Галлиполи — маленький препаршивенький городок, нечто вроде местечка. Очень много зданий совершенно разрушено — следы высадки союзников на Галлиполийский полуостров и резни греков с турками. Как раз все лучшие каменные дома окончательно разрушены, остались только домишки; прямо удивляешься, как они строят эти домишки и больше всего тому, как они не разваливаются тотчас же. Это какие-то мазанки, похожие на курятники. Продают здесь главным образом восточные сладости — инжир (винные ягоды), халву, рахат-лукум и пр.
С большим трудом пронес свой небольшой мешочек с вещами до бараков, где мы должны были пока поместиться. От пристани до бараков было версты полторы, но отдыхать пришлось три раза, настолько ослабели силы. Корниловцы еще не перешли в лагерь, поэтому бараки оказались занятыми ими. Для временного расквартирования наших частей французы отводят только разрушенные здания и бараки без окон и дверей. Сразу все перейти в лагерь не могут, так как не прибыло еще достаточное количество палаток, поэтому переселение с парохода в Галлиполи, а оттуда в лагерь происходит постепенно. Нам пришлось спуститься в лощину и приготовиться к проведению ночи на свежем воздухе.
Хочу записать такой интересный и характерный случай. Когда мы лежали на земле перед бараком, мимо проходил чернокожий солдат, он грыз орехи. Поравнявшись с подпоручиком Адамовичем, он небрежно бросил ему штук пять орехов, которые последним были съедены.
Перед вечером получили немного консервов. В банке от консервов мы с подпоручиком Адамовичем сварили себе немного перловой каши из крупы, взятой на пароходе, и консервов. Впервые за всё время плотно поели. Дровами служила сухая трава и стебли снятых хлебных злаков, которые пришлось собирать по полю по одному стебельку. Было здорово холодно, мерзли ноги, дул пронзительный ветер. Мы забрались в полуразрушенную усыпальницу и, спрятавшись от ветра, прислонились к каменным плитам гробниц, пробовали уснуть. Так жить можно было бы, если бы не мерзли ноги, которые я засунул в мешок, но это средство не помогало. Уснуть всё-таки мне удалось.
14.11.1920. Хлеб получили сегодня, верно, около 1/3 фунта на человека, немного галет, по 125 грамм консервов, немного сушеной картошки, кокосового масла, по ложке сахара и немного кофе. Готовить приходится каждому для себя. Всё это мы разделили на две порции и в компании из трех человек (шт. — кап. Лавринович, подп. Адамович и я) начали заниматься варкой в той же жестяной банке. Получилось, в общем, довольно прилично. По крайнем мере сразу после транспорта кажется даже сытным, особенно поддерживают клецки из муки, которую я раздобыл у офицеров 4-й батареи.
После обеда перешли в бараки. Корниловцы получили палатки и перешли в лагерь, пулеметы остались у них, и они переносили их с собой. Бараки без окон и дверей с дырами в стенах. За травой для варки пищи ходить отсюда уже значительно дальше, поэтому публика навалилась на незанятые бараки и мигом разобрала их на дрова для костров. Французы по этому поводу устроили гвалт. Пришлось поставить дневального, но и это не помогало, всё равно тащили. Французы предупредили, что, если ночью будет слышен треск у бараков, сенегальцам-часовым приказано стрелять прямо на шум.
Часов в 10 вечера неожиданно получил приказание отправиться вместе с офицерами 1-й, 2-й и 4-й батарей в город в караул к коже, которую после скандала на транспорте сгрузили на берег. Своими силами мы вчетвером перенесли эти ящики в близлежащее разбитое здание, наполненное колючей проволокой. Кое-как легли на ящики и долго сначала не засыпали.
15.11.1920. До 12 часов дня из батареи никто не приходил. Очень хотелось есть. Я продал 125 руб. николаевских денег за 5 драхм офицеру-Марковцу (в меняльной лавке мне давали только 2 с половиной, у Марковцев же здесь существует организация по купле и продаже) и немного закусил.
Разговаривал с офицерами прочих частей, желая ознакомиться с их настроением. Все в один голос ругают Кутепова и наш командный состав, только перед генералом Врангелем все благоговеют. Между прочим, говорили о том, что последний отход от Днепра до Чонгара был совершен без фронта в кулаке, по личной инициативе генерала Кутепова. Все называли его абсолютно бездарной личностью (в смысле командования), упрекали в том, что он никогда не жалел людей, напрасно погубил много жизней, изматывал попусту лучшие части (в частности, наш I корпус), не дорожил лучшими бойцами, никогда не заботился о войсках и пр., и пр. Все удивлялись, что все неудачи сходили для Кутепова благополучно, он ничего не терял, а получал только повышения по службе, должно быть, за блестящую работу I корпуса, а не за свои заслуги.
Около 13 часов нас, наконец, освободили от этого караула. Я воспользовался солнечным днем и устроил основательную ловлю вшей во всем моем одеянии. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что в наследство от парохода мне досталось до тысячи этих блондинок. Такое количество прямо-таки изнуряет, сил не хватает бороться.
Снова получили продукты на руки и варили еду сами. Выдают почему-то не сразу, а в несколько приемов, по мелочи. Весь день уходит на приготовление пищи. Едва только утром вскипятишь воду для кофе, нужно варить обед, который успеваешь приготовить часам к 14; сразу же после обеда начинаешь готовить ужин, который ешь только после наступления темноты. Если на приготовление еды из выдаваемых продуктов у нас при таких условиях уходит целый день, то спрашивается, сколько времени из суток ушло бы на то, чтобы сначала заработать продукты, а потом бы их приготовить. Суток не хватило бы. В смысле варки все разбились на компании. Все раздражены, нервничают, друг с другом не сладят. Только бараки сообща сегодня доконали дочиста — на тех местах уже нельзя найти и щепки.
16.11.1920. Паек понемногу увеличивается. Хлеба получаем уже около 1/3 фунта на человека, консервов по 100–150 г, 25 г бульона в кубиках, грамм 20 сушеного картофеля, грамм 20–30 фасоли, 20 г соли, 12 г сахару, 20 г кофе и даже около 20 г дров на каждого, что составляет несколько палок на всех. Говорят, что скоро паек дойдет до нормального, что французы были застигнуты врасплох нашей эвакуацией и никак не ожидали такого количества, поэтому пока выдают нам то, что находится на местных складах. Французы относятся к нам крайне предупредительно и готовы помочь всем, чем только можно, но и сами пока не могут справиться с этими продовольственными затруднениями. Во всяком случае, после парохода даже такая жизнь кажется сносной: нет той убийственной тесноты, нескончаемых очередей и затруднений с водой. В последнем отношении здесь даже хорошо: на улицах стоят колодцы с кранами, из которых всё время течет вода, по большей части теплая, больше 10 градусов. Плохо только, что холодно, мерзнешь, а если разведешь в бараке костер (что мы пробовали делать на ночь), то буквально пропадаешь от дыма.
Передавали, что по приказу Троцкого объявлена амнистия всем оставшимся в Крыму, а мы подвергнуты остракизму на 10 лет.
17.11.1920. Утром начали перебираться в лагерь. Считают, что от города до него 6 верст, а от этих бараков — 8. С большим трудом добрался туда со своими вещами. Плохо то, что по пути приходится пересекать четыре достаточно глубоких лощины. Место для лагеря отведено в лощине, по которой протекает небольшой ручеек, перед горой, покрытой колючими кустарниками. По левой стороне располагаются пешие части со своей артиллерией, а по правую — кавалерия. Палатки выдаются четырех типов: большие зеленые с внутренним белым полотнищем, с деревянным скелетом, в 16 окон, из целлулоида, шириною в 9 шагов и длиною в 22 шага; зеленые четырехугольные, в форме коробки — одинарные, 8 на 7; зеленые, в форме крыши — тоже одинарные, 6 на 7; и белые эллипсоидальные, двойные — 8 на 15. Три последних типа без окон.
