном был разрыв в 12 верст. Капитан Житкевич послал телефониста, чтобы он сообщил красным на ст. Конышевку, что они могут быть совсем спокойны, так как мы уже здесь. Должно быть, в ответ на это через некоторое время показался их бронепоезд. Мы его обстреляли и он, обложив нас прилично, пошел назад.

Был уже 5-й час вечера. До темноты было всё спокойно. Расположились мы на ночь в Машкиной Белице. Часов около 9 подошли к нам по разгромленной нами дороге 2 наших орудия, и приехал полковник Шеин с английским капитаном, который приехал посмотреть, как мы работаем с английскими пушками. Ночь тоже прошла очень спокойно, хотя с вечера было заметно какое-то движение, но после получасовой ружейной перестрелки всё замолчало. Со стороны города Дмитриева подходила сюда в эшелоне пехота, но ее обстреляли и не дали ей высадиться. Воображаю, как они были удивлены. Всякую связь большевицкого тыла с этим фронтом мы теперь порвали благодаря этому выходу на железную дорогу.

13.09.1919. С утра мы собирались наступать в тыл фронту красных, но получилась совсем иная картина. На рассвете на нас со всех сторон ринулись громаднейшие цепи. Они пошли в разрез между нами и 1-м батальоном и глубоко обошли наши фланги. Мы сначала полагали, что это они повернули свой фронт, чтобы прорваться. Наши роты были разбросаны на расстоянии 20 верст, а тут они здоровым кулаком ударили на участок, на котором у нас было всего 3 роты. Оказалось уже потом, что они готовились наступать на Льгов и стянули сюда 3 дивизии пеших и полк кавалерии. Наши с фронта не могли нам помочь, так как у красных было достаточно сил, чтобы удерживать фронт и прорвать нас, имея кроме всего этого солидную артиллерию и 2 броневика. 9-ю роту, которая была правее железной дороги, они отрезали совершенно. Часа через полтора после начала боя стало ясно, что удержать их мы не в состоянии. Если бы 1-й батальон ударил бы им во фланг, тогда бы могло еще что-нибудь получиться, но он был далеко, и нас обходила их кавалерия. Пришлось рысью отступить на Машкину Белицу, оттуда на Булгаковку. Хуже всего было то, что нам приходилось отходить на север через деревни, не занятые нами. Ловлю бронепоездов противника приходилось уже отставить, и нужно было думать о том, как бы самим не пойматься, а выкарабкаться. С Булгаковки мы начали отступать на Яндовище, но идти уже туда нельзя было, так как оттуда нас обстреляли. Тогда мы пошли на Заслонки.

Всё время приходилось двигаться по полю без дороги и под ружейным и пулеметным огнем. Орудия попеременно останавливались и отбивались на самых близких прицелах. Пулеметы наши работали беспрерывно (нужно сказать, что у нас в батарее завелось уже 7 пулеметов: 4 Льюиса и 3 Максима). Одну часть дороги мы больше получаса шли под сплошным фланговым огнем. Товарищи крыли из пулеметов и залпами. После Заслонок мы круто свернули на юго-восток и вышли из-под удара, подойдя к д. Узник, которая вчера была занята 1-м батальоном, теперь же он ушел на помощь нам. Мы своим движением описали здоровую дугу. Сначала мы двигались на север и северо-запад, а потом, на юго-восток. Отделались мы от этой истории довольно дешево: ранен командир батареи, солдат и 5 лошадей. Хорошо, что красные сгустились у железной дороги и сами думали только о том, чтобы прорваться, а то из этой истории; тяжело и даже почти невозможно было выкарабкаться без весьма основательных потерь.

Интересно, что в этот «гермидер» попал англичанин. Он удивлялся, что мы отступаем на север и говорил: «Ведь там большевики». Держался он очень хорошо под огнем и боялся только, что пулей может ранить его лошадь. Все обозы, отбитые у большевиков, нам удалось сохранить полностью. Устали все солидно. Ясно было, что мы не можем удержаться, когда на нас лезли, одна за другой несколько цепей, но все-таки это поспешное отступление в неизвестном направлении как-то странно и неприятно подействовало. Да, на такое количество сил мы никак не рассчитывали нарваться. Задача наша исполнена. Прямо от Ольшанки трудно было перейти в наступление, так как у них были роскошные и тяжелые для нас позиции. Кроме того, вся их ударная группа теперь расстроена и о наступлении их на Льгов теперь не приходится говорить. Мы два раза заходили в тыл противника, это в Песчанке и теперь, и оба раза дело кончалось «гермидером», хотя оба раза этим маневром принесли громадную пользу.

14.09.1919. Постепенно начала собираться 9-я рота, которая была окружена и отрезана у железной дороги. Сначала было только 7 человек, а сегодня к вечеру собралось уже около 40 из 84. Они описали круг еще большим, чем мы, радиусом; некоторые из них были всего в 8 верстах от Дмитриева. Занятно было, когда подъехало 10 человек 9-й роты и привезли с собой еще пленного. Они скрывались по лесам и деревням и вернулись, но не сдались в плен. Молодцы, право. Только сегодня днем фронт выдвинулся на нашу линию. Красные всё время медленно отходили. Оказывается, что в Брянске красные основательно перепугались, когда позвонив в разъезд, они поговорили с нашими и узнали, что три дивизии их отрезаны. Будь у нас здесь на 500 человек больше или даже подойди наш 1-й батальон вовремя, из этих трех дивизий весьма мало народу прорвалось бы к своим, и тогда Брянску пришлось бы окончательно подумать о своей защите и испугаться.

Вечером подошел наш обоз. За эти дни очень мало ели и пили; питались исключительно почти яблоками. За ужином была водка, и мы решили накачать англичанина. Занятный малый — по-русски ни слова. Укачали его действительно солидно; под конец ужина его начала уже интересовать дорога в Ригу, после чего его уложили раньше окончания выпивки спать.

