2.11.1920. Ночью у нас оторвалась баржа, шедшая с людьми на буксире, но сразу это не было обнаружено, удивительно право. На рассвете, когда этот случай обнаружился, пришлось возвращаться и в течение долгого времени разыскивать в море эту баржу.

Ехать здорово скверно во всех отношениях. Хорошо еще, что нет качки. Наши места — в трюме, повернуться трудно, духота. С водой скандал: почему-то в умывальники трюма не пускают воду, а на палубе громаднейшие очереди. С пищей на пароходе пока еще ничего не организовали. У меня было немного хлеба и сала, но эти продукты к вечеру сегодня подошли к концу. Спать удивительно скверно: узенькое место с решетками, и на нем спят по двое. Некоторые наши офицеры и этого не имеют, спят вповалку на полу в проходах, по которым ночью всё время ходит публика. Вшей развелось черт знает сколько.

Мы всё время идем с большим креном, который очень часто подходит к предельному. С капитанского мостика всё время подаются команды: «Все на правый борт!» или «Все на левый борт!» Спать из-за этого крена очень неудобно, а еще постоянно будят, чтобы перейти на тот или иной борт. Тяжело и очень тяжело будет пробыть в такой обстановке даже неделю.

От нас вчера генерал Врангель поехал в Ялту. Там грузился конный корпус генерала Барбовича. Погрузка там шла 1 ноября. Нужно заметить, что Ялту наша кавалерия пограбила порядком: главным образом пострадали винные погреба, но и прочим магазинам досталось. Врангель прибыл туда сегодня утром, объехал все транспорты, говорил то же, что и у нас: благодарил за службу до конца, указал, что идем в полную неизвестность, но унывать не следует, так как нам должны предоставить место. Воевали мы не только за себя, но и за других, за мировое дело, и теперь мы вправе от этих других требовать, чтобы они позаботились о нас в нашем несчастье. Под конец Главнокомандующий предложил в последний раз на Русской земле прокричать «ура!» в честь растерзанной и измученной России. Говорят, что когда генерал Врангель после этого уходил, то на транспорте «Крым» запели «Боже, царя храни!». После «ура» приказано было судам оставлять воды Крыма.

3.11.1920. С пищей невероятно скверно. В день получаем по одному стакану жидкого супа с консервами, кусочек хлеба в ¹/₁₆ фунта на человека (черный хлеб в 3 с половиной фунта выдается на 50 человек) и по несколько галет. Всюду страшные очереди: чтобы выйти или войти в трюм, за получением обеда, за холодной водой. С сегодняшнего дня у нас в трюме 3 раза в день выдают сырую воду из умывальника, за кипятком нужно стоять часа 3, не меньше, больше 2 с половиной часов приходится стоять в очереди на клозет и пр. Ко всему этому спать отвратительно, душно, буквально съедают вши; днем сидишь, полусогнувшись, повернуться трудно и всё время смертельно хочется есть. Некоторые, конечно, голода не чувствуют — едят себе консервы, шоколад, пьют чай с молоком или вареньем, а до других им дела нет; сами они, как у нас полковник Гриневич, словчили целые ящики продуктов и о голоде не думают. Штабная публика тоже хорошо устроилась в кают-компании: там идет пьянство, еда, играют на пианино, а тут рядом люди пухнут от голода, и на это не обращают никакого внимания. Так было, и так будет.

Начали передавать различные слухи с радио о каких-то приказаниях Троцкого о том и другом; утверждали, что нас принимает Франция и т. п., но всё это ерунда — что мы могли узнать нового в открытом море, если радио у нас на транспорте не было, а тут передают: «Перехвачено только что радио и пр.». Высказывались разные предположения, совершенно ничем не обоснованные. Единственно, что можно было констатировать, это было то, что из едущих здесь никто воевать больше не хочет. Все очень хорошо отзывались о генерале Врангеле и ругали всё остальное начальство от мала до велика.