Нам сразу же пришлось заняться постановкой палаток. Оригинально получилось то, что мы начали ставить палатку для 3-го дивизиона, еще оставшегося в городе, а нашему дивизиону ставил кто-то другой. Наша бригада получила палатки первого типа. К вечеру две палатки были готовы, и мы в них заночевали. Место неровное, скат в сторону ручья довольно значительный. Сырости тут хватает. Спать пришлось на голой земле. Под утро чувствовал, как ныли кости в ногах, особенно в коленях. Ревматизм налицо.
Бригаду нашу свели в дивизион, который теперь называется 3-й стрелковый Дроздовский артиллерийский дивизион, командует им генерал-майор Ползиков. Все бывшие дивизионы сведены в сводные батареи, командуют ими бывшие командиры дивизионов, бывшие командиры батарей — теперь командиры полубатарей и старшие офицеры. Батарея разбита на 4 взвода. Наша батарея называется 2-й сводной батареей. Офицеров в батарее 85, солдат 74.
Что касается общей реорганизации, то приказано армию свести в корпус под командой генерала Кутепова. Все пешие части сводятся в 1-ю пехотную дивизию, начальник дивизии — ген. — лейтенант Витковский, начальник штаба — полк. Бредов, адъютант — генерал штаба полковник Колтышев. В 1-ю пехотную дивизию входят:
— 1-й ударный Корниловский полк (командир ген. — майор Скоблин);
— 2-й пехотный Марковский полк (командир ген. — майор Пешня);
— 3-й стрелковый Дроздовский полк (командует ген. — майор Туркул, помощник — ген. — майор Манштейн, адъютант ген. штаба полк. Колтышев); командир 1-го батальона 1-го полка полк. Чесноков, командир 2-го бат. (это остатки 2-го и 3-го полков) подполк. Елецкий[240]; кроме того сформирован офицерский батальон под командой ген. — майора Харжевского; все команды сведены в одну под командой полк. Тихменева; 2-й конный сведен в Дроздовский конный дивизион под командованием полк. Кобарова[241] (последний 8-го драгунского Кинбурнского полка и хорошо знал Валериана Петкевича);
— 4-й партизанский Алексеевский (командует ген. — майор Гравицкий), в этот полк вошли Алексеевцы, Самурцы, 13-я и 34-я дивизии и гвардейские части.
Кавалерия сведена в 1-ю конную дивизию (командует ген. — лейтенант Барбович), которая состоит из 4 полков и конно-артиллерийского дивизиона, которым командует ген. Росляков[242]. 1-й бригадой командует ген. Выгран[243], а 2-й ген. Шифнер-Маркевич. 1-м полком командует полк. Попов[244], 2-м ген. Иванов, 3-м полк. Глебов[245], 4-м полк. Ряснянский[246]. Начальник штаба 1-й конной дивизии Ген. штаба ген. — майор Крейтер[247].
Вся артиллерия сведена в бригаду (генерал-майор Фок[248]) из 6 дивизионов: 1-го Корниловского, в который влита Керченская крепостная артиллерия (3 батареи, ген. — майор Ерогин[249]), 2-го Марковского полка, куда влита 2-я позиционная бригада (3 батареи, ген. — майор Машин[250]), 3-го Дроздовского, 4-го Алексеевского, куда влита вся артиллерия 2-го корпуса (4 батареи, ген. — майор Икишев[251]. 5-го дивизиона (тяжелого, 3 батареи, ген. — майор Эрдман[252]) и 6-го (бронепоездного, 3 батареи, ген. — майор Баркалов[253]). Инспектор артиллерии ген. — лейт. Репьев. Начальник штаба корпуса ген. — лейт. Достовалов[254].
Донцы сведены в Донской корпус (командует генерал-лейтенант Абрамов), Кубанцы — в Кубанский корпус (командует генерал Фостиков). Первые размещены в палатках лагеря в Чаталдже, а вторые — в лагере на о. Лемнос. Палатки расположены отдельными группами с небольшими промежутками, по полкам в порядке номеров справа налево, если смотреть на запад. При соответствующих полках разместились и артиллеристы. Комендантом лагеря назначен Ген. штаба генерал Штейфон[255].
В разрушенных зданиях города разместились все юнкера, технические части, сведенные в один полк под командой полковника Лукина[256], часть Алексеевцев, артшкола, часть бронепоездного дивизиона, запасной кавалерийский полк (полк. Апухтин[257]), интендантства, штаб корпуса, комендант города Галлиполи ген. Звягин[258]. Всего в лагерях расположено около 16 000 человек, в городе 11 000 человек. Пехотная дивизия насчитывает до 14 000 человек, а кавалерийская — до 6000. Артиллеристов здесь до 4000.
18.11.1920. Продукты получаем пока через пехоту, что представляет большое неудобство. Чем через большее число дистанций что-либо проходит, тем значительнее оно уменьшается. Продукты доставляются сюда руками самих потребителей из города или с пристани, до которой от нашего Дроздовского лагеря версты две. Хлеба выдают теперь немногим более ½ фунта (маленький хлебец на двоих); идущие в наряд за продуктами люди понемногу им подкармливаются во время обратной дороги, благодаря чему буханки попадают сюда уже в растерзанном и обломанном виде. Принимают меры к тому, чтобы избавиться от этого положения и начинают строго взыскивать с солдат за это. Русскому человеку, конечно, трудно обойтись без достаточного количества хлеба, и это последнее удручает больше всего. Безусловно, все голодают.
Лавринович продал свой китель и брюки и часть денег дал на нашу маленькую коммуну, в смысле питания. Купили себе рису и дополнительно подкармливаемся кашей. С каждым разом увеличиваем порцию каши, но ее всё равно не хватает: аппетит увеличивается.
Из пехотных полков бегут не только солдаты, но и офицеры: до настоящего момента исчезло до 40 человек, как говорят. Из нашей батареи тоже сбежало 4 солдата. Куда они направляются и на что надеются, сказать трудно. Стремление, как будто, к Кемаль-Паше, который, как говорят, хорошо платит. Из разговоров можно вывести такое заключение: многие недовольны тем, что у нас осталась военная организация, дело наше считают оконченным, воевать больше при существующем порядке вещей не хотят и полагают, что наш генералитет стремится удержать нас, как воинскую часть, в личных своих целях, так как при этой организации он может существовать, ничего не делая. Вообще от очень многих, в особенности пехотных офицеров, слышал, что они собираются оставаться здесь до приезда к нам генерала Врангеля, послушать, что он скажет. Если не будет ничего утешительного, то попросту разойтись. Лично я уходить пока не собираюсь; думаю подождать, посмотреть. Повоевать я, во всяком случае, еще хотел бы безусловно, тогда бы снова почувствовал себя определенным и не лишним человеком.
19.11.1920. Сегодня перешел в барак-палатку, отведенную для нашей батареи. На 159 человек нам отвели две большие палатки. Все офицеры размещаться будут в одной палатке, а солдаты в другой. Таким образом, у нас в палатке будет жить 85 человек. На каждого отведено лежачее место шириною в пол-аршина и длиною в 4 аршина. Устраиваясь на отведенном мне месте, я невольно вспомнил знаменитый вопрос: «Много ли человеку земли нужно». Ответ напрашивался сам собой: каждый получил для себя голой земли меньше, чем ему отводят при погребении. В палатке здорово сыро: земля глинистая и влажная, прилипает к лопате, когда копаешь.
Начали назначать офицеров в наряды для носки продуктов в качестве простых носильщиков. Это, по-моему, вполне правильно, на одних солдат наваливаться нельзя, как это делается в некоторых других частях.
Не понравилось мне сегодня такое обстоятельство: когда мы 17 числа переходили из бараков в лагерь, то оставили там часть хозяйственных вещей батареи, которые сразу, в один прием не смогли перенести. Наряду с этими батарейными вещами некоторые старшие офицеры оставили там свои личные тяжелые вещи. Сегодня послали по наряду туда офицеров и солдат за этими вещами, причем наряженным офицерам пришлось нести вещи других офицеров по наряду (я упираю на это слово, потому что тут не было помощи по просьбе или чего-либо похожего), причем собственники вещей не только не несли части своих вещей, но и не потрудились даже пройтись туда. Лично я не попал в этот наряд, но на месте тех офицеров я отказался бы нести частные вещи, если бы меня раньше не попросили об этом. Те же офицеры возмущались этим случаем и, как они мне рассказывали, в виде протеста они совместно с солдатами решили взять выделявшуюся из узла полк. Гриневича, принадлежащую последнему банку с вареньем (фунтов в 10), оставшуюся у него еще с парохода от его экспедиции в таможню, и сообща съесть ее. Они так и сделали и решили на все вопросы по этому поводу отвечать незнанием. Проходивший мимо поручик Лонгвинов увидел этот импровизированный завтрак и сообщил о нем полк. Гриневичу. Тот, заметив пропажу варенья и опираясь на слова Лонгвинова, поднял историю, причем указал, что кроме варенья у него пропали еще какие-то вещи. Он допросил всех бывших в наряде и просил назначить расследование.