15.09.1919. Первый взвод остался в Узнике, а мы перешли в д. Яцено. Красные опять слегка зашевелись. Говорят, в д. Заслонки появилось что-то вроде цепей, но пока всё тихо. Я решил воспользоваться этим кратковременным затишьем и солнечным днем и устроил себе на свежем воздухе баню с полутеплой водой. Вымылся отлично, хотя было немного холодновато. Все-таки уже половина сентября, и ветерок дует уже далеко не теплый, не летний. Погода держится великолепная, ясная. Днем даже жарко. Интересно, что на мой вопрос «как нравится эта война», англичанин ответил: «Больше германской, потому что мы работали там как машины, а здесь нужно думать, маневрировать». Его очень удивляло, что у нас в этом бою было так мало пехоты. 13-го числа он первый раз был в бою в этой нашей гражданской войне.

16.09.1919. Пошли опять вперед. Пошли мы теперь в наступление по той дороге, по которой отступали 13 числа. Интересно, что и отступали и теперь двигаемся в том же направлении, то есть Машкина Белица, Булгаковка, Яндовище, Мармыжи. Сейчас же за последней деревней мы натолкнулись на красных. Двигались мы колонной. На развертывание колонны на этот раз ушло довольно много времени, хотя у нас было только 3 роты и 2 наших пушки. Стали мы на позицию очень близко от противника, не больше чем на 1000 шагов. Вообще за последнее время мы всё время становимся в пехотной цепи и попадаем под солидный ружейный огонь. На этот раз через нас пролетело весьма почтенное количество пуль, и почти сразу у нас было выбито 3 лошади. Это и достаточно приличный артиллерийский огонь заставили капитана Гудим-Левковича оттянуть одну пушку назад, а наше орудие осталось на месте и в первый момент мы наугад обстреливали лощину, в которой задерживались красные. Сначала красные пробовали было двинуться вперед, но их остановили, и потом наши начали двигаться. Стреляли мы удачно и за короткое время заняли деревни Щербачево, Петраковка, Соповка, Генеральшино.

Как выяснилось, красные после нашего обхода 13-го сами очистили все эти деревни, но вчера вернулись и собирались наступать. Через Генеральшино проходило несколько человек нашей окруженной и рассеявшейся 9-й роты. Теперь уже там не так много не хватает. Жители говорят, что кавалерия красных, которой здесь не так мало, состоит преимущественно из казаков-кубанцев. Ночевали мы в Генеральшино. Тут везде пошли хаты с земляными полами. Блох в них целые кучи. Всю ночь безбожно ели.

17.09.1919. Около 6 утра двинулись дальше. Красные тоже решили наступать от Карманово и занять бугор перед д. Генеральшино. Произошел встречный бой. Благодаря тому, что мы успели выйти на этот бугор всего на каких-нибудь 10 минут раньше, чем они, нам очень скоро удалось повернуть их наступательный порыв в обратную сторону. Сегодня тоже мы попали под близкий ружейный огонь с 1000–1100 шагов. Отделываемся мы довольно дешево от таких выездов, но лошади за последнее время у нас начали заметно таять. Часам к 9 с половиной мы уже заняли деревни Снецкое и Мокрыж, то есть то, что нам было приказано, и вышли на р. Свапу. Но вследствие того, что полковник Григорьев не вышел еще на указанную ему линию справа от нас, то нам пришлось вышибать красных из деревень Погорельцево и Карманово и отбросить их за р. Свапу, чтобы обеспечить себе правый фланг. Эту комбинацию мы завершили к началу 1 часа.

На полях валялись красные, совершенно разорванные нашими снарядами. Были захвачены пленные 61-го, 367-го и 369-го советских полков и пулемет на тачанке. Только около 2 часов дня показалась колонна полковника Григорьева (2 роты и наш 1-й взвод) и начала подходить к Карманову справа. Если бы это случилось на 3 часа раньше, то можно было бы всю эту группу красных ухлопать. Вообще Григорьев движется очень осторожно и предпочитает, чтобы справа и слева от него выдвинулись сначала, а потом уже он. Капитан же Житкевич всегда лезет вперед и сравнительно редко влипает в историю. Теперь мы не будем двигаться дальше, пока не будет взят г. Дмитриев. Наступать здесь без переправ и через болото, в то время как слева-сзади не взят Дмитриев, мудрено. Красные упорно защищают город. У них работает там 2 бронепоезда, и автомобиль с пушкой по шоссе. Наших бронепоездов там нет, так как взорванный красными дорожный мост в Конышевке будет исправлен только к 21 числу.

Сегодня с первым батальоном Самурского полка, наступающим на Дмитриев, получилась не совсем интересная история. Из штаба дивизии ошибочно было сообщено, что Дроздовцы, работающие левее Самурцев, выдвинулись к Кузнецовке, в 10 верстах западнее Дмитриева. На самом же деле Дроздовцы прошли верст на 20 назад (2-й полк). Когда Самурцы под влиянием этого сообщения с боем вышли на эту линию, то слева красные вышли им в тыл. Пришлось спешно уносить ноги. Потерь было немного, но пришлось бросить больше 70 шинелей, а в настоящее время не так легко их достать. На этот участок должны прибыть наши броневые автомобили. Я прямо удивляюсь, что их так редко применяют. Гораздо проще мять противника бездушной машиной, чем человеческой грудью. Под вечер мы ушли на свой участок (с занятием Карманово мы отклонились от него вправо) и выставили из Расстрыгино застрявших там с пулеметом красных за Свапу.

