21.10.1920. С оставлением Сальково получилась какая-то путаница. С одной стороны, мы как будто сами должны были уйти отсюда вчера вечером или ночью, а с другой — сообщение об оставлении станции в штабе было совсем неожиданным известием, и оттуда приказано было нашей дивизии снова сейчас же занять Сальково. Генерал Туркул, сославшись на крайнюю усталость людей, отказался выполнить это приказание. Все были измучены до последнего, идти было очень тяжело и страшно холодно.

Хочу заметить, что с некоторого времени я пришел к заключению, что штопать носки на пятках — совершенно излишняя вещь. У меня на обеих парах носков нет никаких признаков пяток и, несмотря на сильные морозы, пятки не мерзнут.

Сегодня я был свидетелем следующего возмутительного случая или, вернее говоря, часто повторяющегося явления. Во время боя ранены были два офицера 1-го полка, стоявшего в резерве сейчас же сзади нашей батареи. Их положили на повозку и повезли. Холодно было настолько, что ехать верхом или на повозке, или на орудии дольше 10 минут физически было невозможно — всё застывало. Отогреваться можно было только во время ходьбы. Эти двое раненых идти не могли, раны у обоих были легкие, но в ноги. Проходя мимо них, я слышал стоны: «Ой, накройте чем-нибудь, мы замерзаем». Но санитарам нечем было их накрыть. Верст через 10, около станции Джимбулук, я подходил к их повозке, они уже не стонали — оба замерзли. Вот вам и смерть от пустяковой раны, летом всё было бы благополучно, а при морозе — такой конец.

Шли мы всю ночь без остановки через станции Джимбулук, Чонгар, Сиваш по линии железной дороги на ст. Таганаш (в наст. вр. Соленое озеро), расстояние верст в 30. Невероятно хотелось есть, спать, пить, было как-то паршиво, и чувствовалась сильная усталость.

Часов около 9 пришли в Таганаш. Тут всё забито, в хату попасть мудрено. Хлеба тоже раздобыть трудно, даже невозможно. Около 10 с половиной соединились с 1-м взводом, который пришел сюда еще 19 числа, и наконец попали под крышу тех двух квартир, которые ими занимались. Интересно то, что не в пример обычным отношениям г.г. офицеры встретили нас очень тепло, нажарили пышек, угостили чаем. С трудом отогрелись, пришли немного в чувство и завалились спать.

Под вечер переехали на другие квартиры. На батарею дали только один двор, теснота ужасная, офицеры разместились под постелями, столами, диванами, и то не хватало места. Большая часть людей принуждена была ночевать на дворе, на морозе. Хлеба выдали только по полфунта на человека. Возмутительно то, что штаб армии разместился тут чересчур свободно, некоторые дома считались занятыми, а между тем, на вопрос «какая часть занимает дом» отвечали, что тут живет капитан штаба армии или капитан штаба армии с женой.

Днем слышна была на перешейке артиллерийская стрельба. На рассвете был взорван Чонгарский мост и около 9 часов — Сивашский. Сначала возникало опасение, что у этих двух узких проходов образуется пробка и отход сильно затруднится. Но все отошли благополучно. Товарищи не успели нажать на хвост переправлявшейся колонны. Только в самом узком месте несколько повозок слетело вниз под откос крутой насыпи.

22.10.1920. Простояли весь день в Таганаше. С едой плохо. В обозе 1-го разряда почти ничего нет. Хлеба выдают по 1 фунту. На обед варят галушки и в котел на 150 человек бросают только несколько банок консервов, для навара. Удивительно, что здесь не могли устроить достаточно больших складов продовольствия. Не особенно приветливо встретил своих защитников «наш дом» Крым. Нет тебе ни еды, ни крова, ни привета. Завтра идем на Перекоп. Говорят, что генерал Туркул указал командующему армией генералу Кутепову на то, что когда речь идет о том, с кем ночевать, и о боях, то Дроздовцы у него на первом плане, а когда вопрос коснулся резерва, то Дроздовцы, несмотря на обещание, в резерв не попадают. Кутепов, говорят, сильно разозлился за эти слова на Туркула, тот же не привык стесняться.

Ходили слухи, что красные за это время пять раз атаковали Перекоп, но это было неверно. Постепенно выясняются размеры потерь, связанные с этим молниеносным наступлением красных. II корпус во время этого отхода пострадал прилично и потерял часть своей артиллерии. III корпусу тоже досталось на Днепровских позициях и у Бурчатска, основательно пострадала его артиллерия. У Днепровки, при начале наступления красных, целиком погиб 42-й Донской стрелковый полк, там же пострадал один из полков Марковской дивизии. Под Ново-Монталем целиком погибла одна из школьных батарей (спаслись только имевшие лошадей), и там сдался один из полков Донского корпуса. Корниловцев разбили у Рогачика. Только наша дивизия совсем не пострадала в этой передряге. Как в прошлом году во время нашего отхода, Буденный ничего не мог сделать нашей дивизии, так и в этом году бои нашей дивизии с его конницей оканчивались в нашу пользу. Относительно прочих потерь, не живой силой, я говорить не буду. Они громадны. Погибло много обозов, хозяйственных частей, складов и пр. Оставлено было 4 бронепоезда, больше 20 паровозов, много эшелонов, погибло больше половины всех наших аппаратов. Бед весьма и весьма много.

II корпус отступал через Перекопский перешеек, все остальные части — на Чонгарский полуостров, за исключением Марковцев, которые могли только попасть на Арабатскую стрелку. Туда проскочило много обозов вместе с Марковцами. Наша хозяйственная часть пока не отыскалась, и никаких следов ее присутствия не обнаружено. Можно еще пока надеяться, что все обозы 2-го разряда нашей бригады драпанули через Арабатскую стрелку и скоро выплывут на поверхность. Многие считают, что они погибли.

23.10.1920. Красные ночью атаковали Чонгар. Шли они по железной дороге и по льду (и тут-то не повезло нашей армии: благодаря сильным морозам замерзли Сиваши, которые обычно не замерзают). Донцы генерала Гусельщикова встретили их достойным образом; говорят, что положили порядком, причем красные, как утверждают, после этой неудачной попытки откатились чуть ли не до Сальково. Это должно красных несколько успокоить.