20.11.1920. Начали разбивку линеек в лагере. Работать очень тяжело: лопаты паршивые, глина страшно вязкая, копать невозможно, кроме того, мы еще не отошли от голодовки, и все чувствуют себя крайне слабыми. Хорошо еще, что пока продукты получаем на руки, благодаря этому едим больше и вкуснее, чем получили бы суп из общего котла, хотя количество продуктов на каждого в обоих случаях оставалось бы одинаковым. Получили немного бачков, вилок и ложек от французов, а то у нас практически не было посуды. Все время говорят о том, что мы многое получим, что через день-два мы уже будем получать паек полностью, но пока улучшений нет. Публика возмущается, ругает французов. Не понимаю, чего они ждали от наших покровителей, должно быть, думали, что стоит только переехать границу, как жареные голуби будут сами влетать в рот. Такое впечатление, что большинство совершенно неосновательно ожидало от этого «путешествия поневоле» за границу чего-то хорошего, приятного и во всяком случае комфортабельной и сытой жизни.
Лично я не ожидал ничего хорошего, поэтому существующий порядок вещей меня нисколько не возмущает, он вполне естественный: какой интерес представляем мы в данном нашем положении для французов — лишняя обуза, и только. Ошибся я только в своей надежде, что нам может быть удастся побывать в лучших местах, чем это захолустье Галлиполи. Рассчитывал я также на то, что из этого пребывания за границей я извлеку существенную пользу: со многими познакомлюсь и выучу разговорный язык. Пока что и в том, и в другом ошибся: кроме грязного русского транспорта, моря, Константинополя издали, мерзкого Галлиполи, а теперь чистого поля, ручья, гор и ряда палаток, ничего не видел и не вижу. Говорить по-французски тоже не научишься, так как в лагере, кроме русских, никого нет, а в Галлиполи, за 6 верст от нашего места жительства, всего полтора француза. В смысле гигиенических условий я тоже ожидал большего: нигде не удается помыться после двухнедельного сидения в грязи; спим на земле и так тесно, что трудно повернуться, а, следовательно, от вшей не избавиться.
21.11.1920. Нанесли себе в палатку основательное количество грязи. Чтобы ночью не ходила публика по спальным местам, в середине палатки прорыли проход и начали выкладывать его камнями. Место для спанья почти все начали огораживать плетнем из прутьев. Я немного устроил свое спальное место: выровнял землю, в качестве матраца положил слой сухих кленовых листьев.
Во время вечерней переклички (с сегодняшнего дня начались переклички и общая молитва) проезжал генерал Кутепов. Поздоровался, обошел нас и, ничего не сказав, уехал.
По вечерам плохо с освещением, жжем кокосовое масло, которое получаем в качестве жиров для приправы в котел. Перед сном устроили железку. Меняльные лавки в Галлиполи окончательно перестали принимать наши деньги. В нашем представлении эти бумажки тоже утратили всякую ценность, только некоторые старые полковники всё еще бережно относятся к ним, говорят, что еще придет время, когда они будут что-либо стоить. Во время же игры создается некоторая иллюзия денег, так как эти бумажки дают возможность принимать в ней участие. Игра была не особенно оживленная, но затянулась до 3 часов ночи. Я играл с переменным счастьем, но окончил плохо: проиграл всё полностью.
22.11.1920. Вчера притащили из города на руках выданную нам турецкую походную кухню. Говорят, что у французов здесь не было лишних походных кухонь и для того, чтобы снабдить нас ими, они сами покупают их у турецкого интендантства.
Сегодня был обед и ужин из котла. Получилось, в общем, ничего себе, но хуже той пищи, что мы варим сами. Дело такое, что без общего котла слишком много народу занято приготовлением пищи. Из каждой компании должны варить по крайней мере два человека: один раскладывает и варит, а другой собирает так называемые дрова. Сухого здесь поблизости ничего нет, вырубаются все кусты по берегам ручья. Мы в своей компании для варки пользуемся травой и оставшимися на поле после снятия хлеба стеблями, которые собираем руками. Само собой понятно, что такого материала в огонь идет очень много. При таких условиях на приготовление пищи уходит почти весь день, сделать что-либо даже для себя не успеваешь, я уже не говорю о службе. При назначении в наряд фельдфебелю (у нас полковник Шинкевич) приходилось считаться с тем, чтобы в каждой компании оставить для варки «кашевара». Это было большим неудобством, так как некоторые компании состояли из 3 или 2 человек. Поэтому только около 1/3 людей могло выйти на работу.
В нашем положении ничего не выясняется. Никто ничего не знает и всё ограничивается самыми нелепыми слухами.
Днем снова копали, устраивали свое жилище, а вечером опять железка.
Хочу сказать, что во всех отхожих ровиках появилось очень много наших бывших денежных знаков, ими пользуются как клозетной бумагой, на это идут главным образом пятисотки. По всему полю разбросаны билеты самых различных купюр.
23.11.1920. Вчера получили, наконец, причитающуюся нам кожу, из-за которой была история при выгрузке и много разговоров после выгрузки. Каждому офицеру досталось по одному куску «шеврета» довольно плохого качества и немного желтой кожи на подкладку. Сшить из этого материала ничего нельзя. Пошел в город продавать эту кожу, как это делали абсолютно все. Положение с продажей довольно печальное. На рынок сразу было выброшено очень много самых разных предметов, делали это люди, которые голодали и, следовательно, отдавали всё почти даром. Великолепные вещи можно было приобрести за бесценок. Местные торгаши, должно быть, ничего хорошего не видели в жизни и даже в золоте плохо разбираются. На бриллианты они совсем не обращают внимания, да и кому они здесь нужны. Наоборот, продукты идут нарасхват, и цены после нашего пребывания уже увеличились. Появилось немало русских, которые скупают ценности и отправляют в Константинополь на продажу.
Хочу привести курьезный случай: подпоручик Николаев продал свой портсигар, сделанный из оловянных колпачков от шрапнели, как серебряный и получил две лиры (16 драхм). В мирное время лира стоила около 8 руб. 40 коп., а за время войны упала в 4–5 раз, не больше. Цены на продукты высокие, но нашей публике, привыкшей всё считать десятками тысяч рублей, они на первый взгляд кажутся ничтожными. Если же перевести эти цены на вещи или же на наши деньги, даже по последнему курсу (перед оставлением Крыма), то всё получается дороже, чем в Севастополе. Хлеб стоит 2 драхмы 10 лепт око (2 с половиной фунта — 1 кило), инжир — 2 драхмы око, халва — 8 драхм око. Это самые ходовые продукты, на которые все набрасываются. Новую теплую рубаху можно продать за 2 драхмы, а за холодную смену белья с трудом возьмешь 1 драхму, никто не покупает. Свою кожу я все-таки умудрился продать за 11 драхм.
Газеты сюда пока не попадают, что делается на свете, большинство не знает совсем. Сегодня к нам попала сводка нашего штаба с «последними» новостями от 22 числа: генерал Врангель получил телеграммы от русских политических партий, находящихся в Париже, Лондоне, Риме, Ницце, Константинополе, в которых в различных выражениях выказывается восхищение перед героизмом нашей армии, боровшейся до конца в невероятно трудных условиях. Все партии считают борьбу не законченной, а только временно прервавшейся, предлагают всем русским сплотиться вокруг генерала Врангеля, которого считают главой единственно возможной русской власти, и его героической армии, прийти на помощь которой призывают всех, чтобы облегчить ее настоящее тяжелое положение.