18.09.1919. Приехал из Льгова командир батареи. Рассказывал много про поведение офицеров в тылу. В Харькове — сплошной кутеж, безобразие, дебоши. Вернувшийся из Одессы и Херсона капитан Слесаревский говорит то же самое. В контрразведке, состоящей из местных офицеров, процветает самое широкое взяточничество. Вообще в крупных городах наша братия ведет себя отвратительно. Хотя какая это братия, когда ты всё время воюешь, а они себе сидят в тылу и хулиганят. Действительно, надо очень долго учить русский народ. Никто не считается с тяжелым временем. Стало немного легче в тех местах, которые освободились от большевиков, и они себе уже в ус не дуют. Черт знает что такое! Говорят, Деникин обратил внимание на такое поведение и в письмах к командирам частей указал, что «сами офицеры разрушают то, что начали создавать». Обидно за русский народ: нет у него ни выдержки, ни сдерживающих начал, ни твердости, ни государственного самосознания.

Андрей меня тоже удивил. Подал рапорт о разрешении жениться. В Армавире обручился с одной, теперь в Беляевке решил жениться на другой. Сидит себе в базе и с жиру бесится. Я просил командира, чтобы он перевел Андрея в боевую часть. Здесь ему такие детские мысли не придут в голову. Чудак, право.

В Мокрыже блохи тоже не дают покоя. Ночью сплошной кошмар: ни на минуту не переставая, эти милые животные, действуя скопом, сразу начинают грызть в 15–20 местах и едят до самого утра. Удивительно, как они не устают работать напролет всю ночь. Уже третью ночь совсем не удается уснуть.

19.09.1919. Стоим в д. Мокрыж по-прежнему. Тут по одной стороне живут однодворцы. Их постройки чище, опрятнее и уютнее прочих крестьян. Невольно вспоминается однодворец Овсяников Тургенева. Теперь мы воюем как раз в Тургеневских местах — Льгов, Щигры — всё исторические названия. Под вечер, влево у города Дмитриева, слышна была весьма солидная артиллерийская стрельба. Видны были разрывы шрапнелей красных, которые, по всем данным, были прямо под городом. Правее нас красные оставили большое село Михайловку по ту сторону Свапы. Там стоит наш 1-й взвод. Говорят, что капитан Вильман два дня тому назад основательно разбил орудие красных. К вечеру положение было таковым: Дроздовцы заняли г. Севск, Самурцы под г. Дмитриевым, а Корниловцы верстах в 30 севернее г. Фатежа в Высоцком. Теперь мы, кажется, выползаем на более ровное место, зато попадем в болотистые места. По реке Свапе почти везде болота. От самого Псела мы шли по такой изрезанной местности, что прямо ужас. За последнее время часто приходилось двигаться ночью, было прямо зарез. Все эти балки, ямы, овраги, бугры вымотали дух.

20.09.1919. В час с половиной дня было получено сообщение, что г. Дмитриев занят 1-м батальоном Самурского полка и Дроздовцами. Теперь мы опять движемся вперед. Так как через Свапу из-за болотистых берегов и отсутствия переправы нельзя было перейти, то мы пошли на Дмитриев, чтобы оттуда, взяв сразу направо, занять наш участок по ту сторону реки против настоящей нашей линии. Шли мы через деревни Расстрыгино, Снижа, Старая Першина. У Старого Города перешли через Свапу.

Позиции тут у красных были неприступные — река и за рекой сплошной отвесный обрыв высотою в 18–20 сажень. Вошли в город мы уже сумерками. Красные часа в 4 повели наступление на город. Наступали они силами до 3 полков. Говорят, что в 7 верстах от Дмитриева высадилось два эшелона латышей, которых насчитывают целую бригаду. Настроение в городе тревожное. Все боятся, что мы можем отступить, хотя сегодня только утром наши части вошли в город. Город был взят следующим образом. Заняв город Севск, полковник Туркул[127] со своим 1-м батальоном Дроздовского полка на подводах двинулся против Дмитриева и, ударив слева, вечером 19 числа произвел у красных страшный переполох. Они бросили там 6 орудий, причем два с запряжками, а 4 без передков. Жители рассказывали, как эти передки, сломя голову, улепетывали по городу. Благодаря такому маневру Дроздовцев два конных красных полка оказались отрезанными и теперь болтаются где-то левее железной дороги у нас в тылу. Состоят они главным образом из казаков-кубанцев. Жители жалуются, что эти кавалеристы ограбили положительно весь город. Жаль, что их не удается здесь захлопнуть, а было бы весьма не вредно научить уму-разуму эту уж слишком разнуздавшуюся шайку.

21.09.1919. Ночью, незадолго до рассвета красные начали артиллерийский обстрел города. Все снаряды перелетали через нас и разрывались за городом. По всем признакам они крыли 42-линейными с бронепоездов; выстрелы и звуки разрывов от бомб раздавались как-то особенно в этой лощине, в которой расположен город. Вскоре началась и ружейная стрельба. Красные, очевидно, сразу очень близко подошли к городу, так как вслед за первыми выстрелами пули начали попадать в забор и дома на нашей улице, а мы стояли на южной окраине. Стало совершенно ясно, что на свой участок мы уже физически сейчас пройти не можем. Через некоторое время подошел к нам капитан Житкевич и сказал, обращаясь к нашему командиру: «Ну что же, господин полковник, не будем впутываться в это грязное дело и отойдем в Снижу». Мне несколько непонятно почему те части, которые оказываются случайно в таких местах и отношениях к данному участку, не ввязываются в дело (мы сейчас), не помогают своим, когда их начинают давить. В настоящий момент 1-му батальону пришлось тяжело, на него сильно наседали со всех сторон; как оказалось, пехота ночью прижалась к городу и не занимала указанных ей позиций, поэтому первое столкновение началось уже на окраине города.

Около 5 часов утра наши оставляли город. Не знаю, успели ли наши вывести захваченные при взятии города 6 орудий. Из Снижи мы постреляли немного по цепям красных, а затем было приказано занять старые позиции, так как у Дмитриева наши отошли за р. Свапу. Рассказывают, что в Дмитриев приезжал Троцкий. Он благодарил те бронепоезда, которые были нами отрезаны 13-го числа, за то, что они прорвались, и раздал красноармейцам серебряные портсигары за храбрость. Часа в 2 подошли 3 наши бронепоезда. Часов около трех 1-й батальон перешел в наступление, а к 5 часам город снова был занят нашими.