Сегодня доставили сюда из Севастополя выпеченный там хлеба, но его прислали тоже немного (прямо странно) и выдали посему снова только по 1 фунту. Около 11 пообедали, съев по полкотелка воды с галушками, в которой плавало для навару несколько волокон консервов. Невеселая началась жизнь, право.

В 12 двинулись всей дивизией в направлении на Армянск. Здесь, на Чонгарском полуострове и на Тюп-Джанкойском, остается Донской корпус. Сейчас на позиции стоит дивизия генерала Гусельщикова. Все остальные части передвигаются к Перекопу. Идти было не особенно весело. Предстоит переход около 40 верст до места остановки. Прошли селения Ново-Александровку, Магазинку и для ночлега около 12 часов ночи остановились в Ново-Ивановке. На батарею снова было отведено только две хаты. Хорошо еще, что сегодня догадались пораньше выслать кухню вперед, чтобы она на месте приготовила ужин, а то во время таких переходов у нас почему-то было заведено ничего не готовить в казенной кухне. Все здорово промерзли, поэтому было приятно, хотя и без хлеба, похлебать горячей водицы и съесть несколько галушек.

24.10.1920. В 8 двинулись дальше. Сегодня переход до Армянска — снова 40 верст. Шли через Воинку. Там с большим трудом в одном доме раздобыл кусочек хлеба у жившего там офицера; купить было невозможно. Здесь тоже всё забито. Части расположены ужасным образом, сильный беспорядок, болтаются обозы и хозяйственные части различных частей.

Около 13 пришли в Юшунь, там аналогичная картина. Остановились для обеда. На батарею, чтобы обогреться, дали две хаты. Поели водицы с галушками и через два часа пошли дальше. Проходили мимо основных укрепленных позиций. В данный момент тут укреплено три линии севернее Юшуни. Раньше, когда мы воевали еще в Северной Таврии, говорили, что здесь всё оборудовано. Но оказалось далеко не так. Кроме проволок и окопов, в большинстве случаев для роты, но не сплошных, тут ничего не было; нет ни землянок, ни блиндажей, ни каких-либо других сооружений. Мало того, нет ни досок, ни леса, даже колов для проволоки и запасной проволоки, чтобы заделать проходы. Только у первой линии видел несколько землянок у позиционной, тяжелой 8-дюймовой батареи, которая выстроила их для себя и работает над этим с конца июля месяца. Очевидно, устроители этих позиций упустили из вида, что легкие батареи не имеют возможности воевать на фронте в Северной Таврии и в то же время работать у Юшуни для создания себе землянок и жилищ. О пехоте и помещениях для нее тоже, вероятно, забыли. Начальником укрепленного района был генерал Макеев, которому всё это в будущем, должно быть, в особую вину поставлено не будет. А ведь это преступление.

Железная дорога проведена теперь уже до Армянска. Закончили ее только к 1 октября — и то только после специального приказа генерала Врангеля о том, чтобы, несмотря ни на что, к 1 октября это было сделано, а то с ней не особенно и торопилась публика. Прямо возмутительно. Ведь столько времени было, а сделано чересчур уж мало.

Сумерками прошли хутор Булгаковку и около 20 с лишним попали в Армянский Базар. Батарея принуждена была разместиться в одном доме: одна квартира жилая, другая разбитая (без окон, дверей, с разбитыми стенами). В первой поместились офицеры, а во второй солдаты. Немудрено, что у них поднимается возмущение и недовольство. Хорошо еще, что в городе на всю батарею удалось купить хлеба к ужину. Пехотные солдаты частью разместились на улицах при кострах, а остальные в плохих помещениях, и, конечно, черт знает сколько, народу должно было приходиться на одну комнату. Невольно приходила в голову мысль, что могло бы получиться, если бы этих плохо одетых, промерзших, изголодавшихся людей, которые не видят о себе заботы, ночуют зимой на улице, ввести в бой.

25.10.1920. На Перекопском перешейке, как я уже говорил, фронт занимал 2-й корпус. Левый участок обороняла 34-я дивизия, а правый — 13-я.

Согласно приказу, к сегодняшнему дню должна была закончиться следующая перегруппировка: Корниловцы должны были сменить 34-ю дивизию, Марковцы — 13-ю. Во II корпус должна была влиться 6-я дивизия из III корпуса, который расформировывался; 7-я дивизия[234] оттуда вливалась в Кубанский корпус. Этот корпус состоял из 12 000 повстанцев генерала Фостикова, перевезенных в Крым из Адлера в 10-х числах. Из этого корпуса вышла на фронт Кубанская стрелковая бригада и заняла участок у Чувашского полуострова. Правее, у Литовского полуострова, были смешанные части 2-й кавалерийской дивизии. Дальше стояли одиночные позиционные батареи, которые имели между собой огневую связь.

На Перекопском участке временами слышна довольно оживленная перестрелка. Ожидают, что сегодня ночью, завтра или, во всяком случае, послезавтра красные должны будут всеми имеющимися в их распоряжении силами и средствами попробовать опрокинуть наш фронт. Совершенно ясно, что 2–3 основательных натиска со стороны красных нам придется выдержать раньше, чем мы успеем привести себя в порядок, оправиться и хотя бы немного отдохнуть (главным образом от этих холодов, недоедания и скученности помещения). В данный момент трудно подытожить и определить настроение (в смысле взглядов и надежд на ближайшее будущее и успех борьбы) у рядовой массы бойцов. Настроение, в общем, невеселое. Большинство людей молчаливо, раздражено, ругаются на сегодняшние условия жизни (теснота, холод и отсутствие еды в надлежащем количестве, главным образом — недостаток хлеба). Одни качают головой, утверждая, что 1–2 серьезных боя — и наши надломленные силы должны будут уступить напору противника, и с началом этих ожидаемых боев отождествляют наступление катастрофы на нашем южном театре Белой борьбы. Другие же считают, что в данный момент красным не удастся ворваться в Крым сразу «с налета», что, понеся при этой попытке значительные потери, на нашем участке красные должны будут временно держаться пассивно, мы за это время оправимся, отдохнем, и тогда борьба снова имеет шансы принять затяжной характер. Во всяком случае, подходят решающие и тревожные дни.