Донцы обращались к Соединенным Штатам с просьбой предоставить им необработанные участки, инвентарь и бесплатную перевозку в Америку с тем, что они обоснуют там колонии. В этом воззвании говорилось, что они «не только воины, но и земледельцы».
Петлюра отошел в Польшу и обезоружен. Генерал Булахович[259] продолжает бороться. Отношение французов к нам сочувственное, но в данный момент их внимание отвлечено греческими делами. В Греции возня с возвращением короля Константина. Восстановление Константина будет рассматриваться как утверждение Грецией неприязненных действий по отношению к Антанте и, вероятно, изменит отношение союзников к Греции в неблагоприятную сторону, и предоставит всем трем правительствам полную свободу действий. Между греческими войсками и кемалистами продолжаются бои. В результате одного «упорного боя», по сообщению, кемалисты были разбиты «наголову», причем одни потеряли одного убитым и 12 ранеными и 67 голов рогатого скота.
24.11.1920. С общим котлом дела не особенно налаживаются. Топка в походной кухне мала для дров (она предназначена для угля), а для сырых прутьев, которыми пользуются наши кашевары, совсем не годится. Полдня уходит на то, чтобы довести воду до кипения, поэтому обед сильно запаздывает, а ужин совсем не успевают приготовить. Вместо казенного ужина приходится себе один раз в день самостоятельно подваривать кашу.
По вечерам процветает железка. После ужина садимся в проходе и играем уже на драхмы. Русские деньги идут у нас параллельно с драхмами по расчету 1/2 драхмы — 50 000 руб. (1000 — 1 лепта). В банк, таким образом, сразу ставится и русская, и иностранная монета. Наиболее ходовая цифра банка — это 1/2 драхмы и 20–30 тысяч рублей. Карты у нас отвратительные: 1,5 колоды преферансовых карт и мелочь от двух колод, которая очень легко, даже при нашем тусклом освещении, отличается от старых карт. Обычно все ложатся очень рано, кроме играющих, которые засиживаются до 3–4 часов ночи.
Примерно с 9–10 вечера по проходу через нас публика начинает бегать на двор, причем иной раз у нашего импровизированного стола собирается чуть ли не целая очередь из выбегающих и возвращающихся обратно. Хочу сказать, что по каким-то необъяснимым причинам решительно все выбегают ночью не менее двух-трех раз, а есть специалисты вроде подполковника Гудим-Левковича, вернувшегося в батарею из авто-пулеметного эскадрона, которые за ночь выбегают по 9 раз. Одни объясняют это тем, что мы кроме жидкой пищи ничего не едим, другие — качеством воды, третьи видят причину в консервах, которые содержат много селитры, четвертые — в бульонных кубиках, пятые ко всему этому присоединяют еще влияние холода и прочее.
25.11.1920. С утра всей батареей под командой полковника Ягубова ходили в горы за дровами. Ничего хорошего поблизости нет, почти все кусты уже вырублены. По некоторым местам на берегу ручья еще несколько дней тому назад было трудно ходить, а сегодня уже гладко, все прутики подобраны.
К вечеру пошел дождь. Это самое ужасное, что только можно придумать в данной обстановке. В палатках страшная сырость, грязь, глина растворяется так, что ступить нельзя. Говорят, зима здесь дает о себе знать посредством дождей. Самое холодное время — это вторая половина декабря и весь январь по новому стилю. Аборигены говорят, что в лощине, где мы разместились, иногда даже выпадает снег.
26.11.1920. Дождь моросил весь день. Кашеварам так и не удалось сегодня как следует растопить кухню и довести воду до кипения. Продукты были выданы на руки, пришлось готовить самим. При такой погоде доставлять продукты очень тяжело, почти всё приходится носить из города. Повозки на дороге застревают, поэтому требуется наряд из батареи, чтобы помочь мулам вытащить повозки и донести на себе продукты в наше интендантство. Хлеб обычно запаздывает и получается неравномерно. В Галлиполи необходимое количество хлеба выпечь не могут, там уже начали строить хлебопекарни, а пока что получаем хлеб из Константинополя, из-за чего мы всё время находимся в зависимости от погоды на море.
Палатки наши здорово подмокли и подтекли, в головах образовалась целая каша из мокрой глины. Под вечер подул северный ветер, и дождь прекратился, но зато возникло опасение, что этим ветром может сорвать палатку. И не без основания, так как ночью действительно ветром снесло 4 малых палатки.
Распространились откуда-то слухи о начале революции в Англии.
27.11.1920 (10.12.1920). Официальным приказом сегодня, наконец, состоялся переход на новый стиль. Можно сказать, что в настоящий момент этот переход для всех пройдет безболезненно и никаких отношений между сделками особенно не нарушит, чего раньше боялись и что осложняло дело.
Говорят, что французские солдаты ежедневно получают вино и сладости. Поскольку мы, как утверждают, будем получать полный паек, то кто-то пустил слух, что вместо вина мы будем получать по одной драхме в день. Относительно молока и сладостей (варенья и пр.) говорят, что для нас у французского интендантства этих продуктов конечно «не найдется». Публика услыхала про одну драхму, обрадовалась и преждевременно начала строить планы в этом направлении и предположении.
Без денег не только скучно, но печально и даже тяжело. На меня это обстоятельство действует значительно менее удручающе, чем на других. Все стали невероятно мелочными: каждая щепочка, соринка, листок папиросной бумаги — всё на учете. И оно понятно — взять не откуда.
Хочу указать еще на способ деления продуктов, выдаваемых на руки. Кто-либо делит продукты на приблизительно равные части (точно разделить ни хлеб, ни консервы, ни масло, ни сахар невозможно). Другой отворачивается и гадает: ткнут пальцем и спрашивают: «Кому?» Этот способ разделения ведет свое начало от солдат со времени германской войны, мы начали практиковать его еще на пароходе. И это надоевшее «кому» раздается во всех офицерских и солдатских палатках и нашего, и других лагерей.
11.12.1920. Сегодня командир дивизиона генерал-майор Ползиков собрал около своей палатки всех офицеров нашего дивизиона и довольно бессодержательно поговорил с нами. Сначала благодарил нас за ревностную бескорыстную службу в течение всей гражданской войны, отметил заслуги дивизиона, неоднократно отмечаемые высшим командным составом, и указал на то, что, по его мнению, мы еще послужим на пользу родине. Затем он прочел приказ Главнокомандующего, по которому от службы освобождались все генералы и штаб-офицеры, не получившие штатных должностей при последнем распределении; все офицеры, получившие высшее военное образование; офицеры и солдаты, имеющие категории и возраст свыше 43 лет, в том случае, если они выразят на это свое желание.
Дальше генерал Ползиков указал, что у каждой хорошей части есть традиции, которые нужно строго соблюдать. По его мнению, мы всё время воевали вместе, страдали вместе, делили радость и горе, а поэтому нам нужно всем вместе оставаться до конца, каким бы этот последний ни был. Удерживать он никого не собирается, а запугивать тем более, но предупреждает, что те, которые уйдут, согласно этому приказу, обратно в Дроздовскую артиллерию приняты не будут. «Этим ненадежным, малодушным и ловчилам — скатертью дорога! Возврата им в Дроздовскую артиллерию не будет. Это мое слово и я заручился уже согласием в этом отношении командира бригады генерала Фока». Дальше он просил прежних комбатов и комдивов указать всех малодушных, ненадежных и ловчил, чтобы от них можно было бы избавиться. Сбежавших и возвращающихся солдат он разрешил принять и просил не накладывать на них взысканий, они, дескать, уже наказаны за свою неосмотрительность.
Потом сообщил, что питаться мы будем отдельно от пехоты, что уже выбран бригадный интендант, которому присвоили новый термин «бригинт». Работы по лагерю и наряды за продуктами требуют громадного расхода людей, поэтому пока занятий не будет. Нам обещают обмундирование и ботинки, вывезенные еще из Крыма. Бессапожных, то есть в совершенно развалившихся сапогах, в дивизии около 50 %. Флот наш признан, и этой ночью полностью прошел в Бизерту (северное побережье Африки) для ремонта. Относительно признания армии пока ничего не известно. По его словам, генерал Фок озабочен довольно интересным предметом: если нас признают и выдадут пушки, то где можно устроить парк? Несколько комично это в данное время. С пристани в лагерь будет проведена узкоколейка, тогда наряды сократятся и у нас начнутся занятия. На этом он закончил.