Громадное значение в эту войну имеют бронепоезда. Без них воевать довольно трудно, тем более, что у красных войск на каждой линии курсирует по крайней мере один бронепоезд. Мост перед Дмитриевым они, уходя, не успели взорвать. Прошлый раз с железнодорожного моста было снято 18 пудов пироксилина. Воображаю, какое впечатление произвел бы такой колоссальный взрыв на обывателей. Ночевали мы опять в д. Мокрыж.

22.09.1919. Утром пошли опять по-вчерашнему — через г. Дмитриев на д. Килекина, но дошли до Моршнево и заняли указанную линию. 1-й батальон продвинулся далеко за Дмитриев и занял станцию Дерюгина. Полковник Григорьев страшно медлил, и мы только около 18 часов прошли через город. Высланный к начальнику боевого участка прапорщик Егоров с целью узнать обстановку, страшно удивил полковника Зеленина[128], сказав, что сегодня весь день у нас ушел на прибытие в Дмитриев. Тот страшно возмущался, опасаясь за правый фланг центра, и прилетел на автомобиле к нам в тот момент, когда наши части только что занимали свой участок. Капитан Житкевич в отпуске, на несколько часов командование вверено было нашему батальонному командиру полковнику Ягубову. По этой стороне Свапы красные вырыли окопы полного профиля с траверсами, но это ничуть не задержало нас, так как форсировали реку мы в совершенно других местах.

23.09.1919. Утром стоял сплошной туман; на 10–20 шагов ничего не было видно, так продолжалось до 10 с половиной часов. Около 7 мы выступили, прошли через д. Пальцево, из которой красных выбили вчера сумерками, и направились в местечко Михайловку. Теперь мы все начинаем принимать вправо и будем двигаться на север от Михайловки, в которой мы сошлись с 1-м взводом и сейчас же двинулись дальше; наш взвод с правой ротой, а 1-й — в центре. Без боя заняли деревни Гнань и Остапово и подошли к д. Веретенино, откуда после легкой перестрелки выставили красных.

Здесь лесная местность. Воевать с нашими силами в этих местах было бы чрезвычайно трудно, если бы они упорно задерживались. Но красные сами, очевидно, основательно боятся всяких обходов, которые великолепно можно было бы устраивать, если бы у нас была кавалерия. Для партизанской войны такая местность является наиболее подходящей. Из Веретенино мы должны были пойти на д. Чернякова, но командир роты почему-то не рискнул ночью (было уже темно) идти туда оврагом, имея с обеих сторон лес, и повернул на д. Разветье, которую должна была занять наша центральная колонна. Из-за этого чуть было не получилось печального случая ночью. Дело в том, что мы предполагали, что наши еще не успели занять той деревни. Поэтому командир роты хотел подойти к ней тихо, обстрелять и занять ее. Все уже приготовились к этому. К счастью в самый последний момент натолкнулись на обоз, который не успел еще втянуться в деревню. Выяснилось, что наши вошли в деревню уже полчаса тому назад. Чуть-чуть не получилось уже основательной перепалки между своими. По случаю соединения батареи мы за ужином прилично выпили под хорошо зажаренного поросенка.

Всё это время не удавалось читать газет. Сегодня случайно достал одну из старых наших газет. Наступление развивается довольно прилично. На участке нашей и 1-й дивизии дела обстоят совсем великолепно. На Воронежском направлении наши что-то отстали. В 20-х числах генерал Шкуро занял Воронеж. И тут Донцы не могли обойтись без нашей помощи. Поговаривают о том, что нашу дивизию перебросят на Воронежское направление, чтобы подровнять наш фронт. На наше место, по слухам, станет кавалерия. С Петлюрой идут бои, официально объявлена война. Есть сведения, что он объединился с Махно, который теперь опять вышел на сцену. Говорят, что у него образовался отряд тысяч в 6 человек. Большевики в своих газетах стали писать совсем интересные вещи, вроде того, что «Деникин теперь уже не воюет, а ведет азартную игру и заранее знает, что он ее проиграет. Он поставил на карту всё». Или: «Деникин делает последнее отчаянное усилие. Смертельно раненый зверь последним рывком хочет задушить власть рабочих и крестьян». Забавно, право. Шутливый народ эти большевики.

24.09.1919. Двинулись всей батареей и дошли вместе до большого села Лобанова. Тут было большое имение «Лобаново» Сергея Александровича с роскошным винокуренным заводом, которое перешло затем в удельное ведомство. Из Лобанова наша пушка пошла с ротой вправо, а остальные орудия двинулись с центральной колонной, которая должна была идти левее нас верст на 5. Двигаться нам пришлось по солидному лесу версты 3. Не нравится мне все-таки воевать в таких лесах. У д. Авилово столкнулись с заставой красных. После небольшой перестрелки они спешно бежали. Отсюда двинулись на Опойково и Хальзево. Несмотря на то, что в последней деревне стояли у них две пушки, мы их оттуда безо всякого труда выбили. Печально то, что отходящие справа цепи красных мы приняли за Корниловцев, которые были совсем близко от нас справа, и потому не успели как следует по ним пострелять. Зато сегодня чуть не перебили своих. Дело в том, что центральная наша колонна пошла через лес по той же дороге, по которой шли и мы. Бой у Опойково уже кончался, как вдруг сзади из леса галопом с горки выскакивает человек 30 конных. Благодаря сумеркам и сильной пыли было трудно что-либо разглядеть, а конные были уже совсем близко. Мы повернули спешно на них пушку, направили пулемет, все схватили винтовки, а некоторые выхватили даже револьверы. Приготовились и стали выжидать их действий. Через несколько минут выяснилось, что это разведка 3-го батальона; они сами перепугались, увидев все эти наши приготовления.