В 16 часов мы вошли в Босфор. Я вышел на палубу посмотреть на берега, которые значительно менее интересны, чем Крымские. Итак, мы попали уже за границу. Это путешествие нельзя назвать поездкой ради удовольствия.

Вечером нам выдали кормовые деньги за октябрь. Ясно было, что с нашими деньгами делать тут будет нечего. В узком проходе составилась игра в железку, и хотя сидеть или стоять там было очень неудобно, я решил принять в ней участие. За сравнительно короткое время я выиграл 525 000 рублей, хотя игра была не особенно крупная, но везло мне на редкость.

Из Ялты Главнокомандующий отправился в Феодосию на погрузку. Там грузились Кубанцы. Говорят, что в Феодосии не хватило судов, чтобы погрузить всех. По этому случаю некоторым частям было предложено отправиться в Керчь походным порядком. Им предстояло пройти еще 90 верст. Говорят, Кубанцы отказались идти туда (мотивировалось это тем, что общая обстановка не известна: не известно, что делается в Керчи, хватит ли там судов, не известно, до какого времени Керчь вообще будет удерживаться, и пр.). Они остались в виде частей, оставили у себя оружие, ушли в казармы и вошли в подчинение образовавшемуся местному большевистскому комитету. Это передавали мне грузившиеся там офицеры. Интересно то, что эти остающиеся ходили по городу с красными флагами, но наших отъезжающих не трогали. Сегодня наши оставили Феодосию, суда вышли в море и стали на якорь в ожидании флотилии из Керчи.

4.11.1920. Ночью мы прибыли в Константинополь и стали на рейд. Здесь уже стояло около 25 судов разной величины под французским и, на корме, русским флагами. Смотрел на европейский и на азиатский берега. Издали довольно хороший вид у Константинополя. В бинокль рассматривал Айя-Софию. Начали говорить, что здесь нам предстоит карантин.

Откуда-то распространились слухи, что генерал Слащев остался в Крыму и в настоящее время удерживает Акманайские позиции, но это было сплошным вымыслом. Генерал Слащев, конечно, не остался в Крыму, и не далее чем сегодня уже был окончательно оставлен последний клочок Русской земли частями Русской армии — Донцы выехали из Керчи. Генерал Врангель был там и руководил погрузкой. Благодаря его участию было и здесь сделано больше, чем это бывает обыкновенно в подобных случаях. Погрузка началась там еще 1 числа, нагруженные транспорты уходили из города и становились на внешний рейд. Отходившие строевые части заканчивали погрузку сегодня, причем, когда отчаливал последний транспорт, красные были уже в городе, и автоброневик красных появился на набережной. Интересно, что он даже не открыл огонь по отходившему транспорту, очевидно, не желал вызвать ответный огонь судовой артиллерии с нашей стороны. Итак, враги расстались даже без последнего салюта, без единого выстрела, тихо, мирно и торжественно. Все вышедшие из Керчи суда соединились с транспортами из Феодосии и целой флотилией, под охраной военных судов оставили воды России. Всего шло оттуда сразу до 30 транспортов.

Хочу указать, что эта катастрофа разразилась крайне быстро, молниеносно и, я бы сказал, неожиданно. (Хотя Врангель говорил, что с момента перехода на Перекоп он уже предвидел такой конец.) И несмотря на это, такая грандиозная эвакуация прошла замечательно. Части и беженцы грузились в четырех городах, всё шло планомерно, гладко; погрузились за очень малым исключением все, кто не хотел оставаться в большевистской России (за очень малым исключением). Генерал Врангель всюду действовал сам, насколько хватало у него физической возможности, и из каждого из указанных выше городов, где происходила погрузка, фактически уезжал последним. Только его необыкновенной энергией можно объяснить, что при таком плачевном состоянии нашего транспорта ему удалось в такой короткий срок на 100 различных судах вывезти из Крыма больше 120 000 человек. Всё прошло блестяще. Говорят только, что в Феодосии на пристани стрелялись люди, не сумевшие сесть, и в Керчи при погрузке перевернулась одна баржа с Донцами. Говорят, что много большевистских подводных лодок прошло в Черное море; им якобы было приказано потопить наши транспорты. Всё обошлось благополучно, никаких нападений на нашу флотилию не было произведено; говорят, что эти подводные лодки прозевали нас или опоздали.