Говорил он плохо, с остановками и запинаниями, причем в первой половине речи относительно традиций и приказа о малодушных так сгруппировал свои положения, что сначала никак нельзя было понять, к чему он клонит. Называть же тех офицеров, которые честно воевали и теперь по некоторым соображениям решили уйти, ненадежными и ловчилами — это, по-моему, неправильно. Нужно не упускать из виду, что даже наше ближайшее будущее темно и что вся эта история может окончиться тем, что совершенно неожиданно могут сказать всем, что с этого момента мы предоставлены исключительно сами себе. Генералы, может быть, и пристроятся, а наш брат, который сразу в массе будет выброшен за борт, что он будет делать? Каждый заботится сам о себе, другие о нем не позаботятся.
Из нашей батареи, согласно приказу, уходит подполковник Шапаровский[260] (бывшей 4-й батареи), у которого на руках сестра, жена и ребенок.
12.12.1920. Ничего особенного. Началась так называемая обычная, крайне не интересная жизнь. Когда воевали, разве такими представлялись конец военных действий и начало мирной жизни? Тогда хотелось тишины, спокойствия, мирной жизни в нормальной обстановке, без утомительных дневных и особенно ночных походов, без боев, стрельбы, гермидеров. Теперь всё это есть, но нет нормальной жизни и снова хочется, по крайней мере мне, шума, треска, стрельбы и боев, риска жизнью и изнурительных походов, значительно больше, чем такой «спокойной» жизни, какую мы ведем здесь. Некоторые же, судя по их разговорам, предпочитают влачить здесь жалкое существование, чем снова попасть в боевую обстановку, невзирая ни на что, они довольны, что война окончилась.
Играл сегодня опять до ночи на драхмы и снова очень неудачно.
13.12.1920. Жить, в общем, здорово паршиво. Самое скверное, что у нас негде посидеть, все постели размещаются на земле в ряд, всё время ходишь ногами по своим вещам. Нет дощечки, чтобы сделать полочку или столик. Сегодня чернокожие привезли палатки и, ничего не говоря, свалили их около нас и уехали. Мы использовали этот случай и мигом растащили ящик, в котором привезены были окна. Нам с Адамовичем удалось стащить четыре дощечки. Настало время, когда каждой ерунде, на которую в свое время не обращал внимания, радуешься как ребенок. Некоторые где-то в другом месте словчили окна и из рам устаивают полочки.
Сегодня в наш лагерь приезжал епископ Вениамин, около 15 часов он был в нашей дивизии. После службы он начал говорить о том, что каждая молитва, каждая служба начинается со слов «Слава Тебе, Господи». И сегодня служба началась с этих слов, это может показаться странным, тем более что наше положение и ниспосланные Богом страдания таковы, что, казалось бы, нам не за что славословить Бога. Дальше он привел примеры из Священной истории и указал на жизнь и страдания великих святых людей, у которых было немощное тело и здоровый дух. Предлагал нам не роптать, не падать духом, а приободриться и подтянуться. Если мы будем сильны духом и внешне производить хорошее впечатление, то французы будут считаться с нами и скорее состоится признание нас как армии. Указал на то, что Донцы в Чаталдже отказывались переводиться в другое место по приказанию французов; тогда последние хотели силою заставить их, но Донцы силою имеющегося у них оружия решили воспрепятствовать этому, и французам пришлось считаться с этим: лагерь Донцов остался в Чаталдже.
Относительно генерала Врангеля епископ Вениамин говорил, что Главнокомандующий собирается приехать сюда, когда выяснит, по возможности, все вопросы, и это будет через несколько дней. В настоящий момент генерал Врангель занят вопросом о признании нас как армии. На вопрос еп. Вениамина «Как Вы Ваше превосходительство себя чувствуете?» Врангель ответил: «Я спокоен». Дальше еп. Вениамин говорил о тяжелом материальном положении русских в Константинополе, они не могут найти себе никакой работы; говорил, что тут, в лагере, наше положение лучше, потому что мы находимся на положении людей и чувствуем себя здесь людьми. Предлагал не расходиться и терпеливо переждать, история обессмертит ваши имена. Кончил он балаганом и начал в смешном духе говорить относительно лир и пиастров.
Несмотря на то что Вениамина я видел только в облачении и во время службы, на меня он не произвел серьезного впечатления, а его последние шутки сегодня как-то совсем не приличествуют его священному сану.
Упорно держатся и повторяются слухи о революции в Англии. К вечеру заговорили о том, что нас армией не признали, что всякие разговоры о лирах и жалованье отпадают. Передавали откуда-то, что советское правительство запросило французскую палату о том, «долго ли будут продолжаться галлиполийские пикники».
14.12.1920. Через полковника Егорова, брата наших Егоровых, заведующего всем оборудованием построек в Галлиполи, нашей батарее неофициально из разрозненных палаток удалось достать полный комплект на одну большую палатку и несколько полотнищ. Сегодня все ходили в город и принесли всё это. За это время в городе сильно разрослась торговля: появилось много новых лавок, масса уличных торговцев; халву и инжир теперь продают везде — в кузницах, в сапожных мастерских и пр., везде появились столики с инжиром. Наш приезд сильно отразился на жизни этого захолустного местечка, до этого момента тут мирно коротали жизнь каких-нибудь 5000 человек, а нас сразу навалилось сюда 27 000. При выгрузке был объявлен приказ Кутепова, что за продажу оружия, казенных вещей и обмундирования виновные будут подвергаться военно-полевому суду, но это мало смущает всех. На толчке полно военных, и все продают всё, что только можно продать. Цены на всё невероятно низкие. Если бы было хоть немного денег, то за сущую ерунду можно было бы великолепно одеться и приобрести много роскошных вещей. Но этих-то денег у большинства нет. Некоторые их имеют и занимаются перепродажей.
Начали появляться русские кафе и рестораны. Командир бывшей 8-й батареи полковник Абамеликов[261] в компании с другими офицерами открыл ресторан «Яр» с крепкими напитками. Торгуют там прилично. Вся трагедия русского человека заключается в том, что, раздобыв несчастную драхму от продажи последней вещи, он с горя решает напиться.
Офицеры комендантского управления нашли себе более легкую наживу. Они появляются на толчке, вылавливают публику, продающую запретные вещи (собственные бинокли тоже нельзя продавать) и отправляют ее в комендантское управление. Там эти вещи отнимаются и владельцу не возвращаются. Вечером к ним заходит грек или турок и оптом покупает всё то, что «нельзя было ни продавать, ни покупать». Один из комендантских так увлекся этими делами, что продал 65 одеял, но с ним стряслась беда: эти одеяла не были отняты у продающих, а были только выгружены и предназначены для раздачи в лагерях, и он попался. Много подлости и гнусности было раньше, но и тут подлость на каждом шагу.
15.12.1920. Сегодня поставили новую третью палатку. Туда переходит комбат полковник Шеин, хозяйственная часть, канцелярия, женатые офицеры, или как их у нас называют «женатики» со своими женами (у нас таких трое), сестра Колюбакина и еще несколько офицеров. Все они занимают немногим больше 1/2 палатки, разделенной полотнищем поперек. В оставшуюся часть переходят некоторые солдаты из солдатской палатки. Благодаря этому мы получили возможность разместиться посвободнее: на каждого пришлось место в 3/4 аршина шириною и в те же 4 аршина длиною. Пришлось заново устраивать свои постели и переставлять плетни, отделявшие нас друг от друга.
16.12.1920. По лагерю продолжаются всё время нескончаемые работы: разбивают линейки, носят песок, камни, прутья, деревья, можжевельник и пр. С одной стороны, делать нечего, а с другой — всё время занят: то в наряде, то на работе, то мастеришь что-либо около своей постели. Не соберешься даже постирать себе белье.
Сегодня почувствовал себя неважно, поднялась температура, заболело горло. Весь день пролежал в палатке на своей постели.