Часов около 10 вечера мы заняли Игнатьево, откуда красные стремительно бежали, бросив свои вещи и винтовки. Первый батальон почти ночью занял город Дмитриев Курской губ. Интересно то, что на местном языке г. Дмитровск Орловской губ. называется «Митровск», а г. Дмитриев Курской губ. «Митрослав». В Михайловке мы перешли границу Орловской губернии. Тут везде какой-то странный обычай рыть погреба прямо на улицах деревень. Входом в такой погреб является небольшое отверстие, в которое с трудом может протиснуться человек. Вернее, это не погреб, а подземная яма. Эти «входы», которые не возвышаются над уровнем земли, покрываются досками, старым колесом или чаще всего ничем. Прямо иди ночью и ломай себе ноги. Приходится смотреть в оба.

25.09.1919. Встали рано и начали выбивать красных из села Кошелева. Одним из наших снарядов был убит комиссар, ему выворотило гранатой все внутренности. При движении вперед нас сильно обстреляли. Мы переехали через бугор по открытой дороге, в то время как артиллерия противника пристрелялась к этому месту и всё время обстреливала дорогу. Двигались мы рысью и пока прошли версты полторы открытого пространства, они успели выпустить по нас приличное количество снарядов, причем несколько разорвалось в непосредственной близости от орудия. Как только мы вскочили в балку и снялись с передков, красные пушки (они стояли на открытой позиции) немедленно прекратили огонь и весьма спешно ускакали. Наши солдаты смеялись, говоря, «что мы с пушкой неслись в атаку на батарею противника». Очень скоро мы выставили красных из деревень Лубянки и Брусовец и вышли, таким образом, на большую дорогу Дмитровск — Кромы. Характерно то, что пехота противника сегодня почти не принимала боя, так что всё решалось исключительно артиллерийским огнем.

Примечательно, что в здешних деревнях громадное количество советских дезертиров. Как только мы входим в деревню, они вылезают из всех ям, подвалов, погребов и сараев. Куда ни войдешь, везде крестьяне жалуются на красных. Наконец-то раскусила деревня рабоче-крестьянскую советскую власть. С дезертирами в Совдепии расправляются весьма сурово: бьют и расстреливают, если находят их, а если они ускользают, то красные забирают из дома почти всё, и если после трех дней скрывавшийся дезертир не является, то это всё увозится. Недостаток продовольствия, и в особенности соли, сильно возбуждает население против советской власти. В деревнях настроение сильно нервное. Одна баба жаловалась мне: «Без соли все нервы расходились». Все мобилизованные не хотят воевать и думают о том, как бы сдаться, но боятся нас. Около д. Бычки сдался 60-й полк в количестве 200 человек. Сильно поредели полки красных за это наступление.

26.09.1919. Вследствие того, что левее нас Дроздовцы не вышли на указанную линию и оставили даже г. Севск, мы дальше не пошли. В Брусовце и Лубянках было оставлено по одному взводу, и нас оттянули в село Кошелево. Вечером мы собирались как следует поужинать и слегка выпить и сели уже было за стол, как вдруг в Лубянках раздалась пулеметная и ружейная стрельба. Оказалось, что красные выбили наш взвод из Лубянок. Пришлось оставить ужин и выбивать их из Лубянок. Мы по направлению деревни сделали 6–7 выстрелов, после чего пошла наша пехота, и всё успокоилось. На товарищей сильно действует, если мы останавливаемся. Тогда они оправляются и начинают уже подумывать о наступлении и в этом направлении предпринимают даже некоторые шаги.

27.09.1919. Налево дела выровнялись. У ст. Комаричи Дроздовцы одержали крупную победу. Там захватили 3 бронепоезда, 200 вагонов, 5 паровозов, разбит полк латышей и взято много пленных. Бронепоезда и эшелоны захлопали во время движения. Наши гаубицы расквасили эшелоны с войсками, которые и отрезали бронепоездам путь отступления. Нам тоже приказано двинуться вперед. Приказ только получился очень поздно, и мы уже в сумерках подходили к Брусовцу. Довольно странно было увидеть во время движения нашу цепь позади Лубянок и услышать там ружейную стрельбу. Мы остановились и прямо с дороги начали гвоздить по красным, которые, входили уже в огороды деревни. Оказалось, что на Лубянки наступал 62-й советский полк. Это было быстро ликвидировано. Правее, в Крупышино, тоже появились красные. Оттуда бежало всё призываемое население. Узнав, что мы двигаемся вперед, они целой толпой человек в 100 шли за нами. Многие говорили, что если бы им выдали винтовки, они сами пошли бы и выгнали красных из своей деревни. Здорово насолили им красные. В Брусовце стало совсем темно, пошел дождь, и наступление отложили до утра. Мы вернулись в Кошелево.

28.09.1919. Всю ночь шел дождь. К утру он стал слабее, но в течение всего почти дня он не прекращался. Дорога основательно растворилась. Подыматься на горы пушкам довольно тяжело. Лошади у нас всё время скользят и падают. Почти на руках приходится втягивать орудия на гору. На этот раз мы шли в главной колонне и без особого труда заняли Гнездилово, Толмачево, Дерюгина, Кирово, Старо-Гнездилово, сделав около 85 верст. Вообще за последнее время переходы в 20–30 верст в день с боями для нас не редкость. Идти сегодня было скверно: сыро, мокро, грязно, холодно. С обувью у меня совсем слабо. В такую погоду весь день ходишь с мокрыми и холодными ногами. Правее нас Корниловцы весьма серьезно поступили с Кромами: они взяли город и захватили 4 орудия, штабы 4-х полков, 3000 пленных и два громадных обоза. Кроме того, многих перебили.