Несмотря на то, что мы стоим уже у Константинополя, положение с питанием за сегодня не только не исправилось, но еще ухудшилось. Ко всему прочему, доставать холодную воду стало труднее. Вши окончательно заели, прямо ужас, сколько их набралось; от недоедания и слабости начинается головокружение.

5.11.1920. Распространяются самые разнообразные слухи о нашем будущем положении. Говорят об иностранном легионе, о колониальных войсках, о том, что нас отдельным корпусом включат во французскую армию, называют даже жалованье, которое мы якобы будем получать, причем указывается точная сумма офицерского и солдатского содержания. Все интересуются пайком и обмундированием французских войск и пр. и пр. На меня все эти разговоры производят впечатление лепета маленьких детей: что-то услышали и чему-то обрадовались.

Утром приказано было сдать оружие. Офицерам разрешено оставить холодное оружие и револьвер, но без патронов. Нас предупреждали, что исполнить этот приказ нужно точно и не забывать, что тут действуют не русские законы, к которым мы привыкли относиться халатно, а французские. Мне не хотелось сдавать свой карабин и возиться с процедурой его сдачи в особенности, поэтому я взял и через иллюминатор выбросил его в море. Все пулеметы и винтовки были сложены на палубе. Патронов от револьверов, конечно, никто не собирался сдавать, их спрятали.

Голод на пароходе усиливается. Всё, что дают, съедаешь раньше, чем успеваешь дойти до своего места. У некоторых была с собой мука, из нее пекут «перепечки», или, как их еще иначе называют, «пышки». Делается пресное тесто, раскатывается некоторое количество тонких лепестков, которыми облепляют трубы паровой лебедки (все трубы — вертикальные и горизонтальные, даже проходящие по полу облеплены этими «перепечками»), тут они немного подсыхают, после чего их едят. Из тех труб, которые немного текут, по каплям собирают теплую воду, в которой немало машинного масла. Даже для того, чтобы достать себе эту воду пополам с маслом, которую противно пить, приходится стоять в очереди около часа. К пароходу на лодках всё время подъезжают турки-торговцы с хлебом. Им на веревке в корзине спускают валюту — наши старые серебряные деньги или вещи, — и они кладут в корзину 1–2 хлеба. Русские бумажные деньги, ни старые, ни новые, они не принимают. Публику, которая имеет возможность покупать хлеб, пока не особенно видно. Лично у меня нет никакой валюты.

По бухте на всевозможных катерах всё время разъезжают русские. Очень много штатских и очень хорошо одетых дам на моторных лодках объезжают транспорты и ищут среди прибывших родных или знакомых. В этом отношении я могу быть совершенно спокоен: у меня даже на юге России не было ни знакомых, ни родственников, которые могли бы обо мне справиться, а о заграничных моих связях говорить уже не приходится. Некоторые проезжающие русские, жители Константинополя, приветствовали нас: мужчины снимали котелки и махали ими, а дамы — платками. Получалось это у них довольно мило, вспоминалось нечто прежнее, старое, хорошее, хотя эти люди были чужды и далеки мне по духу.

Вечером распространился слух, что мы отправимся в Алжир или на Лемнос. Все начали интересоваться жизнью, климатом и географическим положением названных мест. Высказывались различные предположения, надежды и пр. Получалось такое впечатление, что многие были почему-то уверены, что к нам за границей будут как-то особенно относиться и чуть ли не сразу предоставлять нам хорошие условия жизни.