К вечеру кто-то пустил слух относительно переворота в Германии и воцарении там императора Вильгельма. У нас это новое положение вещей начали довольно живо обсуждать. Интересно, что все слухи у нас распространяются вечером, придет кто-либо из города, услышит там что-то «новое» и передает нам здесь.
17.12.1920. Украшали палатки снаружи зеленью, ходили в горы за вечнозеленым кустарником и можжевельником и потом устраивали древонасаждение вокруг палаток по борту линеек. Я сегодня целый день пролежал в постели, с горлом стало хуже. Сегодня почему-то из Константинополя не успели подвезти хлеб, и мы остались без него. Пришлось ужинать без кусочка хлеба, и утренний чай предстоит совсем уж невеселый.
18.12.1920. Сегодня из-за отсутствия хлеба отставили обязательные работы по устройству и украшению лагеря. С продуктами вообще не понять, что делается, до сего времени нет еще какой-либо определенной раскладки. Сегодня дают одно, завтра другое, сначала давали крупу и рис для супа, потом стали давать муку, говорят, что скоро будем получать бобы. Хлеб то хорошей выпечки и из хорошей муки, то никуда не годится. Наши интенданты известны своими «умелыми приемами» раздачи, но французы, говорят, еще искуснее — это настоящие жулики: тащат всё, вес мешков с продуктами всегда фунтов на 10 меньше того, что они указывают. Теперь мы страдаем вдвойне: и от французских жуликов, и от наших негодяев. Пока на сутки нам выдается то, что французский солдат на фронте получал на обед. Вечером чувствовал себя несколько лучше и принял участие в игре. Одно время был в выигрыше, а кончил проигрышем.
19.12.1920. Вчера генерал Врангель прибыл в Галлиполи и смотрел части, расположенные в городе. Для его встречи кроме наших частей были выстроены французы и сенегальцы. Во время смотра он произвел в офицеры юнкеров старшего курса Константиновского пехотного училища.
Сегодня Главнокомандующий посетил наш лагерь. Сначала он был в кавалерийском лагере, потом у Корниловцев и Марковцев, а затем уже у нас. На площадке около знамени выстроились стрелки, артиллеристы и кавалеристы нашей дивизии, все были без оружия. Генерал Врангель прибыл в сопровождении адмирала французской службы Лебона. Сегодня я впервые видел генерала Врангеля в Корниловской форме (в шинели мирного времени), раньше он всё время ходил в казачьей черкеске. Как и раньше, он произвел на меня большое впечатление, его манера здороваться и говорить действует на меня как-то особенно. Есть какая-то нотка в его голосе, которая заставляет меня дрожать.
«Здравствуйте, Орлы-Дроздовцы», — начал Главнокомандующий и быстрым шагом обошел ряды. Старичок адмирал с трудом поспевал за ним. Затем генерал Врангель сказал, что сегодня впервые после оставления родной земли ему удалось увидеться и поговорить с нами. Не приезжал он до сего времени потому, что хотел выяснить все наиболее важные вопросы относительно нашего дальнейшего положения. Уже по пути сюда, на пароходе, французское командование уведомило его по радио, что мы остаемся как армия. — «Во главе армии по-прежнему буду стоять я, и буду являться вашим ходатаем перед французским командованием о ваших нуждах. Я приму все меры и потребую, чтобы наше положение было улучшено. Мы имеем право не просить, а требовать, потому что то дело, которое мы делали, было общее дело и имело мировое значение. Мы истекали кровью в борьбе с врагом, вдесятеро и больше превосходящим нас по численности, при гробовом молчании всего мира. Мы выполнили свой долг до конца, но не мы виноваты в исходе этой борьбы. Виновен весь мир, который смотрел на нас и не помог нам». Это приблизительно всё, что сказал Главнокомандующий. Ожидали разъяснения многих вопросов, поэтому от его речи осталась неудовлетворенность: слишком много надежд возлагалось на этот приезд. Положение по-прежнему осталось неопределенным.
После смотра Главнокомандующий отдельно говорил в палатке с лицами командного состава: нас и признали и не признали. Сначала нас совсем не признали как армию и решили считать беженцами. Но Фош и военный министр выступили против такого решения и потребовали пересмотра вопроса. Вопрос был пересмотрен, и командование решило считать нас армией. Левая же партия с этим не согласилась, и для палаты мы остались только беженцами. В общем, деньги мы получать будем, и не в виде случайной подачки от французов, а как определенное содержание. Французское правительство выдает ассигновку под обеспечение оставшегося в России недвижимого имущества всех русских, бежавших из России во время революции и находящихся в данное время на территории Франции. Паек Главнокомандующий нашел неудовлетворительным и несоответствующим потребностям русского человека. В будущем паек нам будет увеличен. Средства на это, так же как и на содержание, дают русские. Тех, кто не желает дольше оставаться в рядах армии, Главнокомандующий задерживать не собирается, с этой целью на днях будет опубликован приказ о комиссиях и освобождении от службы.
Все русские партии, находящиеся под главенством комитета, председателем которого является князь Долгоруков[262], подчинились генералу Врангелю. По мнению генерала Врангеля, наша армия нужна Франции. С французами довольно трудно разговаривать. Несколько раз, когда генералу Врангелю отказывали в удовлетворении самых необходимых требований, он ультимативно заявлял, что в таком случае он слагает с себя обязанности Главнокомандующего, тогда французы довольно быстро уступали его требованиям. Даже только в целях одного порядка французам выгодно, если у нас будет военная организация. В бумагах генерала Врангеля по-прежнему называют Главнокомандующим. Высказался генерал Врангель в том смысле, что пока он у власти, всё будет относительно хорошо. Живет он на яхте «Лукулл» в Константинополе (крейсер «Генерал Корнилов», на котором он проживал раньше, ушел в Бизерту). В городе он появляется редко, и там его основательно, помимо его воли, охраняют чернокожие. Когда он раз зашел к одному общественному деятелю, то впервые заметил, что всё это место было оцеплено неграми. На его вопрос: «Что это значит?» ему ответили, что его охраняют для того, чтобы не случилось чего-либо подобного, что произошло с генералом Романовским в апреле 1920 г. Последний, как известно, после оставления с генералом Деникиным России, был убит в Константинополе.
В Англии усиливается большевистское течение.
Из Крыма было вывезено на транспортах «Рион» и «Бештау» достаточно обмундирования, белья, кожи и пр. Всё это в непродолжительном времени будут раздавать, причем каждому лагерю выдадут значительно больше, чем в лагери на Лемносе и Чаталдже. Вот приблизительно всё, чем поделился Главнокомандующий с командным составом.
20.12.1920. Сегодня на обед должны были быть бобы. Их варили-варили и никак не могли разварить, так мы и остались без обеда. Несколько дней тому назад решено было в общем котле варить только бульонные кубики, картофель, крупу, овощи и прочее, что выдается вместо последних трех продуктов; если выдается мука, то в котле варить галушки. Всё же остальное выдается на руки. Таким образом, мы получаем два раза в день горячую воду с приправой из котла, а консервы, кокосовое масло, чай, хлеб, сахар — на руки. Так получается лучше; самое существенное — кокосовое масло и консервы — получают все по столько, сколько отпускают на каждого, а не по несколько волокон, как это было и котла. Такой порядок останется на всё будущее время и принят не только у нас, но и почти во всех других частях и лагерях. Каждый распоряжается этими продуктами по-своему. Лично я ем консервы вместе с водицей супа.
За эти дни, которые я провел в постели, работы по украшению лагеря заметно продвинулись. Вдоль линеек везде появились ветки, деревца и кусты, около многих палаток появились искусственные клумбы, перед пехотными палатками из разноцветных камней выложены наши национальные шевроны, номера рот и батальонов. Около знамен из камней заканчивают выкладывать громадного орла, окаймляют грядки дерном, выкладывают даты: «Яссы 19–26/2.18)» и «Дон 19–25/4.19)». Там, в особенности в выкладке орла, видна тщательная, искусная и довольно тонкая работа. Внешне лагерь начинает принимать более интересный вид. Работы и труда на это положено много. Жаль только, что эти вечнозеленые кусты, елочки, сосенки и можжевельник, которыми пользуются для украшения, довольно быстро вянут и осыпаются.