29.09.1919. С утра красные начали наступать против нашего участка. Сперва они потеснили было наших. Я прямо недоумеваю, как это они, потерпев такие неудачи слева, у Комаричей, и справа от нас у г. Кромы, могли думать о наступлении здесь. Оказалось, что сюда к ним подошли латыши и китайцы. Затем наши перешли при поддержке нашего огня в контратаку, и в третий раз заняли д. Мелихово. В то время как наши проходили через деревню, слева выскочила кавалерия красных, и в момент ответил наш левый фланг. Всё сразу побежало. Некоторое роты попали в очень тяжелое положение. 6-я и 9-я роты почти целиком попали в плен, так как солдаты сразу растерялись и после крика красной кавалерии: «Бросай винтовки, а то всех зарубим», бросили ружья на землю и сдались. Один взвод 6-й роты не растерялся и залпами отстрелялся от этой кавалерии. Наш полковник пошел вперед, чтобы выбрать другой наблюдательный пункт перед этим «гермидером» с кавалерией, и чуть не попал в плен. Он с трудом, не имея оружия, убежал от них, причем под конец уже падал от усталости. Эти кавалеристы были опьянены своим успехом («Скачем забирать батарею»), но этот номер у них не прошел. Пулеметным и артиллерийским огнем их остановили. Тем не менее, нам пришлось спешно оставить Старо-Гнездилово и Кирово. Задержались мы у Ново-Гнездилово. Потери у нас за этот день весьма чувствительные — около 50 раненых и около 100 попало в плен. В 9-й роте осталось человек 17, в 6-й человек 20, а из 12-й один взвод тоже попал в плен. Один из офицеров-Самурцев пор. Новиков, отбиваясь от кавалерии, получил два удара шашкой по голове и свалился без чувств. Красные сочли его за убитого, ограбили и оставили, после чего он добрался до своих.

Еще днем были получены сведения, что на наш участок прибыли латыши, китайцы и кавалерия в солидном количестве. Сегодняшний день оставил весьма неприятное впечатление. Кроме этого, почти весь 3-й батальон теперь совсем расстроен и к серьезным боям в ближайшие дни не способен. В 12 ночи латыши и китайцы заняли слева от нас г. Дмитровск. Наши такой прыти от них не ожидали и, кроме того, должно быть, были выпивши, так как в городе оставалось большое количество солдат.

30.09.1919. День прошел довольно тихо. Восстанавливать положение под Дмитровском кроме Дроздовцев пошли еще офицерская рота и еще одна рота Самурского полка. К 12 часам дня город снова был занят нами, причем на улицах осталось до 600 трупов китайцев и латышей. Говорят, что красные на радостях «дернули» и почти целый день их вылавливали после взятия города из различных домов и «протрезвляли». Корниловцы на своем участке продвинулись дальше и заняли город Орел. Наш отход может отразиться на их левом фланге не совсем интересно.

Двигаться дальше с нашим потрепанным батальоном мы не можем. Нужно сказать, что от самого Псела мы идем без подкреплений. Сегодня как раз месяц со времени начала нашего наступления от р. Псел. За это время мы продвинулись больше чем на 200 верст к северу по прямому направлению по всему фронту, совсем растрепали те части красных, которые были перед нами, но и сами тоже устали порядком. После вчерашней переделки у всех какое-то отступательное настроение, и действительно держаться нам нечем, если не будет подкрепления. На Самурцев одно слово «кавалерия» наводит ужас.

1.10.1919. Вторник. Ночью стало известно, что в деревни Бородинка и Волчьи Ямы, которые находятся на одной с нами линии соответственно в 3 и 2 верстах влево, прибыли латыши. Полковник утром ходил в штаб батальона, но там после вчерашней выпивки все только начинали приходить в себя и никаких сведений ни о чем не имели.

Наш 1-й взвод стоял на позиции у д. Толмачево, а мы стояли пока в Ново-Гнездилово. Надлежащих мер охранения не было выставлено, и красные свободно подошли к нашей деревне. Хорошо, что полковник сам поехал посмотреть, что делается слева, и заметил эту историю. Было отдано приказание спешно запрячь и заамуничить лошадей. Скверно то, что выезжать нам пришлось по оврагу деревни сначала в сторону противника, а потом обратно. Пока мы собрались, красные уже начали входить в деревню. На завороте мы столкнулись уже с красными и едва выскочили. Минуты на две позже, и вывести пушку уже было бы нельзя. Спас положение наш батарейный пулемет, который их слегка задержал. Во время этого драпа повозка с вещами 3-го орудия перевернулась, и почти все вещи вылетели и остались лежать. Лазаретная линейка нашей батареи не успела выехать, и была брошена. Хорошо, что обоз пошел по другой, более скверной, но прямой дороге, без этих выкручиваний и заездов сначала туда, а потом обратно. Только благодаря этому он выскочил, а то ни одна повозка не ушла бы. Во время этой перепалки уже во второй раз был легко ранен наш командир и одна лошадь 3-го орудия, которое по дороге потеряло, кроме вещей, 16 снарядов.

Как раз во время этого «гермидера» уезжал из батареи 1-й старший офицер наш командир 1-го взвода капитан Слесаревский. Он получил батарею.

За Гнездилово мы стали на позицию, но очень скоро было приказано отойти за Лубянки, вследствие обхода правого фланга кавалерией противника. За Лубянками мы остановились и сделали несколько выстрелов, после чего было приказано отходить без боя. Цепи красных действительно имели внушительную величину и густоту. Без боя оставили мы Кошелево и ушли в деревню Кузьминку. В Игнатьево осталась одна рота, а вся пехота ушла с нами. Правый батальон сегодня тоже должен был отойти под давлением.