Начали, как это ни кажется странным, пропадать вещи; тащат что ни попало прямо с повозок, стоящих во дворах и на улице, так как не все боевые обозы могут найти себе пристанище во дворах города Армянска.

И днем, и вечером, и ночью на улицах и площадях Армянска горят костры, и вокруг них группами стоят, поколачивая от холода ногой об ногу, солдаты и офицеры, главным образом пехотных частей. Жуткая картина, если указать, что в таком состоянии и при таких условиях наши части находятся накануне решающих боев. Когда я проходил мимо одного из костров, один пехотный солдат, обращаясь ко мне, спросил, долго ли всё это будет продолжаться, а другой тут же ответил ему: «Скоро конец». Разговорился с офицером 2-го полка, он мне указал, что благодаря тому, что люди не располагают даже помещениями, где можно было бы отдохнуть, настроение солдат такое, что он просто боится идти с ними в бой.

1-й и 3-й Дроздовские полки выдвинуты на Перекопские позиции. Ночью наша разведка в 31 человек захватила у красных орудийный ящик с запряжкой в районе города Перекопа (домов и построек в Перекопе нет, остались только улицы). По-видимому, красные артиллеристы в темноте несколько заблудились. Ночь на всём участке прошла совсем спокойно.

26.10.1920. Утром, часов около 9, батарея вместе со 2-м полком выступила направо, в направлении к Чувашскому полуострову. Сначала говорили, что вследствие того, что Сиваш основательно замерз и стал проходимым даже для артиллерии, теперь усиливают охрану берегов, и что поэтому мы идем в один из хуторов на побережье Сиваша.

Было совершенно тихо в природе и так же тихо на фронте, не слышно было ни единого выстрела. Когда мы отошли версты две от Армянского Базара, я подъехал к командиру батареи и спросил его относительно обстановки. Ему только что перед этим было сообщено, что красные переправились через Сиваш в двух местах, что утром на Чувашском полуострове они сняли заставу, состоящую из Кубанцев генерала Фостикова, и теперь собираются распространиться на юг.

Через короткое время слева от нас начала редко и куда-то очень далеко стрелять пушка школьной батареи в направлении Чувашского полуострова; ружейного огня слышно не было. В районе Караджанай мы подошли к последнему перевалу перед скатом к Чувашскому полуострову и остановились. Наша и 4-я батареи стали на позицию по разным сторонам дороги, 2-й и 3-й батальоны 2-го полка начали рассыпаться в цепь и переваливать через бугор: 2-й — прямо, а 3-й — в обход, направо. Батарея стояла саженях в 40 от перевала и сразу же открыла интенсивный огонь из 8 орудий. Начавшаяся было ружейная стрельба почти прекратилась. По силе нашего огня (мы почти с места начали «беглый огонь») можно было судить, что цели перед нами серьезные. Несколько усложняло нашу стрельбу то обстоятельство, что 1-й взвод стрелял из французских пушек, 2-й — из английских, 4-я батарея крыла из русских, так что одновременно раздавалось три команды. После первых же очередей прицел начал увеличиваться и вообще создавалось впечатление, что наш огонь внес основательное расстройство в ряды красных. Генерал Туркул, появившийся незадолго перед этим, проехал вперед за гребень.

В самый разгар нашего огня, когда мы стреляли на прицеле 24–28 английских и когда противник, находившийся на льду Сиваша, не мог найти себе абсолютно никакого места укрытия и мог преследоваться снарядами еще на расстоянии 4–5 верст своего отхода, спереди раздался крик «Артиллерия, вперед!» Подобного рода крики, в особенности за Крымский период войны, хорошо были нам знакомы и повторялись в тех случаях, когда либо пехота неожиданно оказывалась в большой опасности (атака конницы, появление автоброневиков), либо артиллерия со своей позиции не замечала заманчивых и исчезающих целей. В данных условиях этот крик показался странным, и на этот единственный раз он оказался роковым и гибельным. Не ожидая приказаний с наблюдательного пункта, который был в нескольких десятках сажень впереди, и команды передавались голосом, орудия моментально начали сниматься с позиции и ринулись вперед. Последовавшие затем крики «Огонь!», «Куда?», «Кто приказал вперед?», «С передков!» — оставались без внимания, и через минуту мы на рысях перевалились вперед через бугор. Перед глазами открылась потрясающая картина: реденькая цепь 2-го батальона полковника Рязанцева, двигаясь вперед, приближалась к красным, которые отдельными, весьма солидными по численности, но расстроенными нашим огнем группами, находящимися в беспорядке, почти полукольцом окружали нашу цепь, состоящую из одного батальона полковника Рязанцева и насчитывающую около 130 человек, в то время как силы противника измерялись в 1500–2000 штыков. Единственное, что дало бы возможность избежать катастрофы — это непрерывный огонь наших 8 орудий по группам красных, шедших по льду и не могущих найти себе укрытие. С юга к красным приближался, но находился еще в полуверсте, 3-й батальон подполковника Потапова[235].

Ясно было видно, как из нашей цепи 2-го батальона отдельные люди бросились назад, цепь продолжала двигаться к красным, которые бегом выравнивались и, на ходу приводя себя в порядок, при полном молчании нашей артиллерии окружали нашу пехотную цепь. Среди нашей группы раздаются 2–3 возгласа: «Смотрите, наши сдаются», и к своему ужасу я вижу, как 2-й батальон бросает винтовки. Сразу же начинается весьма сильный ружейный огонь по нашей группе, раздается команда «с передков», и мы с дистанции полторы версты с открытой позиции открываем огонь по группе красных. Каждый снаряд, попадая в группу противника, заставляет красных бросаться в разные стороны, причем на месте, на льду остается лежать несколько человек. Часть красных устремляется против 3-го батальона и начинает теснить его, в то время как находящиеся перед нами группы начинают метаться. Интересно, но ни разу не видел, чтобы снаряд, попавший на лед, оставил после себя воронку с водой — так промерз Сиваш.