Удалось мне достать номер издающейся в Константинополе газеты «Пресс дю Суар» от 18 ноября. Эта газета издается русскими, половина печатается на французском языке и половина на русском, причем русская половина почему-то стеснена цензурой. Под заголовком «Крымская катастрофа» указывалось, что русская армия, несмотря на все усилия и беспримерный героизм, не могла сдержать натиск противника, превосходящего ее в 10 раз, и принуждена была оставить Крым. Но, по словам газеты, борьба с большевиками не окончилась, она только временно приостановилась, причем проводилась параллель между нашим оставлением России и оставлением сербами в 1915 г. территории Сербии, когда сербская армия вынуждена была эвакуироваться на о. Корфу с тем, чтобы по истечении некоторого времени, реорганизовавшись, снова восстановить свое государство. Существенная разница между нами и сербами, по-моему, заключается в том, что все сербы — воины, а у нас здесь большинство беженцев (одни в действительности являются таковыми, а другие уже хотят распрощаться с военной службой и стать беженцами). За редким исключением, никто воевать не хочет, все устали, измотались, потрясены, не верят в успех при обычных у нас постановках и делах этой борьбы. А, кроме того, с нами не так много строевых, в действительности воевавших солдат, главным образом едут обозные или хозяйственные чины. У нас в батарее осталось 67 человек, из которых половина офицеров. Из остающейся половины солдат, дай Бог, чтобы ¹/₄ была из боевой части. «Пресс дю Суар» определенно высказывала предположение, что мы остаемся как армия, и генерал Врангель остается Главнокомандующим Русской армией, причем он должен под своим началом объединить все существующие за границей русские организации. Теперь на территории Советской России осталась на западе только одна противобольшевистская армия генерала Булаховича, которая, по словам газеты, успешно борется пока что с красными. Но после нашего разгрома дни ее, безусловно, сочтены, так как по своей численности она очень незначительна и слаба, чтобы могла выдержать хотя бы один сильный натиск.

06.11.1920. Начали выгружать раненых, больных, желающих сгрузиться женщин с детьми и свободных от военной службы; для этих последних условием выгрузки являлось наличие денег не менее 50 лир. Проделывалось всё это очень медленно, за целый день всех выгрузить не успели, хотя набралось их не более 200 человек.

Во время этой выгрузки к нашему пароходу на катере подъехал полковник Дрейер, бывший в штабе у Деникина. Одет он был с иголочки в штатское и в разговоре через борт со своим знакомым пшютоватым голосом бросил такую знаменательную фразу: «Теперь я уезжаю в Софию, поживу там хорошо некоторое время, а оттуда отправлюсь в Берлин». Спрашивается, откуда у этих господ такие средства? Одни воюют, и им не предоставляют даже самого необходимого, а другие в это же время, состоя на той же службе, роскошно живут в тылу и, кроме того, обеспечивают себя за чей-то счет капиталом. При таких условиях отпадает всякая охота воевать, лично я согласился бы еще повоевать с красными, но, когда посмотрел на этого Дрейера, у меня на время пропала охота рисковать собой для обогащения других. Я был голоден, у меня кружилась голова от недоедания, я уже начал пошатываться во время ходьбы, но у меня не возникло чувство зависти при виде Дрейера; я презирал подобную ему публику.

Говорят, что генерал Врангель еще не прибыл в Константинополь. Он прислал телеграмму на имя русского посла в Константинополе примерно такого содержания: «В непрерывных тяжелых боях русская армия доблестно выполнила свой долг до конца. Однако, покинутые всем миром, равнодушно взиравшим на нашу борьбу, мы под натиском во много раз превосходивших нас численно красных, принуждены были покинуть Крым. Принимая во внимание все тяжелые испытания, которые в дальнейшем придется перенести Русской армии на ее крестном пути, я разрешил всем желающим остаться в Крыму. Тем не менее, все офицеры, казаки, большая часть старых солдат бывшей армии, очень много пленных красноармейцев и гражданского населения Крыма не пожелали подчиниться игу насильников и погрузились на суда. Благоприятное состояние моря и неизменно самоотверженная работа флота позволили в течение 4 дней произвести эту беспримерную операцию и погрузить на суда более 130 000 человек. Я поручил мою армию, флот и гражданское население Крыма покровительству Франции. Генерал Врангель».