2.10.1919. Стояли на позиции у Кузьминки. Всю ночь шел дождь и испортил основательно дорогу. Как раз хорошо было бы наступать в такую погоду, тогда у красных много кой-чего застряло бы в грязи, а тут самим приходиться отходить. Выяснился состав ударной группы красных, которая потеснила нас, и ее движение. Тут у них сосредоточено было более 9000 латышей, 1200 сабель при 17 орудиях и 400 пулеметов. Они собираются оттеснить нас, оставив заслон, взять Кромы и двигаться на г. Малоархангельск (верстах в 50 южнее Орла), чтобы отрезать всю нашу Орловскую группу. С нашей стороны для ликвидации этого удара пока приняты следующие меры: из города Дмитровска во фланг им идет ударный батальон полковника Туркула (800 штыков и 6 орудий), со стороны Кром на них должен будет наступать батальон Марковцев, а из Орла два Корниловских полка должны будут двигаться им в тыл на юго-запад. Все эти части будут двигаться в направлении на Холодовку. Нам приказано удерживаться на линии Кошелево — Бычки. К вечеру мы выдвинулись и заняли Кошелево. Противника здесь не было. По сведениям жителей, в районе Лубянок и Брусовца болтаются 300 конных. На ночь Брусовец был занят одной ротой, конных этих там не оказалось; сумерками по большой дороге Кромы — Дмитровск двигались какие-то обозы противника, и видна была в бинокль кавалерия.

3.10.1919. Утром наших выставили из Брусовца. Недалеко от Коше-лево на 8-ю роту налетела кавалерия. На этот раз Самурцы не растерялись, быстро свернулись в колонну и, отстреливаясь, отошли. Благодаря этому кавалерия очень быстро очутилась близ батареи. Мы отбивались от нее батарейными очередями и остановили ее в балке у Кошелево, которое пришлось очистить. Весь день продолжался весьма напряженный бой. Сначала артиллерия противника не принимала участия в бою, но часов в 12 она открыла огонь. Стреляло с их стороны 7 орудий. Две их пушки были влево от нас и дули прямо во фланг нам. Весь день на батарее летали пули и основательно надоедали. Под сумерки мы их выбили из Кошелево. Слева у Дмитровска слышна была сильная стрельба. Это красные нажимали на город, но полковник Туркул сбил их и сам двинулся вперед.

4.10.1919. Справа у нас получился здоровый разрыв. В Хальзево была 12-я рота, но она куда-то отошла. Утром распространился слух, что Хальзево занято красными. Получилась такая неприятная история, что почти прямо в тылу у нас красные. Это заставило нас отойти немного от Игнатьево и Кошелево в хутор в лес. Часов в 10 красные снова двинулись и заняли опять Кошелево и остановились на буграх. Вторая половина дня прошла спокойно. Слева красные обстреляли Кузьминку артиллерийским огнем и заставили наш обоз выйти оттуда.

Ночевать в этих хуторах не особенно интересно. Хат очень мало и все маленькие. Нас размещается в хатке 24 человека. Воды здесь нет, приходится ходить за ней версты за 2. Случайным совпадением обстоятельств у нас нет ни хлеба, ни сахара, ни соли одновременно. Настроение у частей довольно скверное. Все так привыкли наступать, что никак не могут примириться с мыслью об отходе. На наших солдатах это, по крайней мере, очень заметно.

5.10.1919. Утром стали на позицию у Игнатьево; насчет Хальзева выяснилось, что там наша полковая разведка, красной кавалерии нет и не было. До 12 было всё тихо. В 12 с половиной наши двинулись вперед. Из Кошелева их выбили довольно легко, но за кладбищем натолкнулись на солидные цепи противника, которые сначала начали отходить, но потом, получивши видно подкрепление из Лубянки, начали теснить наших. На наш левый фланг налегла кавалерия и заставила левую роту поспешно отойти. В это время наше 4-е орудие переехало через Игнатьево, чтобы, выбравшись на гору, обстреливать во фланги наступающие цепи красных. Позиция была в том отношении скверная, что пути отступления были отвратительны — сзади балка с промоинами, а для того, чтобы возвращаться через деревню, нужно было сначала ехать вперед к противнику и крутиться по сплошной грязи и мостам в деревне, в балке. Скоро красные заняли половину Кошелево, и со всех сторон от командира и от капитана Майделя летели к нам конные: чтобы мы снимались и отходили, тем более, что справа красные тоже нажимали, а мы из-за бугра их не видели.

Штабс-капитан Гудим-Левкович продолжал стоять, и мы начали крыть по цепи влево. В этом направлении начало стрелять 3-е орудие, наш первый взвод, орудие 4-е батареи и гаубица слева с участка 1-го батальона. Эту цепь совершенно разметали, и красные дальше половины Кошелева не продвинулись. Наступали они солидными силами: цепь была длиною верст в 5 и весьма приличная по густоте: человек от человека на расстоянии 8–10 шагов. Справа от Брусовца они тоже нажали. Наши начали отходить, а красные начали бегом преследовать. Это заставило нас с орудием перейти на старую позицию и присоединиться к 3-му орудию. Справа спасла положение 5-я рота, которая ударила во фланг наступающим красным, после чего они бежали.

Сегодня нам было приказано занять Кошелево и побеспокоить противника в районе Лубянок и Брусовца. Побеспокоить-то мы побеспокоили, но занять целиком Кошелево не удалось. Так и остановились на половине селения, хотя днем всё Кошелево было в наших руках. Вся эта операция развивается пока успешно для красных: г. Кромы уже несколько дней ими занят, а сегодня пошел слух, что они перерезали железную дорогу Курск — Орел, выйдя на эту линию у ст. Еропкино. Наш правый фланг совсем висит в воздухе, верст на 40 справа у нас нет никого. Ночевали мы опять на хуторах.

6.10.1919. На рассвете выбили красных из Кошелева. Захватили там пленных и небольшой обоз. Как только наши цепи прошли Кошелево, мы снова пошли на правую позицию через овраг. Через некоторое время послышалась весьма солидная стрельба впереди немного влево. Это полковник Туркул крыл по красным батарейными очередями. Часа через 2 разрывы появились уже над Лубянками. Большевики начали отходить с запада на восток.