К сильному ружейному огню, от которого мы несем потери, присоединяется артиллерийский огонь (с закрытой позиции) батареи красных, перешедшей через Сиваш восточнее. Мы, не имея перед собой пехоты, вынуждены быстро отойти за бугор на закрытую позицию.

На горизонте, верстах в 6, показываются длинные колонны красных, идущие по отношению к нам облическим движением с северо-запада на юго-восток. В то время как мы снимались с позиции, ружейным огнем были ранены юнкер Негреев, ездовой Соляник и две лошади. В одном из орудий 4-й батареи почти сразу убивает четырех лошадей уносных, и пушка только на корне переваливает через бугор.

В это самое время 3-й батальон у хутора Тимохина попадает в весьма тяжелое положение. Теснимый красными, он принужден фланговым движением отходить в нашу сторону. Командир батальона подполковник Потапов падает тяжело раненным (его с трудом вытащили с поля сражения), часть батальона сдается, а часть, расстреливаемая огнем, устремляется в нашу сторону, причем весьма немногие выскакивают из этого дела. Таким образом, мы почти в момент оказываемся без пехоты. Так как на Перекопе шел бой, то оттуда на наш участок не могли выслать пехотных подкреплений, только часа через полтора к нам подошла батарея 1-го полка. Остатки нашей пехоты, вернее, одиночные пулеметы и отдельные стрелки, совместно с батарейными пулеметами образовали весьма жиденькое охранение наших батарей, которые своим интенсивным огнем остановили наступление красных в сторону Армянска и вели весьма солидный артиллерийский бой до наступления полной темноты. К сожалению, не располагая пехотой, мы не в состоянии были остановить продвижение красных на юг, в то время как хребет на линии Караджанай — экономия Тимохина мы удержали за собой полностью.

Небольшие группы кавалерии безуспешно пробовали атаковать нас в течение дня. Всех тревожил вопрос: где в данный момент находится конница Буденного? За вторую половину дня ранена сестра Колюбакина и убита одна лошадь.

В темноте отошли на восточную окраину Армянска.

Говорили, что 1-й полк должен выйти с Перекопского вала и совместно с долженствующей подойти сюда конницей Барбовича, которая должна сюда подойти, в течение ночи и утра отрезать и ликвидировать Чувашскую группу красных. Мы простояли часа два у крайних хат Армянска, но наша конница не появлялась. Стали говорить, что 1-й полк не пошел к Чувашскому полуострову, а только выслал туда разведку. Так как угадать намерения красных было трудно, можно было предположить, что частью сил они двинутся на Армянск, который оставался совершенно открытым с запада вследствие того, что предположенная операция ген. Туркула и ген. Барбовича не состоялась. Но, чтобы не быть застигнутыми врасплох, было выдвинуто несколько застав по почину артиллерии и состоявших из батарейных номеров пулеметов.

Около 12 часов ночи я зашел в дом, где помещалось управление бригады артиллерии с целью узнать обстановку. Но ничего не узнал, там готовились к ужину, и довольно спокойно накрывалось каждому по прибору из двух тарелок.

27.10.1920. Всё время стояли на улице, а в 2 ночи приказано было начать отход на Юшунь. Со всех сторон заскрипели повозки, и всё начало вытягиваться на дорогу к Юшуни.

Какой-то летчик догадался двигать аэроплан прямо по дороге с помощью пропеллера, то включая, то выключая мотор. Еще издали неслись крики: «в сторону», «аэроплану дорогу». Беда в том, что он продвигался со скоростью крупного шага лошади и всё время останавливался. Орудийные лошади шарахались в сторону, повозки чуть не переворачивались. Продолжалось это довольно долго, пока летчика не выругали со всех сторон и не перестали обращать на него внимание. Раз пять до Юшуни он то отставал от нас, то обгонял нас, тормозя движение всей колонны.

Перед наступлением рассвета подошли к укрепленной линии. После довольно долгого стояния, во время которого каждый норовил протолкнуться в единственную землянку, из которой кверху весьма заманчиво поднимался дымок, выяснилось, что позиции нашей и 4-й батареи будут тут же, у дороги Армянск — Юшунь. После короткой рекогносцировки местности мы стали почти непосредственно у дороги, у небольшого озерка. Получилось так, что мы оказались левее и несколько сзади позиционной 8-дюймовой батареи, причем заметно было, что это офицерам той батареи не понравилось. Они поговаривали, что своей частой стрельбой мы навлечем и на них, стоящих очень близко от нас, огонь неприятельских орудий.

Вскоре со стороны Воинки появился наш бронепоезд. Ему приказано было продвинуться к Армянску, посмотреть, занят ли уже противником Перекопский вал, погрузить оставшиеся на вокзале в Армянске снаряды (несколько ящиков) и прикрыть отход последних частей пехоты. Приблизительно через полтора часа бронепоезд вернулся и остановился на уровне батареи. Оказалось, что в Армянске на одной из улиц появилась группа конных, которая довольно спокойно приблизилась к бронепоезду, один из этой группы крикнул: «Начдив требует к себе комброда!» Командир бронепоезда «Георгий Победоносец» подполковник Сохранский[236] одел шинель и, поспешно соскочив, направился к конным. Приблизившись к ним и заметив что-то странное, он пытался броситься назад, но ему преградили дорогу. В этот момент в тендер паровоза попадает снаряд из стоящей где-то неподалеку пушки. (Эти конные были красными, которые вошли в Армянск вслед за нашими заставами, уже очистившими селение.) Бронепоезд, не дав даже пулеметной очереди по группе конных, на его глазах пленившей его командира, дал полный ход назад и, сопровождаемый не принесшим ему вреда огнем красной пушки, отошел к укрепленной линии. Команда чувствовала себя довольно сконфужено и всё время указывала на слабое давление пара и на образовавшуюся от попадания снаряда течь воды в тендере.