Почти с момента высадки некоторые офицеры начали заниматься французским языком. Я тоже иногда брал книжку и переводил. У нас в батарее капитан Раевский[263] и вольноопределяющийся Шилов довольно прилично знают язык, с их помощью некоторые начали заниматься. Шилов занимался с офицерами за плату поурочно, а у Раевского можно было мимоходом получить справку. Генерал Георгиевич[264] взял на себя заведывание обучением иностранным языкам, вызывал к себе знающих языки, побеседовал с ними относительно занятий, назначил их руководителями, освободил от всех нарядов и обещал содействовать в смысле книг. У нас руководителями будут Шилов и Раевский, они будут вести официальные занятия. Сегодня делопроизводитель батареи записывал желающих заниматься; оказалось, что хотят все офицеры и почти все солдаты. Начали разбивать на группы.
21.12.1920. Снова на обед выданы были бобы, и снова их не разварили, и снова не было обеда. Варили бобы целый день, но они не дошли даже к ужину, так полусырыми и ели.
Сегодня приезжал и беседовал с нами князь Долгоруков, представитель Земского союза, Союза городов и Красного Креста. Говорил он в одной из пехотных палаток. Народу набралось туда много, но я все-таки сумел туда протискаться. Долгоруков — высокий и довольно симпатичный по наружному виду старик. Одет он был в потрепанное пальто и костюм. Особым красноречием он не обладал, но говорил искренне, просто и с некоторым подъемом.
Сначала он начал выяснять наши нужды, которые у всех частей были совершенно одинаковы. Ведь у каждого из нас ничего, кроме вшей, не было. Просили его помочь в смысле обмундирования, обуви, белья, увеличить паек, устроить вошебойки, бани, снабдить нас мылом. Указывали на полное отсутствие освещения в лагерях, просили присылать газеты, книги для чтения и специальные, почаще навещать нас. Всё это и многое другое он записал и обещал принять в этом направлении все зависящие от него меры.
Затем он начал говорить с нами, убеждал нас не расходиться и удерживать от этого более слабых. При этом указал, что всем тем русским партиям, которые находятся в данный момент за границей, грош цена, если не сохранится армия. Приводил пример из истории борьбы Гарибальди, который своим единомышленникам мог предложить только новые раны, холод, голод и мучения. Все были сильны духом, остались с ним, и эти 1000 человек, которых ничто не пугало, послужили здоровым ядром, при помощи которого Гарибальди удалось освободить Италию. Затем он говорил о невероятно трудном экономическом положении Франции, что она сама еле перебивается. Правительство не может самостоятельно отпустить кредит: он должен пройти через палату, которая не признает нас армией. Из этого положения вышли таким образом: правительство выдает ассигновку под обеспечение ее состоянием русских, живущих во Франции. Многие богатые русские фирмы обеспечивают ее недвижимость имуществом, заводами, фабриками и ископаемыми недрами, принадлежащими им в России. Паек тоже будет увеличен за счет русских. Французы и рады были бы идти навстречу нашей армии, но фактически ничем больше не могут помочь. В Англии усиливаются левые течения.
Говоря о генерале Врангеле, князь Долгоруков называл его человеком необыкновенной воли и государственного разума. Затем он начал отвечать на вопросы относительно международной политики. Германия слаба, разоружена, продолжает разоружаться, она совершенно задавлена Антантой и ничего не может сделать. Все слухи об оставлении союзниками Константинополя и Дарданелл не соответствуют действительности: у союзников нет даже этой мысли. Совдепия сейчас ни с кем не воюет. Армия генерала Булаховича разбита и ликвидирована красными. Грузия находится накануне полного захвата ее большевиками, она находится между двух огней: с одной стороны Совдепия, с другой кемалисты. В Армении был местный переворот под предводительством Дро, после чего туда подошла советская дивизия. Все мелкие окраинные государства тоже находятся в подобной опасности. В Сибири большевики — полные хозяева. Армия Семенова отошла на Маньчжурскую территорию. С кемалистами начинают считаться, с согласия Англии к Кемаль-Паше от турецкого правительства посланы 4 делегата для переговоров.
Под конец Долгоруков обещал вскоре снова появиться в Галлиполи и ушел в Алексеевский лагерь. Впечатление у меня осталось хорошее, как-то бодрее стало.
Во время вечерней переклички был объявлен приказ о комиссиях переосвидетельствования и о переводе получивших категорию в разряд беженцев. При этом командир батареи полковник Шеин заявил, что комиссия будет очень слабая и чуть ли не все записавшиеся будут освобождены независимо от состояния здоровья. Имея это в виду, на комиссию начали записываться и абсолютно здоровые. Лично я пока не помышляю об освобождении.
Вечером снова состоялась игра. Куплены были новые карты, и, естественно, пришлось их обновить. Это удовольствие обошлось мне достаточно дорого. Придется теперь продавать свой бинокль.
22.12.1920. Денег ни у меня, ни у Адамовича нет, хорошо, что остались купленные ранее продукты. Сегодня обеда опять не было, всё из-за тех же бобов. Комбат полковник Шеин прямо возмущает своим безразличием. От него ничего не добьешься, ничего не поймешь, он ни разу ни на один вопрос не дал определенного ответа. Такой размазни, должно быть, больше нигде не найдешь.
Из кухни вынут был котел: на берегу ручья была поставлена специально для кухни палатка, там вкопаны были три котла: один для пищи и два других для кипятка, сделаны печки и т. д. Одним словом, полковник Ягубов серьезно взялся за это дело в пределах возможности: хорошо, аккуратно, чисто; приведен был в порядок и расчищен спуск к ручью и пр.
23.12.1920. Начали распространяться слухи о том, что к Рождеству мы получим небольшое пособие, сумма которого, по различным источникам, была разной. От этого сообщения все воспрянули духом. Кухня уже варит исправно: обед и ужин не опоздали.
24.12.1920. Мы с Адамовичем вошли в компанию капитана Сулимы и поручика Скрипникова[265], чтобы устроить для совместной жизни общее «купе». С утра начали земляные работы, в центре того места, которое полагалось на нас четверых, вырыли четырехугольное углубление в 6 вершков глубиною, 1 ¼ аршина шириною и 2 ½ аршина длиною. В одном из углов прорыли проход в «коридор» палатки, расположили наши постели по четырем сторонам углубления, обнесли всё это плетнем, обсадили деревьями и в центре неподвижно установили столик на довольно жидких и шатких ножках. Почти весь день до вечера ушел на эту, с первого взгляда весьма небольшую работу.
Сегодня Сочельник. У нас почему-то пока все праздники решили считать по старому стилю. Я предложил нашей компании отметить этот день и с этой целью раздобыл в долг немного денег, на которые были куплены консервированное сгущенное молоко, половина ока инжира и немного халвы. Всё это было съедено во время вечернего чая.
Теперь хорошо то, что можно сидеть на постели и опускать вниз ноги. Поговорили немного и решили сыграть в преферанс. Настроения особого не было: мои сожители — совершенно чуждые мне люди по характерам, взглядам, интересам, стремлениям. Вспомнил прежние Сочельники и года, и стало как-то грустно.
25.12.1920. На комиссию, как видно, записалось много совершенно здоровых людей из нашего дивизиона. Командир дивизиона отдал приказ, в котором говорил, что до его сведения дошло, что на комиссию записываются лица, не имеющие на это никакого основания, и предупреждал, что такие люди освобождены не будут. Это было полной противоположностью того, что говорил полковник Шеин 21 числа.
Вечером, после поверки, генерал Ползиков собрал дивизион и своей речью хотел поднять настроение, говорил, что многие напрасно пали духом и пр.
26.12.1920. Ходил в город. Хотел продать свой бинокль, но не удалось. Максимум давали 35 драхм. Вещей на толчке самых разнообразных сколько угодно. Уже появились дамы, продающие или свои вещи на толчке, или себя на улице. Положение русской женщины в изгнании, пожалуй, похуже, чем русского офицера. Бедственное положение их усугубляется тем, что они падают на дно той пропасти, из которой нет возврата. И таких много.