Вторая половина дня прошла спокойно. Туркул через Лубянки не проходил и задел их только артиллерийским огнем. Впереди нас до вечера в версте оставались заставы противника. Перед сумерками в 8-ю роту вскочил фельдшер 63-го полка. Из его опроса выяснилось, что Туркул занимал Волчьи Ямы и Ново-Гнездилово. Этот фельдшер бежал из Волчьих Ям, и так как Туркул шел с запада и немного с севера, то тот перепутал все направления, бросился на юг и у д. Кошелево был захвачен нашей 8-й ротой. За эту операцию Туркул захватил громадный обоз, который нас сначала привел в смущение, так как с севера на юг по направлению к Бычкам двигалась длиннейшая колонна, и никто не знал, что это такое.

Вечером в Брусовец и Лубянки была послана разведка, но вопреки предположению и там оказались «товарищи». Ново-Гнездилово прямо на север от Лубянок и поэтому было непонятно, как красные могут там оставаться. Оказалось, что Туркул, захватив в Гнездилово обозы, куда-то отошел оттуда.

Отыскалась, наконец, 12-я рота Самурского полка. Она ушла из Хальзево вместе с обозами во время нашего отступления под влиянием каких-то сообщений или донесений, и откатилась чуть ли не до Лобанова. На наш правый фланг в Чернь пришел 3-й Дроздовский полк полковника Манштейна. Теперь, когда обеспечен наш правый фланг, дышать много легче, а то они могли нам устроить здоровый камуфлет, и вообще была какая-то неуверенность. Завтра мы начнем наступать. Слух о выходе красных на железную дорогу у ст. Еропкино не подтверждается. Город Орел нашими частями, вследствие последнего маневра красных, оставлен без давления. В районе Кром идут солидные бои.

7.10.1919. Утром к Лубянкам подошли колонны красных с кавалерией и через 2–3 часа они снова повели наступление на Кошелево. На нашем участке им не дали продвинуться. На участке 1-го батальона красная кавалерия 3 раза ходила в атаку лавой. Два раза их отбивали пулеметным и артиллерийским огнем, а в третий раз во фланг атакующей коннице красных была пущена наша кавалерия с пиками. Красные так основательно драпанули, что, не оглядываясь, скакали верст 12. Хорошо, что, наконец, к нам прибыли части V конного корпуса, а то без кавалерии было трудновато. За последние дни мы прилично трепанули красную конницу, а то они уже стали чересчур назойливыми и самоуверенными. Вечером мы, наконец, заняли село Лубянки и Брусовец и вторично вышли на большую дорогу Дмитровск — Кромы. Всё это место у Игнатьева и Кошелева прямо опротивело. Нужно сказать, что всю последнюю неделю шли весьма серьезные и упорные, а нередко напряженные бои. Эта музыка начиналась с раннего утра и тянулась до позднего вечера. Настроение в батарее стало заметно нервным, и чувствуется некоторое утомление, главным образом из-за того, что за ночь из-за тесноты и скученности расположения в хатах не удалось хорошо выспаться.

8.10.1919. По утрам начали появляться приличные морозики. Днем тоже уже достаточно холодно, а главное, сыро. Боевой день заметно уменьшился. Встаем в 5 и около 5 вечера снимаемся с позиции. Выспаться, если попадется хорошая хата, можно в достаточной степени. Спать приходится в большинстве случаев на соломе на земляном полу. Полежать же в поле днем, как это бывало летом, уже, к сожалению, нельзя. С утра начали наступать на село Ново-Гнездилово. Пройдя Лубянки, сразу натолкнулись на занятную историю. Рядом, справа от нас, шел сильный бой — это наступал Манштейн, рядом слева и немного сзади слышна была сильная пулеметная и ружейная стрельба, несколько дальше влево и впереди шел сильный артиллерийский бой, по-видимому, это был Туркул. Когда мы выехали на бугор, то прямо перед собой увидели человек 200 конных верстах в 2 от нас. Они стояли лавой по всему полю, фронтом направо, и не обращали на нас внимания. Трудно было решить, кто это, тем более что наша кавалерия должна была работать слева от нас. После пятиминутного размышления наш полковник, не увидев ни у одного из конных пик, открыл по ним беглый огонь. Все бросились кто куда, и тогда только выяснилось, что это красные. Тут в этих местах получается что-то вроде слоеного пирога, и поэтому сразу трудно решить, свои это или красные.

К вечеру мы заняли Гнездилово и огнем соединились с Туркулом, то есть и он и мы крыли по одним и тем же цепям, которые прямо-таки поражали своей густотой и численностью и, попав под огонь с двух сторон, весьма стремительно убежали. За этот день латышам прилично всыпали. Полковник Туркул взял 150 латышей и больше 100 красноармейцев. Наши Самурцы захватили 21 латыша. Полковник Манштейн днем почти не мог продвинуться из-за сильного артиллерийского огня, а вечером сам с цепями пошел в атаку и положил приличное количество латышей у Красной Рощи (правее Старо-Гнездилова) и захватил пленных. Непосредственно левее нас латыши потеснили 1-й батальон.

Линия фронта здесь имеет очень извилистую форму и всё время колеблется. Из опроса пленных латышей, которых сейчас же всех расстреляли, выяснилось, что они сняты с Северо-Западного фронта. Латышских полков здесь 9, а всего на этом участке у красных до 16 полков. Теперь они нажимают не только правее и прямо на нас, но и слева от нас. Город Севск снова нами оставлен, на него красные наступали с севера и с запада. Эти свежие части, по сведениям, высаживались на ст. Зерново. Бои в этом районе, очевидно, затянутся. На нашем участке всё благополучно, мы снова заняли ту линию, на которой были 29 сентября, до нашего отступления, а на остальных участках всё еще не совсем налаживается. Говорят, что сам генерал Май-Маевский[129] приезжает сюда, чтобы лично руководить операциями.