Пока относительно нашей дальнейшей судьбы ничего не известно.

7.11.1920. Утром распространились слухи о том, что мы после высадки будем формироваться. Откуда такие слухи и где их источник, никто не знает.

В 10 снялись с якоря и ушли в Галлиполи, куда прибыли только ночью. Погода была приличная. Как в Мраморном море, так и в Дарданелльском проливе, качки не ощущалось. Это счастье, а то при такой скученности было бы черт знает что. У нас и так грязи везде столько, что скоро ходить будет страшно. Беженцев, говорят, разместят в Сан-Стефано, Кубанцы будут жить пока на о. Лемнос, Донцы — на Чаталдже, а мы — в Галлиполи. Американцы доставят нам необходимое количество полотнищ для палаток, а в вопросах продовольствия о нас будут заботиться французы. В Галлиполи мы стали на якорь посреди бухты, не подходя к берегу.

Купил себе сегодня английские плисовые брюки за 400 000 руб. наших добровольческих денег. И то, продавший их мне техник Журкин, должно быть, не совершил бы эту сделку, если бы он не проиграл казенные деньги. Наши деньги или совсем уже ничего не стоят, или имеют крайне мизерную стоимость (перед оставлением Крыма турецкая лира стоила 90 000 руб. вместо 8 в мирное время). Но Журкину сегодня нужно было сдавать деньги и поэтому пришлось продать брюки. Вечером играл в карты с офицерами 2-го конного полка[238]. Игра там приличная, в банке часто собиралось до 2 000 000 рублей. Я играл не особенно удачно и проиграл за сегодняшний вечер около 200 000 рублей.

С едой положение не улучшается. Скучно говорить об этом каждый день, но еще скучнее лежать целый день в грязи, имея массу вшей, и почти ничего не есть. Ослабел настолько, что уже с трудом поднимаюсь по лестнице из трюма на палубу, от этого крайне незначительного напряжения делается темно перед глазами и начинает шуметь в ушах.

Перед сном все, «не стесняясь присутствием дам, занимаются ловлей вшей». Дамы тоже, отбросив все приличия, весь день чешутся и запускают руки за воротник, внутрь кофточки, в чулки и вытаскивают оттуда, не глядя, сразу по несколько экземпляров этих созданий.

8.11.1920. Простояли весь день на якоре. Относительно разгрузки пока ничего не слышно. Ожидается приказ, по которому все генералы, штаб-офицеры, не получившие штатных должностей, и лица, имеющие категории, могут быть перечислены в разряд беженцев и освобождены. Этому предполагающемуся еще приказу начальник штаба корпуса дал неправильное толкование, благодаря чему по пароходу начала ходить совершенно иная редакция этого приказа, а именно: якобы все не желающие дальше служить могут быть освобождены. На пароходе поднялось волнение, все начали решать, как им выгоднее быть в дальнейшем. Получился целый Содом.

На лодке к нам приехал генерал Кутепов. По его приказу был смещен командир корпуса генерал Писарев и арестован его начальник штаба. Было объявлено, что все находятся на военной службе, поэтому всякие рассуждения излишни и преждевременны. За распространение ложных слухов приказано было предавать военно-полевому суду. Комендантом парохода был назначен генерал-майор Туркул. Генерал Туркул издал приказ исполнять только его распоряжения и больше ничьих не слушать. В приказе по кораблю было объявлено, что все выгружаются немедленно. С палубы слышны крики «ура». Вечером приказано было выслать в город квартирьеров, но потом это отставили.