В пехоте для записи на комиссию стояли целые очереди, записывалось много офицеров. Проходя мимо такой очереди, генерал Манштейн сказал: «Я вам покажу, засранцы, комиссию!» Чувствуется какая-то неуверенность и растерянность у начальства: сначала хотели отпустить всех, не желающих оставаться в рядах армии, теперь, когда стало ясно, что таких набирается много, начинают ограничивать это число и изменяют приказы.
Начались занятия по французскому языку. Все занимающиеся были разбиты на 8 групп. Я попал в самую сильную по знаниям группу, буду заниматься у Шилова. Раевский уже начал занятия, а Шилов что-то затягивает. Книг нет. Ученики Раевского начали проходить части человеческого тела.
Большинство наших офицеров страдает от полного отсутствия каких-либо книг для чтения. Лично я не ощущаю этого кризиса: мы с бароном читаем и разбираем книгу Густава Лебона «Эволюция материи», догоняю записи в своих заметках, в которых я здорово отстал. Занимаюсь также немного математикой с другими, безо всякого руководства. Не могу простить себе, что перед самой погрузкой в Севастополе у меня пропал пакет с книгой Сёрре «Дифференциальное и интегральное исчисление», а также целая серия газетных вырезок. Если бы поискал основательнее, мог бы их найти, но тогда было другое настроение, чувствовал себя крайне усталым, не знал, удастся ли сесть на пароход, поэтому о пропаже в тот момент жалеть не приходилось.
27.12.1920. Утром был морозец. Это сразу все почувствовали пока спали: замерзли ноги, пришлось проснуться. Зато день был абсолютно безоблачным, ясным и солнечным. Все прямо ожили и приободрились, стали веселее и разговорчивее.
Я сегодня ходил во 2-ю батарею 6-го дивизиона к вольноопределяющемуся младшему фейерверкеру, Харьковскому математику, приват-доценту Даватцу[266]. Узнал о нем совершенно случайно, познакомился и договорился, что он с сегодняшнего дня у нас в батарее начнет читать лекции по высшей математике. В 5 с половиной вечера в нашем «купе» состоялась первая лекция: понятие о числе, начало теории ансамблей, ансамбль чисел рациональных, ансамбль иррациональных. Слушать его собралось много наших офицеров. «Купе» было переполнено, кругом со всех сторон стояли и сидели на перегородках и постелях нашей кабинки, так что всё трещало. Владимир Христианович читал с увлечением, часа два, и окончив, сказал, что сам получил громадное удовольствие, так как это была первая лекция, которую он прочел за полтора года военной службы. Вследствие того, что теория ансамблей большинству показалась слишком отвлеченной, его попросили со следующего раза начать чтение курса дифференциалов.
28.12.1920. Из консервной банки смастерили себе коптилку, таким образом, обзавелись собственным керосиновым освещением. Сегодня весь день прожили на казенном пайке, деньги выдыхаются, так как продавать уже почти нечего и надо привыкать к питанию пайком, без всяких дополнительных каш и пр. Мы обыкновенно прикупали рис, но он дорог для нас — 3–3,5 драхмы око. Большинство покупает кукурузную муку, которую почему-то все наши называют «мамалыгой» и которая обходится полторы драхмы око.
С помощью поручика Широкова, который занялся тем, что берется продавать вещи, оставляя себе кое-какую комиссию, продал свой бинокль за 40 драхм, из которых Широков дал мне 36. Расплатился со всеми долгами, купил табаку, бумажки, немного халвы и традиционного инжира. После этого у меня осталось три драхмы, на долг ушло 27 драхм.
29.12.1920. Снова заболело горло. Эта история собирается принять хронический характер, и нет лекарств, чтобы предотвратить ее.
Вечером была вторая лекция Даватца. Народу было много, но уже значительно меньше, чем в прошлый раз. Как это характерно для русского человека. На меня эти лекции производят очень хорошее впечатление. На них как-то забываешь о настоящем положении вещей, встряхиваешься и обновляешься душой. С каким удовольствием я сейчас целиком погрузился бы в серьезные занятия, но обстановка не позволяет полностью отдаться этому делу. Под руками нет ни одного руководства, нет бумаги, места и даже времени: то идешь за продуктами, то за дровами, то дежурство, то какая-либо работа по лагерю, то для себя нужно что-либо сделать. Заниматься удается только урывками, но это не то. В нашей группе всё еще не начались занятия по французскому языку. Как и нужно было думать, в группах Раевского продолжает заниматься менее половины записавшихся у него.
30.12.1920. Сегодня была комиссия по освидетельствованию здоровья. Из нашего дивизиона категорию и перечисление в разряд беженцев получили 65 человек. Из нашей полубатареи (бывшей 3-й батареи) уходят: капитан Сулима, шт. — капитан Люш, Татарников и Лепарский. Осматривали вообще не особенно строго, но освободили далеко не всех, пошедших на комиссию.
Всё еще непонятно, сколько мы должны получать тех или других продуктов. Всё время меняют количество выдаваемых продуктов, получаем какие-то добавки одними продуктами за недоданные другие. Интендантская «лавочка» при этом конечно работает весьма здорово. В городе, как говорят, наша голодающая публика всё время занимается кражами, меняльную лавку периодически обворовывают. Туда выставляют караул, и даже офицерский, но и это не помогает. В Константинополе наша братия, как говорят, занимается более крупными делами в этом направлении. В декабре было совершено ограбление турецкого банка на 30 000 лир, причем в этом деле принимали участие, как передают, один генерал и пять офицеров, но «дело» им не совсем удалось: их всех захлопали вместе с генералом, только двоим удалось бежать, но и те без денег. Там в окрестностях бывают вооруженные нападения на поезда и пр.
Сегодня произошел довольно «интересный случай». Утром вошел в нашу палатку дежурный по дивизиону подполк. Сквориков[267] 1-й сводной батареи; прошло уже около получаса после трубы, но у нас все еще лежали. Он вызвал дежурного по батарее шт. — кап. Люша и спросил, почему до сего момента не было произведено подъема. Подполковники барон Майдель и Гудим-Левкович, поддетые, должно быть, таким рвением дежурного по дивизиону, из-под одеяла ответили, что «подъем уже произведен, а все лежат потому, что это наше частное дело». Сквориков справился об их фамилиях и довольно смущенный ушел из нашей палатки. По поводу этого случая подполк. Сквориков подал рапорт командиру дивизиону и исказил факты; последний, не произведя разбора этого дела, наложил на наших полковников дисциплинарное взыскание в размере 4 нарядов вне очереди. Довольно оригинально для штаб-офицеров.
31.12.1920. Некоторое время тому назад заболел генерал Кутепов. Почему-то начали говорить, что у него «министерская» болезнь, хотя, насколько я знаю, заболел он вполне серьезно. Временно командует корпусом генерал Витковский. Распространились слухи о том, что французы предложили генералу Витковскому сдать всё оружие, имеющееся у армии, на что последний якобы ответил отказом. Начали говорить о том, что никакого содержания мы получать не будем, так как экономическое положение Франции настолько тяжело, что нам в этом смысле она ничем не может помочь. Слухов по-прежнему много, а определенного ничего.
Новый год у нас решили встречать по старому стилю. Мы в своей компании этот вечер решили отметить преферансом и заигрались довольно поздно.
На той стороне пролива, может быть, шел здоровый бой, потому что, начиная примерно с 22 часов, отчетливо слышна была канонада не дальше 20–30 верст. Предположить, что это взрывы, было трудно. В палатке генерала Ползикова сегодня встречали Новый год, там шло пьянство, шум, крики и пр. Около 23 часов передано было приказание потушить огни в наших палатках. Мы встретили это приказание смехом и, конечно, его не исполнили. От кого оно исходило и почему — неизвестно.
Хочу между прочим указать на такой случай, каковых немало встретишь на военной службе. Больше месяца тому назад с наружной стороны палатки комдива кто-то стянул две веревочки, после чего на ночь ежедневно к веревочкам палатки комдива выставляется дневальный, и нет надежды, что этот порядок когда-либо отменят. Правда, эти веревочки для палатки — вещь весьма важная, так как при помощи их она натягивается, но из-за одного случая коптить целую вечность публику лишними нарядами, которых и без того масса, — это самодурство.