Всё время пропадают вещи с повозок. Сегодня наряду с пропажей целого ряда мешков с вещами уже тут, на линии окопов, в батарее обнаружена пропажа трех лошадей. Как их ухитрились украсть — прямо непостижимо.

В воздухе как-то неуютно, холодно, а при мысли, что спать придется тут же, без укрытия, так как за день ничего нельзя сделать толкового, тем более что никаких материалов нет, делается совсем грустно. Хороших наблюдательных пунктов нет, командир и старшие офицеры ругаются на выбор позиции; решили иметь два или больше наблюдательных пункта.

1-й и 2-й Дроздовские полки ушли в резерв в Юшунь, 3-й полк остался на позиции. Участок перед нами заняли Корниловцы. Вскоре начали появляться разъезды противника, а после полудня на горизонте появились крупные колонны красных, начавшие развертываться с целью атаковать нас. Через какой-нибудь час после этого по всему участку разгорелся бой. Красные, не щадя своих сил, под сильнейшим огнем, неудержимой лавиной продвигались к нам под прикрытием массового огня своей артиллерии. Довольно сильное впечатление на них, по словам полковника Слесаревского, производили разрывы наших тяжелых позиционных батарей, которые густой шапкой прикрывали разрывы наших легких орудий. Интересно отметить, что, как только пехота красных начала приближаться, бывшие на нашем участке в окопах Корниловцы начали вылезать из них и ложиться либо непосредственно перед окопом, либо сейчас же сзади них. На вопрос, зачем они это делают, они отвечали, что, во-первых, из окопов плохо видно вперед, а во-вторых, из них настолько неудобно вылезать, что если бы красные подошли вплотную, то просто невозможно было бы успеть выскочить. После нескольких выстрелов мое 4-е орудие перестало стрелять: испортилось стреляющее приспособление. На месте исправить его не удалось, так как сильно погнулась одна часть, и полковник Слесаревский отправил меня в селение Юшунь, чтобы исправить это в обозе 1-го разряда с помощью артиллерийского техника. Как мы ни бились, но ничего сделать не могли, а запасных частей не было.

Вскоре в Юшунь привезли шт. — капитана Зиновьева и поручика Воротнюка. Непосредственно около них разорвался 42-линейный снаряд, обоим совершенно оторвало головы, в нескольких местах поломало ноги и руки и повырывало куски тела. До темноты продолжался бой у укрепленной линии. Красные в некоторых местах временно подходили к самой проволоке, но потом их снова отбрасывали, а к ночи всё стихло. Батарея пришла в Юшунь уже совсем в темноте.

Нашему дивизиону приказано было ночью выступить в район Карповой Балки, там предполагается сосредоточить ударную группу с кавалерией для производства прорыва. Но комдив, сославшись на переутомление людей, отказался идти ночью, отложив переход на утро. Когда у полковника Слесаревского (он замещает Ягубова, последний командует дивизионом вместо Шеина) спросили, как хоронить Зиновьева и Воротнюка, он отвечал, что тела повезем с собой в Карпову Балку и там будем хоронить. А затем добавил: «Счастливые люди, для них уже не существует ни холод, ни голод, ни усталость, ни походы и бои». Видно, и он уже переутомился. Все-таки, по-моему, жизнь всегда лучше смерти, и физические недомогания и переутомления не должны заглушать этого чувства. В Юшуни тесно — завалились спать на полу.

28.10.1920. С утра начался бой впереди Юшуни. Пулеметный и ружейный огонь прямо сливались, это было сплошное клокотание. Легкие орудия стреляли беспрерывно. Огонь, по утверждению участников германской войны, не отличался по силе от бывших боев на мировом театре войны.

Во 2-м дивизионе со 2-м полком выступили в Карпову Балку. Генерал Туркул заболел, и во главе дивизии стал генерал Харжевский. Мне было приказано отправиться на базу дивизиона, привести пушку в порядок и вместе с продуктами вернуться в Карпову Балку. Со мной пошла еще пушка 4-й батареи с поручиком Пюжолем[237]. Усложняло наше движение то, что со мной шли две батарейные лошади, одна была ранена в ногу, а другая в живот. Шли через Дюрмен (в наст. время д. Максимовка), Джурчи (пгт. Первомайское), Кият-Орка (п. Упорное), Учевели-Орка (п. Пшеничное), где и остановились на ночлег. Со стороны укрепленных позиций был всё время слышен непрерывный гул орудий. За сравнительно недорогую плату мы плотно поели свинины и впервые за последние дни уснули на постелях.

29.10.1920. Утром двинулись дальше и, передвигаясь достаточно медленно, так как раненые лошади не давали возможности идти полным шагом, дошли до колонии Сашау. Жители настроены в достаточной степени тревожно, видно, что последние бои и оставление Перекопа, о чем сведения уже широко распространились даже в одиноко стоящих хуторах, создали возбужденное состояние.

Как выяснено потом, на этот день назначено было наступление в районе Карповой Балки с тем, чтобы, сделав прорыв красного фронта, бросить в него нашу конницу, которая должна разгромить противника перед собой, выйти в тыл Юшуньской группе красных, занять Армянский Базар и Перекоп, и таким образом ликвидировать все части противника, которые к этому времени успели втянуться в перешейки. Для этой операции к Карповой Балке подтягивались части: конный корпус генерала Барбовича, два полка Дроздовской дивизии (3-й остался в Юшуни) под командой генерала Харжевского, которому была подчинена дивизия генерала Андгуладзе, Донские части генерала Гусельщикова.

Ночь с 28-го на 29-е батарея провела у хутора Бема, где ночью хоронили почти без всяких обрядов убитых шт. — капитана Зиновьева и поручика Воротнюка.

На 6 утра было назначено наступление, к этому моменту конница генерала Барбовича должна была подтянуться к проволоке, чтобы сразу броситься в прорыв, как было уговорено на совещании старших начальников накануне. Наше наступление, в котором главный удар наносился 3-м батальоном 1-го Дроздовского полка, начало успешно развиваться, хотя очень многие уже не верили в возможность нанесения с нашей стороны стремительного удара; наши части были потрепаны, и дух уже несколько пошатнулся. И вот, несмотря на это, наши пошли рвать фронт довольно энергично и очень скоро потеснили красных. Было взято более 800 пленных, 2 орудия, как будто прорыв удавался, но кавалерии нашей видно не было, наступление наше начинало захлебываться.