С едой сегодня дело еще усугубилось — мизерное количество галет интенданты сочли возможным еще уменьшить.

9.11.1920. Снова простояли целый день. Разгрузка идет очень медленно, так как на берег перевозят на лодках, в которые помещается не более 36 человек. В первую голову разгружают транспорт «Саратов». Там ехали Корниловцы, штаб армии с Кутеповым и II корпус. С питанием там тоже было скверно, только штабу армии по палубе из кухни приносили обеды из трех блюд, торты, бифштексы и пр. У некоторых кранов стояли часовые и ни в коем случае не разрешали простым смертным брать воду, если ее нельзя было достать в других местах. Когда в Константинополе у подъезжающих на лодках торговцев некоторые пробовали менять белье и прочее на хлеб, Кутепов появлялся на мостике, приказывал отогнать от борта столпившихся голодных и кричал: «Расстреляю!».

С нашего парохода сгрузилась боевая часть 1-го и 2-го полков нашей дивизии. Начали говорить, что на берегу французы начнут питать нас без посредства интендантов и что сгрузившиеся уже получили полный паек. Но это было неверно. День сегодня по питанию был самый ужасный: всего получили за день одну буханку на 50 человек (по ¹/₁₆ фунта на человека), стакан супа и 4 галеты на 5 человек. Скоро, должно быть, уже не поднимешься с постели.

Прибыл сюда транспорт «Крым» с частями генерала Барбовича. Оттуда к нам на лодке на часок приехал мичман. Говорит, что первые дни они питались ничего себе и выпили очень много награбленного в Ялте вина. После встречи со мной под Симферополем 30 октября они провели ночь в городе, охраняли вокзал на своих фордах. Там одну из машин отряда потребовал старший адъютант штаба армии полковник Духовский, на которой из частных сейфов банка он перевез в поезд Кутепова целый ящик драгоценностей, золота и акций Токмакской железной дороги. Он предлагал офицеру довезти это всё с ним вместе до Севастополя, причем обещал заплатить ему за эту доставку трехмесячное жалованье золотом. Но офицер машины не мог этого исполнить, он был связан службой. Из банка предлагали взять под расписку тюк в 10 пудов казенных денег десятитысячными билетами. Но поручик Кейда[239], командир машины, не мог погрузить на свой форд 10 пудов, а часть тюка чиновник банка не соглашался выдать в силу трудности учета. Интересно, знал ли Кутепов о погрузке драгоценностей в свой поезд?

Говорят, что относительно погрузки Кутепов выразился в свое время так, что, дескать, напрасно все тянутся в Севастополь, так как погружены будут офицеры с семьями, находящиеся в Севастополе, все штабы и, может быть, незначительная часть фронтовых офицеров, а остальные или не успеют погрузиться, или им не будет места. И, без сомнения, оно так и было бы, если бы во главе нашего дела не стоял генерал Врангель. Погрузка по способу генерала Кутепова нам очень хорошо знакома по Новороссийску и из памяти не изгладится.

10.11.1920. Начали выгружаться Марковцы. Народу как будто делается меньше, но это пока не ощущается. Та же теснота, те же очереди всюду и тот же паек. Меня насмешил один остряк, стоящий рядом в длиннейшей очереди на ватерклозет. «Черт его знает, — сказал он, — все жалуются, что нам не дают есть, Бог знает, сколько времени, а посмотришь на эту очередь и удивляешься, откуда это всё у них берется».

Распространились слухи, что Сербия приглашает к себе на службу две дивизии. Говорят, что между Румынией и Совдепией и Польшей и Совдепией возобновились военные действия, причем передают, что красные уже заняли Бессарабию, а с поляков только хлопья летят. Ничего, подтверждающего эти слухи, больше не было, и всё это, оказывается, ерунда.