Большевики, подтянув резервы, начали с двух сторон сжимать наших. Вскоре под давлением противника наши должны были начать отход, местами достаточно стремительный. Участники этого боя говорили мне, что за весь Крымский период они ни разу не видели, чтобы 1-й полк так быстро отходил. 1-я батарея, попав в тяжелое положение, бросает одно орудие. Захваченные пленные разбегаются. Два бронеавтомобиля противника устремляются к проходам и проскакивают к нам в тыл. Одно время они двигаются без стрельбы, их сначала принимают за своих до тех пор, пока они появляются настолько близко от нашей батареи, что на одном из них простым глазом можно прочесть название «Красный Крым». В тот момент, когда наши части, будучи прижаты к собственной проволоке (у красных позиции тоже были укреплены уже) на некоторых участках начинают оставлять линию окопов, сзади появляется идущая к нам кавалерия. Было около 8 с половиной утра. Конница помогает удерживать линию фронта, положение восстанавливается, но опоздание на 2 с половиной часа уже не дает возможности думать о выполнении операции с прорывом, так как момент упущен. Говорили, что некоторые войсковые начальники знали, что вопрос об эвакуации решен, и это обстоятельство сыграло свою психологическую роль. Развивая энергичное наступление, красные днем овладевают Юшуньской и Чонгарской позициями. На участке Карповой Балки они не продвинулись.

Около 17 часов был получен боевой приказ, по которому нужно было оторваться от противника и почти безостановочным переходом идти в назначенные для погрузки порты. Наша Дроздовская дивизия, согласно приказу, двинулась на юг, в направлении на Севастополь.

В этот день Главнокомандующий генерал Врангель отдал один из последних приказов на Русской земле: «Для выполнения долга перед Армией и населением сделано всё, что в пределах сил человеческих. Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье». Сделано всё, что в пределах сил человеческих… это не фраза, и сетовать можно только на непреодолимое стечение обстоятельств и злой рок.

30.10.1920. Ночью, около 2 часов, меня разбудил хозяин хаты и сообщил, что Юшунь оставлена и что красная конница углубляется в прорыв. Я растолкал крепко спящего поручика Пюжоля и сообщил, что нам остается немедленно двигаться дальше. У него от этого известия начали стучать зубы.

Часам к 9 утра мы были в с. Экибаш, где я сделал остановку, чтобы подкормить лошадей и поесть самим. Когда, еще ночью, мы проходили через ряд селений, где были расположены разные хозяйственные части, там появление наших орудий вызывало целый переполох. Несколько раз разбуженные и встревоженные полковники звали меня зайти и просили откровенно сообщить, почему дроздовские пушки оказались здесь.

Естественно, что нашу базу мы не застали на месте; еще версты за 3 до места ее стоянки в ночной тишине мы расслышали скрип телег и движение. Наши снялись и довольно поспешно двинулись на Сарабузы, поймать их хвост даже не удалось. Не имея карты этого района, я решил свернуть на главную дорогу, чтобы не блуждать по проселочным и узнать хоть что-нибудь более определенное.

У Сарабузы не без труда влился в общий поток отхода. В несколько рядов, стараясь обогнать друг друга, двигались повозки с имуществом и личным составом армии. По дороге уже валялись винтовки, патроны, кто-то даже догадался саженях в 30 поставить на бугорке пулемет, направив его в сторону дороги. Я подошел к нему, остановился и, увидев, что он в полной исправности, вынул замок, чтобы кто-либо при наступлении сумерек не мог бы испугать так легко отходящих. По железной дороге двигались переполненные поезда, на буферах и крышах были видны защитные шинели. Случайно поймал в колонне батарейную повозку с хлебом и пристегнул ее к себе. Какой-то ротмистр присоединился к нам, предварительно спросив, может ли хоть одна наша пушка пострелять, если нас атакуют зеленые. У него были яблоки, у меня хлеб, и мы решили, что до Севастополя на два дня и ночь едой мы обеспечены.

Часа в 4 дня нас обогнали на «форде» подполк. Гудим и мичман Мирович. Предлагали мне тут же бросить пушку и людей, сесть к ним в машину и катить в Симферополь. Там восстание, они должны будут принять участие в его подавлении и сразу же, еще сегодня, двинуться в Севастополь. Я сказал, что не могу бросить солдат на произвол судьбы и потому останусь с ними.

Верстах в 6 от Симферополя устроили остановку в стороне от дороги, в имении. Там никого уже не было. Какой-то прапорщик, разводивший от интендантства огород, начал говорить, что не понимает, почему мы отступаем, что сейчас командующим всеми Крымскими войсками назначен генерал Слащев, который уже проехал на фронт и остановит красных. После полуторачасового отдыха (кроме брынзы, мы ничего не достали) с трудом разбудил солдат, оставил раненых лошадей и двинулся на Симферополь. Проходил город ночью, на улицах зияли разбитые витрины. Днем из тюрьмы разбежалась часть арестантов, и это создало слухи о восстании. Во всяком случае, пока это не было ликвидировано, в городе был хаос и, естественно, грабежи. Теперь по всем улицам двигались повозки. Какой-то солдат, подойдя к моему орудию, передал мне сотню папирос.

31.10.1920. Без веселого чувства встретил наступление рассвета и восход солнца. Мы двигались безостановочно, местами с переменным аллюром, к Севастополю, где нас снова могло ожидать повторение Новороссийской катастрофы. Осознание этого отгоняло сон, но отнюдь не развлекало.

Начали говорить о том, что генерал Врангель издал приказ ничего не взрывать и не уничтожать при отходе, за исключением незначительной порчи железнодорожного пути, чтобы только задержать красных. Распространился слух, что вчера в районе Курман-Кемельчи конница красных весьма серьезно потрепала Марковцев, от которых будто бы остались весьма жалкие остатки. В нескольких верстах от Симферополя начали уже появляться брошенные и стоящие почти у краев дороги орудия. По дороге у крутых спусков на шоссе, а таких пришлось пройти два, образовались заторы. На одном из спусков больше чем на версту в несколько рядов стояли повозки с действительным имуществом и главным образом с самым фантастическим хламом. Какой-то генерал заведовал очередью и, весьма медленно устраивая просеивание, пускал вперед под гору по одной запряжке. А сзади на рысях всё время подбавлялись повозки и увеличивали хвост.

В Бахчисарае сделали небольшой привал, лошадей не удалось подкормить совершенно, а сами раздобыли по несколько небольших печений прямо из печки. Двинулись дальше, лошади начали уже сдавать. Примкнувший к нам вчера на своей тачанке ротмистр усиленно убеждал меня бросить пушку, впрячь орудийных лошадей в тачанку и на рысях идти в Севастополь, а то мы опоздаем. Я отчетливо сознавал всю бесполезность везти орудие до конца, но считал, что если батарея придет на пристань полностью, то у меня будет неловкое чувство, если я свою пушку брошу раньше, и потому категорически отказался следовать его и поручика Пюжоля советам.

Часов около 7 вечера мы дошли до Бельбека. В течение некоторого времени я колебался — идти прямо на северную сторону Севастополя (7 верст) или в город вокруг бухты (18 верст). В это время справа от дороги показалась батарея, она шла из Сарабузы прямым путем, минуя Симферополь. Полковник Слесаревский приказал мне испортить и тут же бросить орудие, а лошадей перепрячь в повозки. Свои пушки батарея бросила сразу за Сарабузами, и все желающие идти дальше верхом, переменным аллюром и на повозках двинулись прямо на Севастополь.

Мне передавали наши офицеры, что на привале, сразу после Сарабуз, был прочитан приказ генерала Врангеля о том, чтобы никого не задерживать. Довольно внушительная группа, среди которой были и офицеры, решила остаться. Батарея попортила пушки и, сведя к минимуму свой багаж, двинулась дальше. «Было жутко, — говорили мне наши офицеры, — когда мы двинулись уже без орудий в темноту ночи с 30-го на 31-е мимо угрюмо стоящей толпы остающихся и не только физически, но и духовно уже отделившихся от нас людей». «А что если бы эти переутомленные, озлобленные, бросившие наши ряды, но в тот момент полностью вооруженные люди, вздумали бы открыть огонь по уходящим или просто задержать их?» — говорил мне подполк. Егоров. Но они стояли молча, и только изредка было слышно невнятное бормотание — это отдельные люди из группы прощались друг с другом.

Переход поистине был исключительный: с вечера 29-го по вечер 31-го, за 52 часа, было пройдено 240 верст. Отдельные люди так выматывались, что прямо без сил опускались на дорогу, в особенности пехотные солдаты, которые не весь путь могли двигаться на повозках. Некоторые в изнеможении протягивали руки и просили подвезти их, но взять их было некуда, переход был почти без остановки, и лошади сильно подбились. Откуда-то появилось вино, я выпил больше бутылки, сел верхом на коренную лошадь из моего орудия, и мы все окружной дорогой двинулись на Севастополь. Лошади так голодны, что всё время рвут ветки с деревьев, хватают зубами мешки с мукой на повозках, прямо руки оторвали поводом.

Около 11 начали приближаться к городу, верстах в 4 от бухты нас встретил конный офицер и крикнул: «Дроздовцы — в Килен-бухту. Везде полный порядок». В ³/₄ версты от пристани пришлось остановиться, вся дорога была забита повозками, свернуть некуда, так как дорога идет по склону горы, справа — крутой подъем, а слева — обрыв. Большинство повозок уже выпряжено. Начали распрягаться и наши с тем, чтобы, двигаясь по тропинке слева, довезти до транспорта вещи и главным образом всё имеющееся на руках съестное. После того, как я два раза полетел вместе с лошадью под откос и чуть не сломал себе шею, я снял с нее седло и оголовье и пустил ее. Так же поступили почти все остальные, и пешком, всё время перекликаясь, чтобы не потерять друг друга в темноте между бесчисленными повозками, среди которых приходилось пробираться, двинулись к пристани.

Все мои вещи, как я сегодня выяснил, пропали. Мой денщик, остававшийся с батареей, сам родом крымский из Кара-Наймана, ночью удрал домой с повозкой и всеми вещами вместе с несколькими солдатами и лошадьми. Кроме нескольких смен белья у меня погибло там очень много газетных вырезок, журналов, прокламаций, как наших, так и большевистских, сводок, карт и пр. — весьма ценный, с моей точки зрения, материал по истории гражданской войны на юге России. Вместе с моим вестовым бежал фельдфебель батареи Луковников, перешедший к нам в 1918 г. от красных вместе с батареей, командиром которой он был. Их исчезновение было замечено только днем 30 числа. Теперь я не мог найти на повозке двух книг Сёрре по математике, которые были со мной, и после недолгих поисков махнул рукой, в этот момент мне всё было решительно безразлично.

Когда мы подошли к пристани, то меня странно-приятно поразило то, что она совсем свободна от повозок и там царит порядок. На трапе транспорта «Херсон», на который назначено было грузиться, стоял караул и, справившись, какая часть, пропустил нас с указанием, что артиллерия размещается в трюмах. Какая разница здесь и между посадкой в Новороссийске, где у транспорта, предназначенного для нас, нам было заявлено, что для нас мест нет.

Над городом виднелось слабое зарево потухающего пожара. Где-то недалеко расхищали склад с мясными консервами, консервированным молоком и вареньем. По бухте шныряли ялики, нагруженные этими продуктами. Со стороны города доносился обычный шум от движения. Изредка кое-где раздавались одиночные винтовочные выстрелы, и два раза, довольно коротко, протрещал пулемет. Нам отвели весьма ограниченное пространство в трюме, где нам пришлось сразу распределить между собой места. Я, как был в шинели, перетянутой поясом с патронами, с карабином на ремне, опустился на отведенную мне часть койки. Казалось, что силы подкосились, и что меня придавила усталость не только последнего перехода, но и всей этой сверхчеловеческой борьбы, в которую лично мною было вложено столько души, сил и порыва. Где-то недалеко на часах глухо пробило полночь.