В Галлиполи сначала как будто можно было разменять наши деньги: за 1 000 000 давали 11 лир, у мальчишек на улице можно было купить кусок хлеба даже за наши пятисотки, причем их почему-то заинтересовали старые и донские полтинники. Но после того как нескольких человек наша братия надула основательно, местное население стало осторожнее и перестало брать даже наше серебро и николаевские деньги.

11.11.1920. Наши где-то в самом нижнем трюме из принадлежащего кому-то груза стянули немного перловой крупы и сварили кашу. Я словчился на кружечку этого, по настоящим временам, лакомства, и сразу стало легче на некоторое время. Вечером достал две щепотки муки и подсушил себе на трубе паровой лебедки несколько «перепечек», или «пышек». В общем, приободрился слегка.

Интересно, что на пароходе у наших интендантов было не так уж мизерно продуктов, как они нам выдавали, причем публика, пристроившаяся к ним, уплетала всё и хлеб в обе щеки. Дежуривший по бригаде штаб-офицер ходил в штабную каюту, чтобы обратить внимание штаба на существующий возмутительный порядок в смысле выдачи и распределения продуктов. Ничего хорошего от сытого штаба он не добился, только услышал, выходя из кают-компании слова какого-то генерала: «Никто не просил стольких грузиться, лучше бы остались в Совдепии, а недовольных можно и за борт». Хорошо и веско сказано, прямо приятно воевать дальше, имея такие штабы.

Почти каждую ночь вижу сны, чего в обычной обстановке не бывает. Всё время снится заключительный акт борьбы в Крыму. Причем во сне каждый раз попадаю в значительно более ужасное положение, чем это было когда-либо наяву.

12.11.1920. Выгрузился 2-й конный полк, который помещался в одном трюме с нами. Стало немного просторнее. Немного почистили наши спальные места и разместились посвободнее. Сегодня, впервые за последние 12 дней, помылся и спал ночью уже один на своем узком месте. Нас уже перестали ежеминутно перегонять с одной стороны на другую, так как крен прекратился, начали мыть палубу. Вообще, жизнь на пароходе стала более сносной.

Говорят, что из сгрузившихся человек около 20 успели уже драпануть: пролив тут узок (6–7 верст), до Азиатского берега рукой подать, и турки на лодках переправляют желающих пробраться к Кемаль-Паше. Сегодня французский миноносец стрелял по пробирающейся на Азиатскую сторону лодке, но она благополучно проскользнула и скрылась вдали.

13.11.1920. Публика начала небрежно обращаться с нашими деньгами. На полу уже можно найти пяти- и десятитысячные билеты, затоптанные ногами, по ним все ходят, посмотрят, но никто не поднимает. Сегодня, наконец, и до нас дошла очередь сгружаться. Разгрузку при помощи лодок, слава Богу, отставили и теперь сгружают при помощи парохода «Христофор». Перед разгрузкой произошел довольно занятный случай с ящиками с кожей. На транспорт было нагружено три ящика (чемодана) с кожей Союза взаимопомощи Дроздовцев. 4-й дивизион почему-то собирался присвоить себе эти ящики и даже протестовал, когда ему было указано, что эта кожа должна быть разделена между всеми офицерами бригады. Кончилось это дело тем, что к этой коже поставили часовых от всех батарей.

Около 11 начали погружаться на «Христофор». Утром я обнаружил у себя пропажу фуражки — кто-то определенно взял ее себе или на память, или на голову. Хорошо еще, что штабс-капитан Стадниченко имел лишнюю папаху, которой я и воспользовался, а то был бы форменный скандал. Перевозку на берег мы ждали часа два. Какой-то русский матрос раздал нашей братии две буханки хлеба по кусочкам. Нужно было видеть, как все бросались к нему, сбивая друг друга с ног, толкались, протягивали руки и пр. Зрелище похуже, чем в стае голодных волков, нашедших кусок мяса. Около 13 с половиной, наконец, после двухнедельного страдания на транспорте, снова попали на твердую землю.