1.11.1920. Воскресенье. Около 2 часов ночи мы отчалили и стали на внешнем рейде. Подготавливать суда для эвакуации начали дня за 4 до настоящего момента. Их опять-таки не сумели нагрузить достаточным количеством продуктов и самыми необходимыми предметами, хотя в Севастополе в складах было всё, и погрузить всё это не представляло особых трудностей, тем более что в городе всё время сохранялся порядок. Если бы Главнокомандующим был не генерал Врангель, а кто-либо другой, то, безусловно, всем не удалось бы погрузиться, и получилась бы катастрофа похуже Новороссийской. Исключительно генералу Врангелю мы обязаны за тот образцовый порядок, который сохранялся до конца. Сам Главнокомандующий до последнего момента находился тут же и следил за всем. Но одного человека мало, когда все окружающие заботятся только о себе. Мы остались без продуктов, хотя в одном из последних приказов Врангеля ясно говорилось, что идем мы в полную неизвестность и что нам в течение довольно долгого времени предстоит пробыть на воде, почему и приказано было запасаться продуктами. Из расспросов я выяснил, что на наш пароход зачем-то грузили старые винтовки под германский патрон, в громадном большинстве случаев совершенно неисправные, без затворов, и прочий хлам, а о необходимом не позаботились. Всевозможные консервы расхищались на глазах, а на пароход их попало крайне мало, даже доставленные туда там разворовывались. До отхода парохода с пристани офицеры 4-й батареи наняли ялик, съездили в таможню и привезли оттуда довольно приличное количество консервированного мяса, молока, варенья, пикулей, английского табаку, папирос, шоколада и пр. С ними ездил нашей батареи полковник Гриневич, который почему-то никому из нас не сказал о том, что в таможне всё это можно достать. Правда, в тот момент почти все наши офицеры спали, но разбудить, я думаю, было нетрудно. 4-я батарея распределила всё между всеми офицерами, а Николай Николаевич достал всё исключительно для себя.

Около 13 часов на пароходе еще раз было объявлено, что никого, согласно приказу Главнокомандующего, задерживать не собираются и что желающие остаться могут сгрузиться. Подошла баржа, и некоторые стали высаживаться. Всего с нашего парохода ушло больше 100 человек, среди которых были и офицеры. Эта же баржа привезла с берега желающих ехать, но почему-то не поспевших вчера попасть на погрузку. В городе, по их словам, уже организовалась местная большевистская власть.

Часов около 15 генерал Врангель на катере объехал все стоявшие на рейде суда, благодарил за службу до конца и указывал на то, что мы идем на новые страдания и лишения, в полную неизвестность. Из города уже доносилась пулеметная и ружейная стрельба. Врангель еще раз подъехал к берегу, там, около пристани, кто-то выстрелил, но Главнокомандующий, стоя во весь рост, на катере причалил, попрощался с остающимися и отправился на крейсер «Генерал Корнилов». Всюду Врангеля восторженно приветствовали криками «ура». Видно было, что несмотря на эту катастрофу, все его продолжают обожать, боготворить и верить в него. На него возлагаются все надежды, только на него и рассчитывают. Совсем не то, что было после Новороссийска с Деникиным, престиж которого сразу упал после падения Новороссийска. Последнего везде ругали, позволяли себе насмешливо говорить про него «Антон Иванович», «Антоша» и т. п. Про генерала Врангеля никто не осмелится сказать что-либо подобное. Это действительно храбрый воин, хороший командующий, умеющий как-то особенно действовать на войска, и порядочный, честный гражданин. Таково мнение всех.

Сразу после объезда генерала Врангеля начали уходить транспорты. Нашему «Херсону» пришлось задержаться, так как на него хотели погрузить с баржи еще около 500 человек, несмотря на протест капитана. У нас всё было забито, ехало свыше 7000 человек (наша дивизия, Марковская дивизия, много отдельных команд, позиционные батареи, часть Самурцев, Кубанцев и кавалеристов по «кусочку», команды некоторых бронепоездов, штаб корпуса и пр.). На фронте народу в дивизиях было немного, а тут всё явилось в сильно разросшемся виде. Много народу, как оказывается, сидело в разных хозяйственных частях и учреждениях, а под конец они решили вспомнить, что входили в состав Дроздовской или иной дивизии, и присоединились к строевым частям. По предварительному подсчету, чинов в нашей дивизии набралось до 3500 человек. В результате нашему транспорту пришлось взять на буксир пароходик «Тайфун» и еще баржу. 100 человек Алексеевцев никуда не могли попасть, всюду было заполнено, и всюду им отказывали в погрузке до тех пор, пока сам Главнокомандующий не приказал генералу Кутепову принять их на «Саратов», где находился Кутепов со своим штабом. Последний, со свойственной ему грубостью и суровостью, дал этим ста Алексеевцам 10 минут на погрузку и приказал им все вещи выбросить в море. Приехавший с берега на наш транспорт офицер сообщил, что Севастополь уже занят красной конницей и что пьяные кавалеристы расстреливают на пристани оставшихся людей.

Около 20 часов наконец-то и мы двинулись (чуть ли не последними), и скоро огни Севастополя исчезли вдали. Никаких особых мыслей не возникло у меня в голове в этот момент, когда мы распрощались с Россией, должно быть, на не очень короткое время. Чувствовалась усталость, и только она и давала о себе знать. О том, что предстоит, как-то не хотелось думать. Что бы там ни было, но остаться в большевистской России никогда бы не согласился. Говорят, что еще не выяснено, какие из держав согласятся нас принять. Шли мы под французским и русским флагами. Говорят, что французы протестовали против русского флага, но генерал Врангель будто бы им ответил, что пока мы существуем как армия, то у нас есть своя честь и что Андреевского флага мы поэтому не снимем.